Брендон Сандерсон 
Убийца Войн

Убийца Войн – 1

http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=28323019
«Брендон Сандерсон. Убийца Войн»: Азбука, Азбука-Аттикус; Санкт-Петербург; 2018
ISBN 978-5-389-14336-4
Аннотация

Среди причудливых миров Космера есть один, где правят странные боги – ожившие мертвецы, или возвращенные. Прекрасные и молодые, они бессмертны и не помнят прошлой жизни. Для поддержания жизни им нужен дох – неуловимая субстанция, которая наполняет мир красками и обостряет чувства. Дох есть у каждого человека; боги предпочитают забирать его у детей. Таковы порядки в Халландрене – государстве, погрязшем в роскоши и распутстве. Там правит таинственный Бог-король. Он много лет не знал войн, но скоро все должно измениться. Кто-то разжигает конфликт, стремясь столкнуть Халландрен с холодным горным Ид рисом, что неизбежно повлечет за собой Панвойну. Мир можно спасти, если заключить брак между Богом-королем и идрийской принцессой Вивенной. Но в Халландрен отправляется не она. И вряд ли удастся избежать кровопролития, если не вмешается таинственный и легендарный Убийца Войн.

Брендон Сандерсон
Убийца Войн

Эмили, сказавшей «да» 

Brandon Sanderson
WARBREAKER
Copyright © Dragonsteel Entertainment, LLC 2009

© А. Смирнов, перевод, 2017
© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017
Издательство АЗБУКА®

* * *

У Сандерсона выдающиеся героини и герои, особенно Вашер, чьи особые отношения с разумным мечом полны зловещего сарказма. Эти трехмерные персонажи раскрывают для нас секреты жизни после смерти, самопознания и предназначения, политики и магии. Сандерсон предлагает нам не только яркий мир и оригинальное общество, но и сюжет, изобилующий неожиданными поворотами… Все, кому хочется свежей и необычной фэнтези, будут в восторге.
Майкл Муркок 

Снова Сандерсон демонстрирует свое умение разворачивать большие и сложные темы и одновременно создавать достоверных героев. А еще он искусно строит красочный, дышащий магией мир… Любителям фэнтези здесь есть что почитать.
Library Journal 

Безусловно, Сандерсон – мастер создавать эпические сюжеты, великолепные миры и сильных героинь.
Booklist 

В высшей степени увлекательный роман от автора знаменитой трилогии «Рожденный туманом». Как и ожидалось, миропостроение выше всяческих похвал. А еще очень продуманная система магии и религии. Настоятельно рекомендуем любителям эпической фэнтези.
RT Book Reviews 

* * *

Пролог

«Умора, как часто все у меня начинается с каталажки», – подумал Вашер.
Пересмеиваясь между собой, стражники с лязгом захлопнули дверь камеры. Вашер встал, отряхнулся и, морщась, повращал плечами. Нижняя половина двери была из толстого дерева, а верхняя – зарешечена, и он увидел, как трое тюремщиков открыли его вместительную котомку и принялись рыться в пожитках.
Один перехватил его взгляд. Здоровенный кабан с бритой наголо головой и в грязном мундире, на котором едва проступали некогда яркие – желтые и синие – цвета городской стражи Т’Телира.
«Яркие краски, – подумал Вашер. – Придется к ним снова привыкнуть».
В любой другой стране веселенькая желто-синяя расцветка солдатской формы показалась бы дикой. Однако он находился в Халландрене – в краю возвращенных богов, безжизненных слуг, биохроматических изысканий и, разумеется, красок.
Тюремщик-амбал лениво приблизился к двери камеры, предоставив друзьям развлекаться имуществом Вашера. Смерил его взглядом.
– Говорят, ты крутой, – сказал он.
Вашер не ответил.
– Трактирщик гонит, что при разборке ты уложил человек двадцать. – Стражник поскреб подбородок. – Мне ты таким крутым не кажешься. Короче, ты зря засветил жрецу. Остальные-то переночуют под замком, а тебя, бесцветный козлина, подвесят!
Вашер отвернулся. Его камера была удобна, хотя и убога. Свет проникал через узкий проем в верхней части одной стены. Сами каменные стены сочились влагой и поросли мхом, в углу гнила куча грязной соломы.
– Что, язык проглотил? – ощерился страж, подступая еще ближе к двери.
Цвета его мундира стали ярче, как будто улучшилось освещение. Перемена была небольшой. У Вашера осталось мало дохов, и его аура слабо влияла на окружающие цвета. Страж не заметил перемен – как и там, в кабаке, когда со своими громилами поднял Вашера с пола и зашвырнул в скотовозку.
– Эй! – подал голос стражник, рывшийся в котомке Вашера. – А это что?
Вашер всегда находил занятным, что люди, ведающие тюрьмами, обычно ничем не лучше тех, кого они караулят. Возможно, так и было задумано. Общество, похоже, не заботило, где именно пребывают такого рода субъекты – вне камер или внутри оных; главное – подальше от более честных людей.
Если таковые существуют.
Стражник извлек из котомки продолговатый предмет, закутанный в белое полотно. Развернул и присвистнул при виде длинного узкого меча в серебряных ножнах. С рукоятью черной как ночь.
Старший всмотрелся в Вашера, прикидывая, не из благородных ли этот тип. Хотя в Халландрене аристократии не водилось, во многих соседних королевствах имелись и лорды, и леди. Но разве лорд облачится в бурый дырявый плащ? Разве лорд будет расхаживать небритым, в сапогах, истоптанных за многие годы пешей ходьбы, да с синяками, которых нахватался в пьяной драке? Стражник отвернулся в уверенности, что Вашер не аристократ.
Он был прав. И в то же время ошибся.
– Дай-ка взглянуть, – потребовал старший и взял меч.
Он крякнул, откровенно удивленный весом оружия. Повернул и заметил застежку, которая крепила ножны к рукояти, не позволяя извлечь клинок. Он расстегнул ее.
Краски стали насыщеннее. Не ярче – не такими, как жилет стражника, когда тот приблизился к Вашеру. Они сделались гуще. Темнее. Красное обернулось бордовым. Желтое уплотнилось до золота. Голубое приобрело цвет морской волны.
– Осторожно, приятель, – кротко предупредил Вашер. – Этот меч бывает опасен.
Стражник поднял глаза. Все было спокойно. Тогда он фыркнул и двинулся прочь от камеры Вашера, не выпуская меча. Остальные двое понесли следом суму Вашера и дошли до караульного помещения в конце коридора.
Хлопнула дверь. Вашер тотчас встал на колени перед кучей соломы, набрал пучок покрепче. Надергал ниток из плаща – подол уж истрепался – и сплел человечка дюйма три ростом, с лохматыми ручками и ножками. Выдрав из брови волосок, он приложил его к голове куклы и вытянул из сапога алый шейный платок.
Затем Вашер дохнул.
Нечто выплыло из него, пыхнуло в воздух – прозрачное, но блескучее, как маслянистые разводы на воде в лучах солнца. Вашер почувствовал, как он исторгся – биохроматический дох, по выражению ученых. Большинство называло его просто дохом. По крайней мере, так бывало обычно. Один человек – один дох.
У Вашера было около пятидесяти дохов – только для первого повышения. Обладая столь малым и помня, чем владел когда-то, он ощутил себя нищим, но многие сочли бы пятьдесят дохов несметным богатством. Увы, но даже пробуждение фигурки из органического материала с фокусировкой волоском – частичкой себя – отняло добрую половину его дохов.
Соломенное чучелко дрогнуло, впитывая дох. Алый платок в руке Вашера наполовину стал серым. Вашер нагнулся, воображая желаемые действия фигурки, и завершил первый этап процесса, отдав команду.
– Забери ключи, – велел он.
Соломенное чучелко встало и вскинуло на Вашера единственную бровь.
Вашер указал на караульное помещение. Оттуда донеслись удивленные возгласы.
«Времени в обрез», – подумал он.
Соломенный малютка пробежал по полу, подпрыгнул, протиснулся меж прутьев. Вашер снял плащ и расстелил на полу. Получились идеальные очертания человеческой фигуры: прорехи соответствовали шрамам на теле Вашера, проделанные в капюшоне дыры – его глазам. Чем больше предмет напоминал человека, тем меньше дохов расходовалось на пробуждение.
Вашер склонился, стараясь не думать о временах, когда ему хватало дохов, чтобы пробуждать, не заботясь о форме и фокусе. Сейчас положение изменилось. Морщась, он выдернул клок волос и рассыпал по капюшону.
Еще один дох.
На этом дохи кончились. Без них – плащ дрожит, платок вконец обесцвечивается – Вашер почувствовал себя… более тусклым. Потеря доха несмертельна. Сказать по правде, те лишние дохи, которыми воспользовался Вашер, когда-то принадлежали другим людям. Они их ему отдали. Но иначе, конечно, и быть не могло. Дох нельзя забрать силой.
Отсутствие доха изменило его всерьез. Краски померкли. Он не чувствовал людской суеты в раскинувшемся над темницей городе – лишился связи, которую всегда считал неизменной и неотъемлемой. Обычно интуитивная настороженность по отношению к окружающим – та, что предупреждает шепотом в полусне, когда в комнату кто-то входит, – была у Вашера в пятьдесят раз острее, чем у большинства.
А теперь она сгинула. Всосавшись в плащ и соломенное чучелко, наделила их силой.
Плащ пошевелился. Вашер нагнулся.
– Защищай меня, – скомандовал он, и плащ замер. Вашер выпрямился и надел его снова.
Соломенная фигурка вернулась к окну и приволокла большое кольцо с ключами. Ножки чучелка испачкались в крови. И алая кровь сейчас казалась Вашеру невыносимо блеклой.
Он взял ключи.
– Спасибо, – сказал. Он всегда их благодарил. Зачем и почему – неизвестно, особенно с учетом дальнейшего. – Твой дох – ко мне, – скомандовал он, дотронувшись до груди соломенного человечка.
Тот мигом опрокинулся за дверь, лишившись жизни, а Вашер вернул свой дох. Привычное чувство бдительности восстановилось – осознание сопричастности, встроенности. Забрать же дох назад он смог лишь потому, что сам пробудил это создание – вообще, такого рода пробуждения редко бывали стойкими. Он использовал свой дох как резерв – сперва поделился, потом вернул.
По сравнению с прежним достоянием двадцати пяти дохов было смехотворно мало. Но по сравнению с ничем – бесконечно много. Он удовлетворенно поежился.
Вопли, доносившиеся из караульного помещения, оборвались. В темнице воцарилась тишина. Нельзя стоять столбом.
Просунув руку за прутья, Вашер отпер ключами камеру. Он распахнул толстую дверь и выскочил в коридор, оставив чучелко валяться на полу. В караулку не пошел и к выходу, который за ней находился, – тоже; взамен он повернул на юг и начал углубляться в тюрьму.
Это была самая ненадежная часть плана. Найти таверну, завсегдатаями которой слыли жрецы Радужных тонов, было достаточно просто. Ввязаться в драку и врезать такому святоше – не труднее. В Халландрене крайне серьезно относились к духовенству, и Вашер заработал не обычное заточение в местную кутузку, а путешествие в темницы Бога-короля.
Зная нравы тамошних тюремщиков, он очень ловко смекнул, что они попытаются извлечь Ночного Хищника и отвлекутся, а он тем временем добудет ключи.
Но дальше предстояло непредсказуемое.
Вашер остановился, пробужденный плащ колыхался. Опознать нужную камеру оказалось легко, благо ее солидно окружили обесцвеченным камнем – тускло-серыми были и стены, и двери. В таких-то местах пробуждающих и держали, ибо нет цвета – нет пробуждения. Вашер подошел к двери, глянул сквозь прутья. Голый, в цепях, под потолком висел человек. Для зрения Вашера он был окрашен ярко: кожа – чистый коричневый цвет, следы побоев – синие и фиолетовые пятна.
Узнику вставили кляп. Еще одна мера предосторожности. Нужны три вещи, чтобы пробуждать: дох, цвет и команда. Иные называли их обертонами и оттенками. Радужные тона, взаимосвязь цвета и звука. Команду полагалось произнести ясно и четко на родном языке пробуждающего. Малейшее заикание, ничтожный сбой в произношении – и пробуждению не бывать. Дох исторгнется, но объект не сможет действовать.
Вашер отпер дверь украденными ключами и вошел в камеру. Когда он приблизился, аура узника резко подчеркнула окружающие цвета. Столь мощную ауру заметил бы любой, хотя достигшему первого повышения такое далось намного легче.
Это была не самая сильная биохроматическая аура на памяти Вашера – те, другие, принадлежали возвращенным, считавшимся здесь, в Халландрене, богами. И все-таки биохрома узника производила сильное впечатление и была гораздо мощнее, чем у самого Вашера. В узнике заключалось много дохов. Сотни сотен.
Человек качнулся в оковах, изучая Вашера. Запечатанные губы кровоточили от обезвоживания. Помедлив секунду, Вашер выдернул кляп.
– Ты, – прошептал узник и глухо закашлялся. – Ты пришел меня освободить?
– Нет, Вахр, – тихо ответил Вашер. – Я пришел тебя убить.
Вахр всхрапнул. Заточение стало для него суровым испытанием. При их последней с Вашером встрече он был дороден. Судя по истощенному телу, его уже какое-то время не кормили. Порезы, кровоподтеки и ожоги были свежими.
Пытки и затравленный взгляд Вахра, под глазами которого набрякли темные мешки, выдали горькую правду. Дох можно было передать лишь добровольной, целенаправленной командой. Но к ней можно подстегнуть.
– Значит, – прокаркал Вахр, – ты осуждаешь меня, как все.
– Твой неудачный мятеж меня не касается. Мне нужен только твой дох.
– Тебе и всему халландренскому двору.
– Да. Но ты не собираешься отдавать его возвращенным. Ты расплатишься им со мной за твое убийство.
– Та еще сделка. – Голос как бы опреснился – утечка эмоций: то, чего Вашер не заметил, когда годами раньше простился с Вахром.
«Странно, – подумал Вашер, – что в самом конце я все-таки нахожу в нас нечто общее».
Вашер держался в безопасном удалении от Вахра. Теперь, обретши голос, тот мог отдать команду. Но он не соприкасался ни с чем, кроме железных цепей, а пробудить металл очень трудно. Тот никогда не оживал и был далек от человеческих очертаний. Лично Вашеру даже при полной силе удавалось лишь считаные разы пробудить металл. Конечно, некоторые сильнейшие пробуждающие умели оживлять предметы на расстоянии. Но это требовало девятого повышения. Такой уймы дохов не было даже у Вахра. По сути, Вашер знал лишь одного такого: Бога-короля.
Поэтому Вашеру, пожалуй, ничто не грозило. Вахр был богат дохами, но пробуждать ему было нечего. Вашер обошел закованного в цепи, затрудняясь выразить хоть какое-то сочувствие. Вахр получил по заслугам. Однако жрецы не дадут ему умереть с таким солидным запасом дохов: умрет – и дохов не станет. Они исчезнут. Необратимо и навсегда.
Упустить такое сокровище не позволяло себе даже правительство Халландрена с его крайне строгими законами о покупке и передаче дохов. Оно жаждало их до того алчно, что воздерживалось от казни опасного преступника. Потом оно проклянет себя за столь убогую охрану Вахра.
Но и Вашер, в конце концов, два года ждал подходящей возможности.
– Итак? – спросил Вахр.
– Отдай мне дох, Вахр, – шагнул вперед Вашер.
Тот фыркнул.
– Сомневаюсь, что ты искуснее палачей Бога-короля, а я продержался против них уже две недели.
– Ты бы удивился. Но это не важно. Ты всяко отдашь мне дох. Ты знаешь, что у тебя только два пути: передать его либо мне, либо им.
Вахр, подвешенный за кисти, медленно вращался. Молча.
– У тебя маловато времени на размышления, – заметил Вашер. – Мертвых стражников могут обнаружить в любую секунду. Объявят тревогу. Я уйду, а тебя обязательно продолжат пытать, и ты точно сломаешься. Затем вся мощь, которую ты накопил, достанется тем самым людям, кого ты призывал уничтожить.
Вахр уставился в пол. Вашер дал ему еще чуток повисеть – пусть до него дойдет суровая действительность. Наконец Вахр поднял взгляд на Вашера.
– Та… вещь, с которой ты ходишь. Она здесь, в городе?
Вашер кивнул.
– Я слышал крики. Это из-за нее?
Снова кивок.
– Как долго ты пробудешь в Т’Телире?
– Какое-то время. Может быть, год.
– Ты используешь дох против них?
– Чем я займусь – мое дело, Вахр. Ты соглашаешься или нет? Быстрая смерть в обмен на дохи. Это я тебе обещаю. Твоим врагам они не достанутся.
Вахр замолчал.
– Забирай, – прошептал он в итоге.
Вашер возложил на чело Вахра ладонь, стараясь не коснуться узника одеждой, дабы Вахр не приобрел для пробуждения цвет.
Вахр не шелохнулся. Он словно оцепенел. Затем, когда Вашер уже заволновался, не передумал ли узник, Вахр дохнул. Краски хлынули из него. Прекрасная Радуга – аура, которая сохраняла его величие вопреки оковам и ранам. Она вытекла изо рта и мерцающим туманом повисла в воздухе. Вашер закрыл глаза и вобрал ее.
– Моя жизнь – к твоей, – скомандовал Вахр с ноткой отчаяния. – Мой дох – стань твоим.
Дох перетек в Вашера, и все вокруг ожило. Бурый цвет плаща насытился, сделался гуще. Кровь на полу предстала ослепительно-красной, как пламень. Даже кожа Вахра выглядела шедевром живописи: густо-черные волосы, ультрамариновые синяки и ярко-алые порезы. Вашер уже много лет не ощущал такой… жизни.
Его захлестнуло, и он задохнулся, валясь на колени; ему пришлось выставить руку и упереться в каменный пол, чтобы не опрокинуться. «Как же я жил без этого?»
Он понимал, что на самом деле его чувства несовершенны, но стал таким зорким! Более восприимчивым к красоте ощущения. Камень восхитил его своей грубостью. А шум ветра за узким тюремным оконцем? Неужто он всегда был таким мелодичным? Как он не замечал?
– Покончи со своей частью сделки, – потребовал Вахр.
Вашер оценил тональность его голоса, красоту каждой нотки, их близость к гармонии. Вашер обрел идеальный слух. Дар каждому, кто достиг второго повышения. Недурно обзавестись этим заново.
Конечно, Вашер мог при желании в любую минуту достичь пятого повышения. Пришлось бы принести определенные жертвы, а этого он не хотел. И потому он заставлял себя действовать по старинке, собирая дохи людей вроде Вахра.
Вашер выпрямился, извлек использованный ранее бесцветный платок. Набросил его на плечо Вахру, затем дохнул.
Он не потрудился придать платку человеческие очертания и не настроил фокус ни волоском, ни кожей, – правда, ему пришлось извлечь из сорочки цвет.
Вашер посмотрел в безнадежные глаза Вахра.
– Души вещи, – скомандовал Вашер, коснувшись пальцами трепещущего платка.
Тот немедленно дернулся, высосав большое – ныне, впрочем, несообразное – количество доха. Платок проворно обвился вокруг шеи Вахра и начал затягиваться, удушая его. Вахр не сопротивлялся и не пытался вздохнуть, только с ненавистью смотрел на Вашера, пока не выпучил глаза и не умер.
Ненависть. В свое время Вашер наелся ею досыта. Он быстро вернул из платка дох и оставил Вахра качаться под потолком. Вашер тихо прошел по тюрьме, дивясь цветам дерева и камня. Пройдя немного, он заметил в коридоре новый цвет. Красный.
Он обогнул лужу крови, которая натекла сквозь наклонный пол, и вошел в караульное помещение. Трое стражников были мертвы. Один сидел на стуле. Ночной Хищник, большей частью остававшийся в ножнах, пронзил ему грудь. За серебряными ножнами примерно на дюйм виднелся черный клинок.
Вашер аккуратно дослал оружие в ножны. Застегнул застежку.
«Я сегодня молодец», – произнес в голове голос.
Вашер не ответил мечу.
«Я всех убил, – продолжил Ночной Хищник. – Ты мной гордишься?»
Вашер поднял оружие, привык к его необычному весу и оставил в одной руке. Забрал и повесил на плечо свою суму.
«Я знал, что ты впечатлишься», – удовлетворенно сказал Ночной Хищник.

1

Быть незначительной крайне выгодно.
Вообще говоря, по меркам многих, Сири сложно назвать незначительной. Все-таки королевская дочь. К счастью, детей у отца было четверо, а семнадцатилетняя Сири – младшая. Фафен, третья по старшинству, исполнила семейный долг и стала монахиней. Выше Фафен стоял Риджер, старший сын и наследник престола.
И оставалась Вивенна. Спускаясь по дорожке обратно к городу, Сири вздохнула. Вивенна, первеница, была… Вивенной. Тут и добавить нечего. Царственная красавица, совершенство во всех отношениях. Обрученная с богом… Так или иначе, а Сири, как четвертый ребенок, оказалась не у дел. Вивенне и Риджеру пришлось сосредоточиться на учебе, Фафен занималась своей работой на пажитях и в домах, но Сири, будучи малозначимой, могла от всего отвертеться и часами пропадать невесть где.
Конечно, это замечали, и да, она попадала в переделки. Но даже отцу приходилось признать, что ее исчезновения не причиняли больших неудобств. Город прекрасно обходился без Сири, – сказать по совести, без нее было даже чуть лучше.
Маловажность. Для кого-то она огорчительна, но для Сири стала благословением.
Она улыбалась, вступая собственно в город, и неизбежно притягивала взгляды. Хотя Бевалис официально являлся столицей Идриса, он не был настолько велик, чтобы все его жители не знали Сири в лицо. Судя по речам прохожих шатунов, ее город недотягивал и до села по сравнению с огромными метрополисами других государств.
А ей он нравился даже с грязными улицами, соломенными хижинами и унылыми, но прочными каменными стенами. Женщины, бегающие за гусями, мужчины, погоняющие ослов с весенней рассадой, и дети, ведущие овец на пастбище. В больших городах – Ксаке, Гудресе, а то и в ужасном Халландрене – встречались экзотические пейзажи, зато их наполняли безликие, горластые, напористые толпы и спесивая знать. Сири такое было не по душе, ей даже Бевалис казался слишком шумным.
«И все-таки, – подумала она, взглянув на свое простецкое серое платье, – цветов там больше, в тех городах. Бьюсь об заклад. Вот бы их увидеть».
Шевелюрой ей больше не выделиться. В полях, где Сири неизменно охватывала радость, длинные локоны, как всегда, посветлели и превратили ее в блондинку. Она сосредоточилась, пытаясь их укротить, но сумела довести цвет лишь до тускло-каштанового. Стоило ей отвлечься – и вот они уже прежние, какими были всегда. У нее плохо получалось управлять ими. То ли дело Вивенна.
В городе за ней увязалась орава малышей. Сири улыбалась, притворяясь, будто не обращает внимания на детей, пока один не осмелел достаточно, чтобы забежать вперед и дернуть ее за платье. Тогда она с улыбкой повернулась. Они ответили суровыми взглядами. Идрийских детей с малых лет приучали не позориться бурными эмоциями. Острийские догмы не усматривали в чувствах ничего дурного, однако привлекать к себе ими внимание не полагалось.
Сири не отличалась особенным благочестием. Она рассуждала, что не ее вина, если Остр создал ее непокорной. Дети терпеливо дождались, когда Сири вынет из фартука несколько цветков, и широко распахнули глаза, таращась на буйные краски. Три цветка были синими, один – желтым.
Цветы ярко выделялись на фоне подчеркнуто серых городских улиц. Ни капли краски – разве что на коже или в глазах. Камни отмыли добела, одежду обесцветили до серой и бурой. Делалось все, чтобы не допустить красок.
Ибо без цвета не будет и пробуждающих.
Девчушка, которая тянула Сири за подол, в конце концов зажала в ручонке цветы и бросилась прочь, а вся ватага устремилась за ней. Сири перехватила неодобрительные взгляды прохожих. Правда, никто не сказал ей ни слова. Есть свои плюсы в том, чтобы быть принцессой, хоть и маловажной.
Она продолжила путь к дворцу – невысокому одноэтажному зданию с просторным, плотно утрамбованным земляным двором. Избегая собравшихся во дворе крикливых толп, Сири обогнула дом и вошла через кухню. Как только дверь отворилась, Мэб, главная стряпуха, перестала петь и смерила взглядом Сири.
– Отец тебя ищет, дитя, – сообщила Мэб, отвернулась и, мыча под нос что-то невнятное, набросилась на груду луковиц.
– Подозреваю, что да. – Сири подошла к котлу, понюхала. Запах был мирный и пресный, картофельный.
– Снова бродила на холмах? Готова поспорить, что прогуляла уроки.
Сири с улыбкой извлекла еще один ярко-желтый цветок и повертела его в пальцах.
Мэб закатила глаза:
– И снова, наверное, портила городскую молодежь. Честное слово, девочка, в твоем возрасте уже поздно забавляться такими вещами. Отец тебе скажет пару ласковых слов за то, что отлыниваешь от обязанностей.
– Люблю слова, – сказала Сири. – А когда отец злится, всегда узнаю новые. Я ведь не должна пренебрегать образованием?
Мэб фыркнула, нарезая соленые огурцы.
– Серьезно, Мэб, – продолжила Сири, вертя цветок и чувствуя, как ее волосы чуть рыжеют. – Я не понимаю, в чем незадача. Остр сотворил цветы, так? Он их раскрасил, значит они не могут быть злом. Во имя всего святого, ведь мы зовем его богом красок.
– Цветы не зло при условии, что остаются там, где Остр их посадил, – возразила Мэб, добавляя в стряпню пряную траву. – Нам нельзя возвеличиваться за счет красот Остра.
– От цветка я важнее не становлюсь.
– Да неужели? – спросила Мэб, ссыпая траву, огурцы и лук в кипящий котел. Она постучала по нему ножом, прислушалась, кивнула и полезла под стойку за новой порцией овощей. – Скажи кому другому, только не мне, – продолжила она оттуда, и голос ее зазвучал приглушенно. – Ты правда думаешь, что не притягиваешь к себе внимание, когда расхаживаешь по городу с цветком?
– Это только потому, что город такой унылый. Будь вокруг хоть немного красок, цветка никто бы и не заметил.
Мэб выбралась из-под стойки с ящиком всевозможных клубней.
– Ты хочешь, чтобы здесь все разукрасили, как в Халландрене? Может, начнем приглашать пробуждающих? Как ты на это смотришь? Когда какой-нибудь дьявол будет высасывать из детей души, душить людей их собственной одеждой? Поднимать из могил покойников и привлекать к дешевому труду? Приносить в жертву женщин на нечестивых алтарях?
Сири почувствовала, что от страха у нее чуть побелели волосы. «Прекратить!» – подумала она. Но волосы были себе на уме и отзывались на внутреннее состояние.
– Про жертвенных дев – это пустая болтовня, – сказала Сири. – На самом деле там ничего подобного не бывает.
– Болтают не зря.
– Да, старухи зимой у камина. По-моему, нам нечего бояться. Пусть в Халландрене делают что хотят. Меня это устраивает, лишь бы нас не трогали.
Мэб шинковала клубни, не поднимая глаз.
– Мэб, есть договор, – напомнила Сири. – Отец и Вивенна позаботятся о нашей безопасности, и Халландрен оставит нас в покое.
– А если нет?
– Оставит. Тебе нечего бояться.
– У них и войска лучше, – заметила Мэб, не поднимая глаз и продолжая шинковать, – и сталь, и больше еды, и эти… вещи. Вот народ и беспокоится. Ты, может быть, и нет, а люди разумные…
Слова стряпухи было трудно пропустить мимо ушей. Мудрость Мэб не ограничивалась приправами и супами, но и нервничала она часто попусту.
– Мэб, ты напрасно беспокоишься. Вот увидишь.
– Я говорю одно: принцесса выбрала неудачное время, чтобы бегать с цветами, выделяться и гневить Остра.
Сири вздохнула.
– Ладно, – сказала она, бросая последний цветок в сотейник, – теперь мы выделимся скопом.
Мэб замерла, затем закатила глаза, шинкуя корешок.
– Должно быть, это был ванавель?
– Конечно, – ответила Сири, принюхиваясь к пару. – Не буду же я портить хорошее блюдо. И повторяю: ты паникуешь зря.
Мэб шмыгнула носом.
– На, – протянула она нож. – Займись-ка делом. Надо нарубить корешков.
– А отцу не показываться? – спросила Сири, принимаясь за кривой корешок ванавеля.
– Он отошлет тебя сюда и в наказание заставит работать в кухнях, – ответила Мэб, снова стукнув ножом по котлу.
Она твердо верила, что звук говорит о готовности блюда.
– Да поможет мне Остр, если отец прознает, что мне здесь нравится.
– Ты просто любишь быть поближе к еде, – сказала Мэб, выуживая и выбрасывая цветок Сири. – Тебе все равно к нему нельзя. Он совещается с Ярдой.
Сири ничего не ответила, молча продолжила резать, однако ее волосы побелели от волнения. «Отцовские совещания с Ярдой обычно затягиваются на часы, – подумала она. – Зачем торчать тут без дела и ждать, когда он освободится…»
Мэб отвернулась на секунду, а когда посмотрела вновь, Сири уже выскочила за дверь и устремилась к королевским конюшням. Через считаные минуты она уже галопом неслась от дворца, одетая в любимый коричневый плащ, дрожа от восторга и превращаясь в совершенную блондинку. Добрая прогулка верхом – отличный способ завершить день.
В конце концов наказание наверняка будет тем же.

* * *

Король Идриса Деделин положил письмо на стол. Он успел на него насмотреться. Настало время решать, посылать ли на смерть старшую дочь.
Несмотря на приближение весны, в его палате стоял холод. Тепло было редкостью на Идрийских Высотах; его жаждали и ему радовались, оно же лишь ненадолго задерживалось каждое лето. В покоях было еще и пусто. В простоте заключалась красота. Кичиться богатством не имел права даже король.
Деделин встал и посмотрел в окно на двор. По мировым стандартам дворец маловат – всего один этаж с заостренной деревянной крышей и осадистыми каменными стенами. Однако по меркам Идриса он был велик и граничил с роскошью. Это считалось простительным, поскольку дворец служил также залом собраний и деловым центром всего королевства.
Король краем глаза видел генерала Ярду. Здоровяк стоял в ожидании, заложив руки за спину, его густая борода была перевязана в трех местах. Больше в палате не было никого.
Деделин снова взглянул на письмо. Ярко-розовая бумага казалась каплей крови на снегу. В Идрисе не водилось ничего розового. Однако в Халландрене – мировом центре красок – такие безвкусные тона считались в порядке вещей.
– Итак, дружище? – спросил Деделин. – Дашь ли ты мне совет?
Генерал Ярда покачал головой:
– Ваше величество, приближается война. Я чувствую ее дыхание в ветрах и читаю о ней в донесениях шпионов. Халландрен продолжает считать нас мятежниками, а наши северные пути слишком заманчивыми. Он нападет.
– Тогда мне незачем ее посылать, – произнес Деделин, снова глянув в окно.
Двор кишел людьми в плащах и шубах, пришедшими на рынок.
– Войну нам не остановить, ваше величество, – сказал Ярда. – Но… мы можем ее отсрочить.
Деделин повернулся к нему.
Ярда шагнул вперед и заговорил мягко:
– Время нынче плохое. Наши войска еще не оправились от осенних набегов Вендиса, а после зимних пожаров в зернохранилище… – Ярда снова покачал головой. – Мы не можем позволить себе летнюю оборонительную войну. Наш лучший союзник против Халландрена – снег. Мы не можем допустить, чтобы конфликт развился на их условиях. Иначе нам всем конец.
Прозвучало разумно.
– Ваше величество, – сказал Ярда, – они и рассчитывают, что мы нарушим договор, дав повод к нападению. Если мы сделаем первый шаг, они ударят.
– Если мы соблюдем договор, они все равно ударят, – возразил Деделин.
– Но позднее. Может быть, через несколько месяцев. Вы знаете, насколько медлительна политика Халландрена. Если мы выполним условия, начнутся дебаты и прения. Если они затянутся до снега, мы выиграем время, в котором так остро нуждаемся.
Все это имело смысл. Жестокий, откровенный смысл. Долгие годы Деделин тянул время и наблюдал, как халландренский двор становился все более агрессивным. Из года в год звучали призывы задать жару «мятежным горцам-идрийцам». И с каждым годом эти голоса приумножались и делались громче. Мирная политика Деделина ежегодно сдерживала войска. Наверное, он надеялся, что вожак повстанцев Вахр и его единомышленники из Пан-Каля отвлекут внимание Халландрена от Идриса, но Вахра схватили, его так называемое войско рассеялось. Но Халландрен не отвлекся, а только больше сосредоточился на врагах.
Мира не сохранить. Не с урожаями Идриса, не с его соблазнительными торговыми путями. Не при нынешнем выводке халландренских богов, которые казались куда безумнее предшественников. Он все это знал, но понимал и то, что нарушение договора будет глупостью. Когда живешь в логове зверя, бестию лучше не злить.
Ярда встал рядом с ним у окна и выглянул, облокотившись о раму. Он был суровым уроженцем страны с лютыми зимами. Но также лучшим человеком, какого знал Деделин; глубоко в душе король мечтал выдать Вивенну за генеральского сына.
Вздор. Деделин всегда понимал, что этот день настанет. Он лично составил договор, по которому требовалось выдать дочь за Бога-короля. Халландрен нуждался в дочери королевской крови, чтобы возродить в своей монархии традиционную кровную линию. Именно этого давно домогались растленные и тщеславные жители равнин, и только этот отдельный пункт договора сберег Идрису последние двадцать лет.
Сей договор стал первым официальным актом в правление Деделина, явившись предметом яростных торгов после убийства его отца. Деделин стиснул зубы. Как быстро он исполнил прихоть врагов! И все же он сделает это снова; монарх Идриса пойдет на все ради своих подданных. В этом заключалась серьезная разница между Идрисом и Халландреном.
– Ярда, мы отправим ее на смерть, – сказал Деделин.
– Ей, может быть, не причинят вреда, – ответил после долгой паузы Ярда.
– Ты отлично знаешь, как будет. Первое, что они сделают с началом войны, – используют ее против меня. Это же Халландрен! Во имя Остра, они приглашают в свои дворцы пробуждающих!
Ярда замолчал. Наконец он покачал головой:
– В последних донесениях говорится, что их армия увеличилась тысяч на сорок безжизненных.
«Бог-повелитель цветов», – подумал Деделин, опять посмотрев на письмо. Его содержание было простым. Вивенне исполнилось двадцать два, и по условиям договора ждать дольше Деделин не имел права.
– Отправка Вивенны – скверный план, но другого у нас нет, – сказал Ярда. – Выиграв время, я сумею заручиться поддержкой Тедрадела – там ненавидят Халландрен еще с Панвойны. И возможно, мне удастся поднять на бунт разгромленную группировку Вахра в самом Халландрене. По меньшей мере мы сможем отстроиться и запастись всем необходимым, чтобы прожить еще год. – Ярда повернулся к королю. – Если мы не отправим халландренцам принцессу, вину за войну возложат на нас. И кто нас поддержит? Нас спросят, почему мы не выполнили условия договора, который наш же король и составил!
– А если мы пошлем к ним Вивенну, в их монархию вольется королевская кровь и притязания на Высоты станут еще правомочнее!
– Возможно, – ответил Ярда. – Но мы оба понимаем: они атакуют в любом случае. А если так, что нам до их притязаний? По крайней мере, они могут дождаться рождения наследника и уж потом напасть.
Выиграть время. Генерал всегда просил больше времени. Но как быть, если платить за него придется родной дочерью Деделина?
«Ярда не колеблясь пошлет солдата на смерть, если это даст время на перестройку армии для атаки, – подумал Деделин. – Мы – Идрис. Как я могу просить у дочери меньше, чем требую от войска?»
Он чуть не поседел при одной только мысли о Вивенне в руках Бога-короля, принужденной вынашивать отпрыска твари. Дитя окажется мертворожденным чудищем, которое станет очередным возвращенным богом Халландрена.
«Есть и другой выход, – пронеслось в голове. – Ты не обязан посылать Вивенну…»
В дверь постучали. Они с Ярдой обернулись, и Деделин разрешил войти. Он мог бы и догадаться, кто пожаловал.
На пороге, одетая в простое серое платье, стояла Вивенна. Она по-прежнему казалась ему столь юной, что сердце щемило. Тем не менее она была образцовой идрийкой: волосы скромно уложены и ни грана косметики для привлечения внимания к лицу. В отличие от некоторых аристократок из северных королевств, она не была ни робкой, ни изнеженной. Только собранной. Собранной, бесхитростной, крепкой и сноровистой.
– Отец, ты уже несколько часов здесь, – сказала Вивенна, почтительно склонив голову перед Ярдой. – Слуги судачат о цветном конверте, с которым вошел генерал. Я догадываюсь, что внутри.
Деделин встретился с ней взглядом и махнул рукой, чтобы села. Она бесшумно притворила дверь и взяла деревянный стул у стены. Ярда продолжил стоять, как подобало мужчине. Вивенна посмотрела на письмо, лежавшее на столе. Она была спокойна, волосы оставались под контролем и сохраняли уважительный черный цвет. Благочестивая вдвое больше, чем Деделин, она, в отличие от младшей сестры, никогда не привлекала к себе внимания взрывами чувств.
– Тогда я полагаю, что должна готовиться к отъезду, – произнесла Вивенна, держа ладони на коленях.
Деделин открыл рот, но не нашелся с возражением. Он глянул на Ярду, который лишь качнул головой, смиряясь с неизбежным.
– Отец, я всю жизнь готовилась к этому, – заметила Вивенна. – И я готова. Но Сири сильно расстроится. Час назад она уехала верхом. Мне нужно покинуть город, пока она не вернулась, иначе может закатить сцену.
– Поздно, – сказал Ярда и уныло кивнул на окно.
В ворота галопом влетела всадница, и люди разбежались по двору. На ней был плащ, темно-коричневый цвет которого был почти нескромен, и волосам она, разумеется, дала волю.
Они стали желтыми.
Гнев и досада закипели в Деделине. Одна только Сири умела вывести его из себя, и он почувствовал, что его шевелюра тоже меняет окраску – словно издевательским контрапунктом источнику ярости. Несколько черных прядей побагровели, будто налившись кровью. Это был отличительный знак королевского рода, который перетек на Высоты Идриса в разгар Панвойны. Другие умели скрывать эмоции, но чувства королевских особ проявлялись в самих волосах.
Вивенна взирала на него с обычным благочестием, и ее хладнокровие придало ему сил, чтобы восстановить черноту волос. Простолюдинам невдомек, сколь сильная воля требовалась для укрощения предательских королевских локонов. Деделин не понимал, как это удавалось Вивенне.
«У бедной девочки и детства-то не было», – подумал он. Жизнь Вивенны с минуты рождения готовила ее к этому единственному событию. Первеница, всегда казавшаяся частью его самого. Девушка, которой он неизменно гордился; женщина, уже заслужившая любовь и уважение народа. Умозрительно он видел ее королевой, даже сильнее себя. Той, кто проведет их через грядущие мрачные дни.
Если успеет дожить.
Вивенна встала.
– Я пошла собираться в путь.
– Нет, – сказал Деделин.
Ярда и Вивенна повернулись к нему.
– Отец, – сказала Вивенна, – если мы нарушим договор, начнется война. Я готова пожертвовать собой для народа. Ты научил меня этому.
– Ты не поедешь, – твердо ответил Деделин, вновь обратив взор к окну.
Там, снаружи, смеялась вместе с конюхом Сири. Деделин различал взрывы хохота даже издалека; ее волосы стали огненно-рыжими.
«Прости меня, бог – повелитель цветов, – взмолился он. – Какой чудовищный для отца выбор! В договоре дословно сказано: я обязуюсь послать в Халландрен мою дочь, когда Вивенне исполнится двадцать два года. Но там не прописано, которую дочь я должен прислать».
Если он не отправит в Халландрен кого-то из дочерей, нападут немедленно. А если пришлет не ту, халландренцы озлятся, но атаки не будет. Он это знал. Они дождутся наследника. Идрис выиграет как минимум девять месяцев.
«И еще… – подумал он. – Если они используют Вивенну против меня, я могу не выдержать и сдаться». Позорный для признания факт, но им определилось решение.
Деделин вновь повернулся к генералу и дочери.
– Вивенна, ты не выйдешь замуж за тирана – бога наших врагов. Я посылаю Сири вместо тебя.

2

Ошеломленная Сири сидела в громыхающем экипаже и с каждой кочкой все больше удалялась от родины.
Прошло два дня, а она все еще не могла поверить в случившееся. Это считалось задачей Вивенны, понятной каждому. В день рождения Вивенны Идрис устроил пир. Желая поднатаскать свою первеницу в придворной жизни и политике, король отдал ее в ученичество, едва она начала ходить. Тому же училась и Фафен, вторая дочь, на случай, если Вивенна умрет до замужества. Но не Сири. Она была лишней. Незначительной.
Не более того.
Она выглянула в окно. Чтобы доставить ее на юг, отец выделил лучшую в королевстве карету вместе с почетной свитой из двадцати солдат. Усиленная сенешалем и несколькими мальчиками-слугами, процессия была самой пышной на памяти Сири. Это граничило с бахвальством, которое заворожило бы ее, не уносись Сири из Идриса.
«Все задумывалось иначе, – думала она. – Этого не должно было случиться!»
Однако случилось.
Все казалось бессмысленным. Карету трясло, но она тупо сидела в оцепенении. «По крайней мере, могли бы позволить ехать верхом, а не усаживать силком в экипаж!» Увы, но это сочли бы неподобающим въездом в Халландрен.
Халландрен.
Она почувствовала, как светлеют от страха волосы. Ее отсылали в Халландрен – в королевство, которое в ее народе проклинали на каждом шагу! Отца она не увидит долго, а то и вообще никогда. Она не сможет поговорить с Вивенной, послушать учителей, ее не пожурит Мэб, она не прокатится на королевских конях, не убежит в глухомань за цветами, не поработает в кухнях. Она…
Выйдет замуж за Бога-короля. Кошмар Халландрена; чудовище, не знающее живого дыхания. Его власть в Халландрене была абсолютной. Он мог казнить из чистого каприза.
«Но я-то уцелею? – подумалось ей. – Я буду его женой».
«Женой. Я выхожу замуж».
«О, Остр, повелитель цветов…»
Ее затошнило. Она подтянула колени к груди; волосы побелели уже до блеска. Легла на сиденье, не понимая, откуда дрожь – трясет ли ее саму или карету, которая неуклонно катит на юг.

* * *

– По-моему, отец, ты должен пересмотреть свое решение, – сказала Вивенна, сидя, как учили: чинно, с ладонями на коленях.
– Я думал и так и этак, Вивенна, – отмахнулся король Деделин. – Решение окончательное.
– Сири не годится для этого дела.
– Она прекрасно справится, – ответил отец из-за стола, просматривая бумаги. – Ей нужно только родить. Я уверен, хоть на это она годна.
«Зачем же я училась? – подумала Вивенна. – Зачем готовилась двадцать два года? К чему это все, если главное – подыскать подходящую утробу?»
Она сохранила волосы черными, голос – серьезным, лицо – невозмутимым.
– Сири наверняка убита горем, – сказала Вивенна. – Не думаю, что она выдержит такое испытание.
Отец поднял взгляд, и его волосы чуть покраснели – чернота схлынула, как краска с холста. Лишь этим он выдал свое раздражение.
«Он расстроен ее отъездом сильнее, чем хочет признать».
– Это сделано во благо нашего народа, Вивенна, – произнес он, с усилием восстанавливая цвет волос. – Если начнется война, ты понадобишься здесь, в Идрисе.
– А что тогда будет с Сири?
Отец умолк. Наконец он выдавил:
– Возможно, войны и не будет.
«Остр… – ужаснулась Вивенна. – Он же в это не верит. Считает, что послал ее на смерть».
– Знаю, о чем ты думаешь, – сказал отец, встречаясь с ней взглядом. Неописуемо мрачным. – Как я мог предпочесть одну другой? Отправить на погибель Сири, а жить оставить тебя? Пусть люди думают что угодно, я сделал это не из личной привязанности. Я считаю, так будет лучше для Идриса, когда разразится война.
«Когда» разразится война. Вивенна посмотрела ему в глаза.
– Отец, я собиралась остановить войну. Мне же выпало стать невестой Бога-короля! Я намеревалась говорить с ним, убеждать его. Я разбираюсь в политике, знаю обычаи…
– Остановить? – перебил отец.
Только тогда Вивенна осознала, насколько дерзки ее слова. Она отвернулась.
– Вивенна, дитя мое, – сказал отец, – этой войны не избежать. Их сдерживала только обещанная принцесса, и отправка Сири может добавить нам времени. И… не исключено, что даже в разгар войны она окажется в безопасности. Может быть, кровь Сири оценят так высоко, что оставят в живых – на случай смерти наследника, которого она выносит. – Тон его отдалился. – Да, – продолжил он, – возможно, нам следует бояться не за Сири, а…
«За себя», – мысленно закончила Вивенна. Она не была посвящена во все военные планы отца, но знала достаточно. Война не пощадит Идрис. В конфликте с Халландреном им вряд ли удастся победить. Это станет катастрофой для народа и его обычаев.
– Отец, я…
Король мягко оборвал ее:
– Прошу тебя, Вивенна, я больше не могу это обсуждать. Ступай с миром. Побеседуем позже.
Позже. Когда Сири отъедет еще дальше и вернуть ее будет намного труднее. Тем не менее Вивенна поднялась. Она была послушна – так воспитали. Эта черта всегда отличала ее от сестры.
Она покинула отцовский кабинет, закрыла за собой дверь и пошла по деревянным коридорам дворца, притворяясь, будто не замечает ни взглядов, ни шепота. Она добралась до своей комнаты – маленькой и невзрачной, где села на кровать, сложив на коленях руки.
Вивенна была совершенно не согласна с мнением отца. Она могла что-то сделать. Ей предстояло стать невестой Бога-короля, приобрести влияние при дворе. Все знали, что Бог-король самоустранялся, когда дело касалось политики государства, но жена его, несомненно, могла бы сыграть свою роль в защите соотечественников.
И всем этим отец пренебрег?
«Он и впрямь уверен, что вторжение неизбежно». Отсылка Сири выглядела очередным политическим маневром с целью выиграть время. Идрис поступал так десятилетиями. И если пожертвовать Халландрену королевскую дочь было настолько важно, ехать все равно полагалось Вивенне. Готовность к браку с Богом-королем – ее долг. Не Сири и не Фафен – Вивенны.
Спасенная, она не испытывала благодарности. Ей также не казалось, что она больше послужит Идрису, оставаясь в Бевалисе. Если отец умрет, Ярда станет намного лучшим правителем военного времени, чем Вивенна. Да и к трону годами готовили младшего брата – Риджера.
Ее берегли напрасно. В каком-то смысле это выглядело наказанием. Она внимала, готовилась, училась и упражнялась. Ее называли совершенством. Выходит, она недостаточно хороша для намеченного служения?
Ответа не находилось. Ей оставалось только сидеть и мучиться, положив на колени руки и постигая ужасную правду. Цель ее жизни украли и отдали другой. Теперь она стала лишней. Бесполезной.
Незначительной.

* * *

– О чем он думал?! – рявкнула Сири, наполовину высунувшись из окна кареты, которую трясло на грунтовой дороге.
Рядом шагал молодой солдат, и видно было, что ему неуютно при свете дня.
– Я серьезно, – не унималась Сири. – Выдать меня за халландренского короля – разве не глупость? Ты наверняка наслышан о моих выходках. Я сбегаю, как только недоглядят. Прогуливаю уроки. Устраиваю истерики, во имя Остра!
Страж покосился на нее, но никак не отозвался. Сири было наплевать. Она орала не на него, а ради самого ора. Она опасно свесилась из окна, чувствуя, как ветер играет ее волосами – длинными, красными, прямыми – и раздувает пожар гнева. Ярость не позволяла ей плакать.
Летели дни, и зеленые весенние холмы Идрийских Высот постепенно истаяли. Возможно, Сири уже въехала в Халландрен – граница между двумя королевствами была нечеткой, и это не удивляло, потому что до Панвойны они составляли одно государство.
Сири рассматривала несчастного стража, которому оставалось одно – игнорировать беснующуюся принцессу. Затем она наконец рухнула на сиденье. Не стоило с ним так обращаться, но посудите сами – ее взяли и продали, как племенную овцу, по роковому условию документа, написанного за годы до ее рождения. Уж если кто и получил право на истерику, так это Сири!
«Может быть, в том все и дело, – подумала она, сложив руки на груди. – Наверно, отцу надоели мои выходки, и он решил от меня избавиться».
Это показалось не очень правдоподобным. Можно было и проще расправиться с Сири, не поручая ей представлять Идрис при иностранном дворе. Тогда почему? Неужели он всерьез полагал, что она преуспеет? Это ее озадачило. Затем она поняла, сколь смехотворна такая мысль. Отцу бы и в голову не пришло, что она лучше Вивенны, достоинства которой были недосягаемы.
Сири вздохнула, чувствуя, как волосы приобретают печальный каштановый цвет. По крайней мере, был любопытен пейзаж, и она позволила себе ненадолго отвлечься, чтобы не разгореваться вконец. Халландрен раскинулся в низинах – области тропических лесов и странных, красочных животных. Сири слышала о них от шатунов и даже нашла подтверждение их описаниям в случайной книге, которую ее заставили прочесть. Она воображала, будто знает, чего ожидать. Однако, когда холмы сменились пышными лугами, а дорогу наконец обступили деревья, Сири осознала: здесь царит то, чего не в силах передать ни книги, ни рассказы.
Цвета.
Высотные цветы встречались редко и росли разрозненно, как будто понимали, насколько плохо они вписываются в философию Идриса. Здесь же казалось, что они повсюду. Крохотные цветки пестрели на огромных полянах-одеялах. Большие, розовые – свисали с деревьев, словно виноградные грозди. Цветы разрастались друг на дружке, образуя крупные кисти. Цвели даже сорняки. Сири собрала бы букет, не взирай солдаты на них столь неприязненно.
«Если уж я так волнуюсь, каково охране?» – сообразила Сири. Не только ее разлучили с друзьями и близкими. Когда этим людям позволят вернуться? Внезапно она еще сильнее устыдилась того, что сорвала гнев на солдатике.
«Как только приедем, отошлю их домой», – подумала она. И сразу почувствовала, как побелели волосы. Она останется одна в городе, полном безжизненных, пробуждающих и язычников.
Но чем ей помогут двадцать солдат? Пусть хоть кто-нибудь вернется на родину.

* * *

– Надо радоваться, – сказала Фафен. – В конце концов, тебе не придется выходить за тирана.
Вивенна бросила в корзину синюшного цвета ягоду и перешла к следующему кусту. Фафен ощипывала соседний. На ней была белая монашеская ряса, волосы полностью сбриты. Фафен была средней сестрой во всех отношениях – ростом между Вивенной и Сири, не такая правильная, как Вивенна, но и не оторва, как Сири. И чуть пышнее обеих, что привлекало взгляды деревенских юнцов. Но их сдерживало то обстоятельство, что для женитьбы на ней им самим пришлось бы пойти в монахи. Если Фафен и замечала свою популярность, то вида не подавала. Она решила стать монахиней, когда ей исполнялось десять лет, и отец искренне одобрил ее выбор. Все благородные и богатые семьи традиционно обязывались отдать кого-то из близких в монастырь. Эгоизм, даже связанный с кровным родством, противоречил пяти видениям.
Сестры собирали ягоды, которые Фафен в дальнейшем раздаст нуждающимся. Пальцы монахини слегка окрасились в лиловый цвет. Вивенна работала в перчатках. Такое количество краски на руках сочтут непристойным.
– Да, – повторила Фафен. – По-моему, ты все воспринимаешь превратно. Помилуй, да можно подумать, что тебе хочется уехать и выйти за это безжизненное чудовище!
– Он не безжизненный, – возразила Вивенна. – Сьюзброн – возвращенный, а это большая разница.
– Да, но он ложный бог. К тому же всем известно, какая он страшная тварь.
– Но ехать к нему и выходить за него – мое дело! Я для этого рождена, Фафен. Без этого я ничто.
– Чушь, – бросила сестра. – Теперь ты наследница вместо Риджера.
«Тем больше нарушается порядок вещей, – подумала Вивенна. – Какое у меня право лишать его будущего?»
Впрочем, она решила покончить с этой темой. Она отстаивала свое мнение уже несколько минут, и продолжать дискуссию было неправильно. Правильность. До сих пор ее редко выводила из себя необходимость быть правильной. Ее бурлящие чувства становились весьма… неудобными.
Она обнаруживала, что уже спрашивает:
– А как насчет Сири? Ты рада ее участи?
Фафен подняла глаза и чуть нахмурилась. Она старалась не обдумывать неприятные вещи, пока не сталкивалась с ними в лоб. Вивенне стало немного стыдно за столь откровенную реплику, но с Фафен часто иначе не получалось.
– Ты права, – сказала Фафен. – Не вижу смысла вообще кого-либо посылать.
– Договор, – напомнила Вивенна. – Он охраняет наш народ.
– Наш народ хранит Остр, – возразила Фафен, переходя к другому кусту.
«Защитит ли он Сири?» – подумала Вивенна. Бедная, невинная, ветреная Сири. Она так и не научилась самоконтролю; при халландренском Дворе богов ее сожрут заживо. Сири ничего не смыслит в политике, не знает вероломства, не различает фальши в лицах и лжи. Вивенна не жаждала выполнить этот долг. Она должна была принести жертву, но все-таки свою, добровольную, на благо народа.
Эти мысли продолжали терзать Вивенну, когда они с Фафен, покончив с ягодами, спускались с холма в селение. Фафен, как все монахини, посвятила себя добрым делам. Она присматривала за живностью, собирала урожай и помогала по хозяйству немощным.
Без личного долга жизнь Вивенны лишилась цели. И все же, если поразмыслить, существовал человек, по-прежнему в ней нуждавшийся. Та, что уехала неделю назад, – в слезах и напуганная, с отчаянием взиравшая на старшую сестру.
Что бы ни говорил отец, Вивенна не нужна в Идрисе. Здесь она оказалась бесполезной. Зато народ, культуру и общество Халландрена она досконально изучила. И пока она шла за Фафен по сельской дороге, в голове складывался план.
Который не назовешь правильным даже при буйном воображении.

3

Жаворонок не помнил, как умер.
Его служители, однако, твердили, что смерть была крайне воодушевляющей. Благородной. Величественной. Геройской. Возврат случался, только если субъект выказывал смертью великие людские добродетели. Вот почему Радужные тона посылали возвращенных обратно: пусть станут примерами и богами для живых.
Каждый бог что-нибудь воплощал. Идеал героической гибели, которой он пал. Жаворонок умер, проявив невиданную отвагу. По крайней мере, так сказали ему жрецы. Жаворонок не помнил ни самого события, ни своей жизни до превращения в бога.
Он тихо застонал, неспособный спать дальше. Перекатился на бок и сел на величественном ложе, чувствуя слабость. Видения и воспоминания роились в его мозгу, и он встряхнул головой в попытке согнать сонный туман.
Вошли слуги, безмолвно откликнувшиеся на нужды своего бога. Он был в числе младших божеств, так как возвратился всего пять лет назад. При Дворе богов обитало дюжины две божеств, и многие были гораздо важнее – и политически намного грамотнее, – чем Жаворонок. А выше всех стоял правитель Сьюзброн, Бог-король Халландрена.
Несмотря на молодость, Жаворонок удостоился огромного дворца. Спал в опочивальне, драпированной ярко-красными и золочеными шелками. Во дворце были десятки покоев, все разукрашенные и обставленные по его вкусу. Сотни слуг и жрецов обслуживали его, и не важно, хотел он их видеть или нет.
«И все потому, что я не понимал, как умереть», – подумал он, когда встал. Слегка закружилась голова. Сегодня его праздник. И пока он не поест, сил не прибавится.
Приблизились слуги, принесшие одежды ослепительно-яркие – позолоченные и красные. Вступив в его ауру, каждый слуга взрывался красками – кожа, волосы, одежда, экипировка. Никакие красители не могли дать столь насыщенные тона. Таково действие врожденной биохромы Жаворонка, его дохов хватило бы на тысячи человек. Он не считал это особо ценным. Он не мог использовать их для оживления предметов и трупов; он был богом, а не пробуждающим. Свой дох он не мог ни отдать, ни даже одолжить.
Разве что однократно. Но это его убьет.
Слуги продолжили свое дело, облачая его в роскошные одежды. Жаворонок был славным малым и вдвое выше любого из его окружения. Он также был широк в плечах и незаслуженно мускулист, если учесть проводимое в праздности время.
– Хорошо ли спалось вашей милости? – осведомился голос.
Жаворонок обернулся. Лларимар, его верховный жрец, – высокий, тучный мужчина в очках, со спокойными манерами. Его кисти почти полностью скрывались в широких рукавах красно-золоченой рясы, и он держал толстый фолиант. И ряса, и книга ярко вспыхнули, как только вторглись в ауру Жаворонка.
– Я спал великолепно, Шныра, – зевнул Жаворонок. – Сплошные кошмары и смутные грезы – все как обычно. Замечательно отдохнул.
– «Шныра»? – вскинул брови первосвященник.
– Да, – подтвердил Жаворонок. – Я решил дать тебе новую кличку. Шныра. По-моему, подходящая: вечно шныряешь вокруг, суешься во все подряд.
– Почту за честь, ваша милость, – ответил Лларимар, присаживаясь на стул.
«Во имя цвета – да можно ли его разозлить?» – подумал Жаворонок.
Лларимар открыл фолиант.
– Приступим?
– Валяй, раз надо, – сказал Жаворонок.
Слуги закончили повязывать ленты, застегивать пуговицы и расправлять шелка. Каждый с поклоном удалился к стене.
Лларимар взял перо.
– Итак, что вы запомнили из сновидений?
– А, да ты сам знаешь. – Жаворонок, ленясь, снова плюхнулся на кушетку. – Ничего стоящего.
Лларимар недовольно поджал губы. Новые слуги начали вносить разнообразные кушанья. Обыденную, людскую еду. Жаворонок, будучи возвращенным, на самом деле не нуждался в таких вещах – подобная пища не придавала сил и не снимала усталость. Она была только потворством. Скоро он отобедает кое-чем намного… божественнее. И укрепится достаточно, чтобы прожить очередную неделю.
– Ваша милость, потрудитесь запоминать сны, – потребовал Лларимар, как обычно учтиво, но твердо. – Не важно, сколь незначительными они кажутся.
Жаворонок вздохнул, смотря в потолок, украшенный, разумеется, фреской. На этой изображались три поля, окруженные каменными пажитями. Видение его предшественника. Жаворонок закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться.
– Я… шел по берегу, – произнес он. – А корабль отчаливал без меня. Не знаю, где это происходило.
Перо Лларимара принялось быстро царапать. Наверно, он усмотрел в воспоминании многие символы.
– Были ли там какие-нибудь цвета? – спросил жрец.
– Парус на корабле был красным, – ответил Жаворонок. – Песок – бурым, конечно, а деревья – зелеными. Мне почему-то кажется, что и вода в океане была красная, да и корабль тоже.
Лларимар исступленно записывал – он всегда волновался, если Жаворонок припоминал цвета. Возвращенный открыл глаза и уставился на потолок с его яркими полями. С ленцой потянулся и взял у слуги с тарелки несколько ягод.
Зачем скупиться и скрывать от людей свои сны? Он был не вправе жаловаться, даже если считал глупостью суету вокруг своей особы. Ему отчаянно повезло. Он обладал божественной биохроматической аурой, телосложением, которому позавидует любой мужчина, а роскоши хватало на десяток королей. Права дуться у него меньше, чем у кого бы то ни было.
Загвоздка заключалась лишь в том, что… короче говоря, он, наверное, единственный в мире бог, который не верил в себя.
– Было ли что-то еще в этом сне, ваша милость? – осведомился Лларимар, оторвавшись от книги.
– Там был ты, Шныра.
Слегка побледнев, Лларимар выдержал паузу.
– Там был… я?
Жаворонок кивнул:
– Ты извинился за то, что постоянно докучаешь мне и не даешь распуститься. Потом принес большую бутыль вина и сплясал. Это было поистине славно.
Лларимар наградил его сумрачным взглядом.
Жаворонок вздохнул:
– Нет, больше ничего. Только судно. Даже оно уже тает.
Лларимар кивнул и встал, напугав слуг и заставив тех отпрянуть, хотя они, конечно, остались в комнате, держа наготове блюда с орехами, вином и фруктами.
– Тогда, ваша милость, не будем откладывать? – спросил Лларимар.
Жаворонок вздохнул и утомленно поднялся. Слуга метнулся, чтобы поправить застежку, которая разошлась, когда бог садился.
Жаворонок пошел бок о бок с Лларимаром, возвышаясь над жрецом на добрый фут. Однако мебель и дверные проемы подогнали под возросшие габариты возвращенного, так что неуместно низкими выглядели жрецы и прислуга. Жаворонок с Лларимаром переходили из покоев в покои, не пользуясь коридорами. Те предназначались для слуг и окружали здание по периметру. Жаворонок шагал по пышным коврам, сотканным в северных государствах, мимо прекрасных сервизов и прочей посуды, доставленной из-за Внутреннего моря. Каждое помещение украшали картины и каллиграфически выписанные стихи – творения лучших художников Халландрена.
В центре дворца находилась небольшая квадратная комната, расписанная красками потемнее – синими, густо-зелеными и кроваво-багровыми без красных и золотых цветов Жаворонка. Каждый цвет – истинный, самостоятельный оттенок, и различить его позволяло только третье повышение.
Едва Жаворонок ступил в комнату, краски ожили. Они стали ярче, гуще, при этом оставаясь темными. Бордовое теперь выглядело более настоящим бордовым, ультрамарин – более насыщенным ультрамарином. Темное и одновременно яркое – контраст, создать который мог только дох.
Посреди комнаты стоял ребенок.
«Почему всегда ребенок?» – подумал Жаворонок.
Лларимар и слуги ждали. Жаворонок шагнул вперед, и девчушка глянула в сторону пары жрецов в красном и золотом облачении. Те поощрительно кивнули. Нервничая, девочка вновь повернулась к Жаворонку.
– Ну-ну-ну, – произнес Жаворонок, пытаясь говорить ободряюще. – Бояться-то нечего.
Но девочка все-таки задрожала.
В памяти Жаворонка всплыли нотации Лларимара, который твердил, что это вовсе не нотации, ибо никто не читает их богам. Не следовало бояться возвращенных богов Халландрена. Боги были благословением. Они прорицали будущее, вели за собой и являлись источниками мудрости.
Чтобы существовать, им было нужно только одно.
Дохи.
Жаворонок колебался, но слабость добралась и до головы. Она закружилась. Украдкой выбранив себя, он опустился на колено и заключил лицо девочки в свои лапищи. Та залилась слезами, но четко и внятно, как научили, произнесла положенные слова:
– Моя жизнь – к твоей. Мой дох – стань твоим.
Дох вылетел облачком. Он прополз по руке Жаворонка – контакт был необходим, – и возвращенный втянул его. Слабость исчезла, головокружение улетучилось, сменившись кристальной ясностью. Он ощутил себя бодрым, воскресшим, живым.
Девчушка потускнела. Цвет ее губ и глаз слегка увял. Каштановые волосы отчасти утратили лоск, щеки стали бледнее.
«Ерунда, – подумал он. – Большинство людей даже не понимают, что лишились доха. Она доживет до старости. Будет счастлива. Семье хорошо заплатят за ее жертву».
А Жаворонок проживет очередную неделю. Поглощенный дох не усилил его ауру, и это было еще одним отличием возвращенных от пробуждающих. Последних порой рассматривали как низшие, рукотворные подобия возвращенных.
Без еженедельного доха Жаворонок умрет. Многие возвращенные, оказавшиеся вне Халландрена, жили всего восемь дней. Однако с дарованным раз в неделю дохом возвращенный мог жить бесконечно, не старея и получая ночные видения, в которых предположительно прозревалось будущее. Так и возник Двор богов с многочисленными дворцами, где богов выхаживали, охраняли и, главное, кормили.
Священники поспешили вывести девочку из комнаты. «Для нее это ерунда, – снова внушил себе Жаворонок. – Сущий пустяк…»
На выходе они встретились взглядами, и он увидел, что искорка в ее глазах погасла. Она стала бесцветом. Тусклой, или выцветшей. Человеком без доха. Тот больше не разовьется. Жрецы увели ее.
Чувствуя себя виноватым за внезапный прилив сил, Жаворонок повернулся к Лларимару.
– Ладно, глянем на подношения, – сказал он.
Брови Лларимара взлетели над очками.
– Вы приспосабливаетесь стремительно.
«Я должен хоть что-то отдать, – подумал Жаворонок. – Пусть даже безделицу».
Они миновали еще несколько красно-золотых комнат, идеально квадратных, с дверями со всех четырех сторон. У восточной части дворца вошли в другую, длинную и узкую. Стены увешивали картины и полотнища со стихами. Слуги остались снаружи; один Лларимар последовал за Жаворонком, когда бог шагнул к первому изделию.
– Итак? – спросил Лларимар.
Это была пастораль, изображавшая джунгли с поникшими пальмами и красочными цветами. Жаворонок узнал их, потому что видел такие растения в садах вокруг Двора богов. А в джунглях он никогда не бывал – по крайней мере, в нынешнем воплощении.
– Приличная картина, – ответил Жаворонок. – Не совсем в моем вкусе. Нагоняет мысли о внешнем мире. Хорошо бы там побывать.
Лларимар насмешливо взглянул на него.
– А что? – не понял Жаворонок. – Двор иногда надоедает.
– Вина-то в лесу немного, ваша милость.
– Я могу приготовить. Ферментировать… что-нибудь.
– Не сомневаюсь, – сказал Лларимар, кивнув подручным, оставшимся снаружи.
Младший жрец записал высказывание Жаворонка о картине. Где-то в городе жил заказчик, искавший благословения Жаворонка. Возможно, его желание было как-то связано с отвагой – клиент подумывал жениться или был купцом и собирался заключить рискованную сделку. Жрецы дадут толкование мнению Жаворонка о картине и сообщат заказчику предсказание – доброе или дурное – вкупе с точными словами, которые произнес Жаворонок. В любом случае сам акт посылки картины богу сулил заказчику известную удачу.
Якобы.
Жаворонок двинулся прочь от картины. Младший жрец метнулся, чтобы ее снять. Скорее всего, заказчик не написал ее сам, а поручил мастеру. Чем краше изделие, тем лучше отзывались боги. Впору было вообразить, будто грядущее определялось суммой, которую клиент платил живописцу.
«Поменьше цинизма, – подумал Жаворонок. – Без этой системы я умер бы пять лет назад».
Пять лет назад он и умер, хотя по сей день не знал от чего. Была ли его смерть поистине геройской? Может статься, все разговоры о его прошлой жизни оказались под запретом, дабы никто не проведал, что в действительности Жаворонок Отважный скончался от желудочных колик.
Младший жрец исчез вместе с рисованными джунглями. Картину сожгут. Такие подношения создавались специально для конкретного бога, и видеть их мог только он да несколько его служителей. Жаворонок подошел к следующему произведению искусства – стихотворению, начертанному ремесленным шрифтом. Когда Жаворонок приблизился, цветные точки сделались ярче. Халландренский ремесленный шрифт представлял собой особую систему письма, которая опиралась не на форму, а на цвет. Каждая цветная точка соответствовала отдельному звуку халландренского языка. Сочетание двойных разноцветных точек давало алфавит – кошмар для дальтоников.
В таком заболевании признались бы немногие в Халландрене. По крайней мере, так слышал Жаворонок. Хотелось бы ему знать, известно ли духовенству, как много болтают о внешнем мире его боги.
Стихотворение было не ахти. Очевидно, его сочинил невежда и потом заплатил кому-то за перевод на ремесленный шрифт. Это изобличали простые точки. Настоящие поэты использовали более сложные символы, изменявшие цвет непрерывные линии или цветные глифы, которые складывались в картины. Много чего можно сделать с символами, способными преображать форму, не теряя при этом смысла.
Правильное чтение цветов было тонким искусством, требовавшим третьего, а то и большего повышения. С таким числом дохов человек обретал способность безупречно различать оттенки – точно так же, как второе повышение наделяло его идеальным слухом. Возвращенные достигали пятого. Жаворонок не ведал жизни без умения мгновенно распознавать тончайшие оттенки и звуки. Он мог отличить чистую красную краску от той, куда добавили всего каплю белой.
Он отозвался о стихотворении невежды с посильным одобрением, хотя обычно стремился быть честным при осмотре подношений. Это казалось ему долгом и почему-то было одним из немногих дел, к которым он относился серьезно.
Они продолжили обход, и Жаворонок высказывался о разнообразных стихах и картинах. Сегодня их было необычно много. Какой-то неизвестный ему праздник? Когда они достигли конца экспозиции, искусство утомило Жаворонка, хотя его тело, заправленное дохом ребенка, осталось сильным и бодрым.
Он остановился перед последним художеством. Это была абстракция – стиль, недавно набравший популярность, особенно среди картин, посылавшихся Жаворонку, поскольку он ранее благосклонно отозвался о других. И только поэтому он чуть не поставил плохую оценку той, что висела перед ним. Пусть духовенство гадает, что ему приглянется, – так посоветовал кто-то из богов. Жаворонок чуял: многие боги были гораздо расчетливее в своих отзывах, нарочно затуманивая смысл дополнительными значениями.
Жаворонку не хватало терпения на такие игрища, тем паче что от него, похоже, единодушно и искренне ждали честности. Он уделил последнему полотну положенное внимание. Холст густо покрывала краска, каждый дюйм удостоился мощного взмаха кисти. Преобладал темно-красный цвет, почти кармазин, в котором Жаворонок мгновенно угадал смесь красной и синей красок с малой добавкой черной.
Цветные разводы пересекались, накладывались один на другой поступательно. Вроде… волн. Жаворонок нахмурился. Если он не ошибается, это море. И не корабль ли посреди?
К нему вернулись смутные воспоминания о сне. Красное море. Отплывающий корабль.
«Мне мерещится», – сказал он себе.
Вслух же отметил:
– Хороший цвет. Приятные узоры. Умиротворяет, но в то же время содержит в себе напряжение. Я одобряю.
Ответ, похоже, понравился Лларимару. Он кивнул младшему жрецу, стоявшему в сторонке и записывавшему слова Жаворонка.
– Итак, я полагаю, на этом все? – осведомился Жаворонок.
– Да, ваша милость.
«Осталась одна обязанность». Теперь, когда с подношениями разобрались, пришло время перейти к последнему, и менее привлекательному, ежедневному делу. Прошениям. Он должен изучить их, прежде чем заняться вещами более важными – вздремнуть, например.
Однако Лларимар не пошел в петиционный зал. Он взмахом руки отпустил помощника и принялся перебирать планшетные листы.
– Ну же? – подал голос Жаворонок.
– Что, ваша милость?
– Прошения.
Лларимар покачал головой:
– Сегодня вы не выслушиваете прошений, ваша милость. Припоминаете?
– Нет. У меня есть ты, чтобы помнить о таких вещах.
– Что ж, в таком случае, – Лларимар перевернул страницу, – считайте, что официально петиций нет. Ваши жрецы займутся другой работой.
– А именно? – требовательно вопросил Жаворонок. – Что они будут делать?
– Благоговейно преклонять колени во дворе, ваша милость. Сегодня прибывает новая королева.
Жаворонок застыл. «Мне и правда надо подковаться в политике».
– Сегодня?
– Точно так, ваша милость. Наш повелитель Бог-король сочетается браком.
– Так сразу?
– Как только она прибудет, ваша милость.
«Любопытно, – подумал Жаворонок. – Сьюзброн женится». Бог-король был единственным возвращенным, способным жениться. Возвращенные не могли производить детей – за исключением, конечно, короля, который никогда не дышал по-людски. Эта особенность всегда казалась Жаворонку странной.
– Ваша милость, – произнес Лларимар. – Нам понадобится отдать команду безжизненным, чтобы выстроить войска в поле за городом для приветствия королевы.
Жаворонок изогнул бровь:
– Мы нападем на нее?
Лларимар послал ему строгий взгляд.
Жаворонок усмехнулся.
– Оперившиеся птенцы, – подал он команду, позволявшую остальным контролировать город безжизненных.
То была, конечно, не ключевая команда. Слова, которые он произнес перед Лларимаром, позволяли человеку управлять безжизненными в мирных случаях, и их действие выдыхалось через день после первого применения. Жаворонку нередко мнилось, что запутанная система команд для управления безжизненными излишне сложна. Однако он был одним из четырех богов, способных приказывать безжизненным, и это порой делало его по-настоящему важным.
Жрецы начали тихо переговариваться о подготовке. Жаворонок ждал, размышляя о Сьюзброне и его скором бракосочетании. Скрестив руки, он прислонился к косяку.
– Шныра? – окликнул он.
– Да, ваша милость?
– А у меня была жена? Пока я не умер, конечно.
Лларимар замялся:
– Видите ли, Жаворонок, я не могу говорить о вашей жизни до возвращения. Осведомленность в прошлом не доведет до добра.
Жаворонок запрокинул голову, упершись затылком в стену, и посмотрел на белый потолок.
– Иногда… я вспоминаю лицо, – произнес он тихо. – Прекрасное юное лицо. Я думаю, это могла быть она.
Священники замолчали.
– Манящие каштановые волосы, – продолжил Жаворонок. – Красные губы, три оттенка застенчивости седьмой гармонии, неописуемая красота. Смуглая кожа.
Священнослужитель поспешил поднести красный фолиант, и Лларимар начал лихорадочно писать. Он не выспрашивал у Жаворонка новых сведений – просто записывал слова бога как есть.
Жаворонок умолк, отвернувшись от людей с их скрипучими перьями. «Какая разница? – подумал он. – Та жизнь прошла. Взамен я стал богом. С отличными привилегиями, как бы я ни относился к самой религии».
Он двинулся прочь, сопровождаемый свитой из слуг и младшего духовенства, готовой всегда и во всем услужить. С подношениями покончено, сны записаны, петиции отменены, и Жаворонок был волен заняться своими делами.
Он не вернулся в личные покои. Вместо этого вышел на террасу и подал знак, чтобы ему приготовили шатер.
Если сегодня прибудет новая королева, ее стоит хорошенько рассмотреть.

4

Карета Сири остановилась близ Т’Телира, столицы Халландрена. Она выглянула в окно и увидела картину очень и очень страшную. Ее народ не имел ни малейшего представления о парадности. Цветки были проще некуда. Не было вычурности и в десятке солдат, охранявших экипаж. Ее прилюдная истерика тоже предстала пустяком.
Поле, заполненное сорока тысячами солдат в голубом и золотом облачении, стоявших безукоризненными рядами с высоко воздетыми копьями с голубыми султанами, трепетавшими на ветру, – вот что выглядело вызывающе. Двойная шеренга всадников на огромных, с массивными копытами конях – мужчины и бестии, сверкающие на солнце позолотой. Да, это по-настоящему вычурно. Огромный город, который ее сознание не пожелало вобрать и осмыслить; шпили, купола и расписные стены – все это соперничало между собой, привлекая ее внимание. Все это самодовольно выставлялось напоказ.
Она-то думала, что подготовилась. По дороге в Т’Телир экипаж миновал несколько городов. Она повидала разукрашенные дома, яркие краски и узоры. Останавливалась в гостиницах с пышными постелями. Вкушала пищу, сдобренную специями, от которых разбирал чих.
Но она не была готова к приему в Т’Телире. Ни в коей мере.
«Благословенный повелитель цветов», – подумала она.
Ее солдаты плотно окружили карету, словно желая укрыться внутри от нестерпимого зрелища. Т’Телир построили на берегу Яркого моря – большого, но материкового водоема. Оно было видно ей издали и отражало солнце в поразительном согласии со своим названием.
К карете направился всадник, облаченный в синее с серебром. Его просторная ряса не выглядела заурядной, как у носивших черное монахов Идриса. Надплечья были массивны и приподняты, что делало облачение похожим на доспехи. Наголовник – ему под стать. Все это, в сочетании с ослепительными цветами и многочисленными слоями одежд, довело волосы Сири до устрашающей белизны.
Верховой поклонился.
– Госпожа королевишна Сисирина, – пробасил он, – я Треледиз, первосвященник его бессмертного величества Сьюзброна Великого, возвращенного бога и короля Халландрена. Эта символическая почетная гвардия сопроводит тебя ко Двору богов.
«Символическая?» – озадачилась Сири.
Жрец не стал ждать ответа, развернул скакуна и устремился по большой дороге к городу. Ее карета покатилась следом, солдаты в растерянности зашагали с боков. Джунгли сменились разрозненными купами пальм, и Сири подивилась, как много было в почве песка. Обзор ей вскоре перекрыло огромное поле с солдатами, бдительно выстроившимися вдоль дороги.
– Остр, бог цвета! – прошептал один телохранитель. – Они безжизненные!
Волосы Сири, которые уже вновь стали окрашиваться в рыжеватый цвет, вернулись к белому, выдававшему ужас. Охранник прав. Под цветастыми мундирами халландренские воины были тусклы и серы.
«Не может быть, они не безжизненные, – подумала она. – Совсем как люди!»
Сири представляла безжизненных в виде скелетов, с которых осыпается гниющая плоть. В конце концов, это были погибшие мужи, которых вернули к жизни, сделав безмозглыми солдатами. Но эти выглядели подлинными людьми. Они отличались только бесцветностью и каменными лицами. И еще неестественной неподвижностью. Ни шевеления, ни дыхания, ни дрожи в мышцах и конечностях. Застыли даже глаза. Воины напоминали изваяния, особенно серой кожей.
«И… я должна выйти замуж за подобное существо?» – подумала Сири. Но нет, возвращенные отличались от безжизненных, а те и другие – от бесцветов, которыми были люди, лишившиеся дохов. Она смутно помнила случай, когда возвращенный пришел в их селение. Это случилось почти десять лет назад, и отец не пустил ее к этому человеку. Она не нашла в себе силы потолковать и сойтись с его родными, хотя он их даже не помнил.
Через неделю он умер заново.
Карета наконец миновала шеренги безжизненных. Дальше выросли городские стены: они были огромны и устрашающи, но все же казались произведением искусства, а не обычными укреплениями. Их верхняя часть с золотой каймой представляла собой полукружия, напоминавшие холмы. Сами ворота имели форму двух извивающихся грациозных морских существ, которые образовывали просторный арочный проход. Сири прошла сквозь них в сопровождении халландренских кавалеристов, оказавшихся живыми людьми.
Она всегда считала Халландрен гибельным местом. Ее впечатления опирались на рассказы прохожих шатунов и старух зимой у камина. Они утверждали, что городские стены построили из черепов, а после неряшливо расписали безобразными красками. Она рисовала в воображении здания, пестреющие дисгармоничными потеками красок. Мерзко и непристойно.
Она заблуждалась. Да, Т’Телир был претенциозен. Казалось, что каждое новое диво стремится завладеть ее вниманием и потрясти взор. Люди на улицах собирались в толпы – таких больших Сири не видела отродясь, – чтобы взглянуть на ее экипаж. Была ли среди них беднота, Сири затруднялась ответить, ибо все одевались в красочные наряды. Некоторые выделялись – вероятно, купцы, поскольку сказывали, что в Халландрене нет знати помимо богов, но даже простейшие платья пестрели красками. Большинство рисунков дисгармонировало друг с другом, но неряшливых не было. Мастерством и искусством лучились все витрины, люди, статуи богатырей, которые часто встречались на перекрестках. Это был чудовищный перебор. Неописуемая аляповатость. Животрепещущая, вдохновенная безвкусица. Сири поймала себя на том, что улыбается, – ее волосы на пробу посветлели, хотя голова уже грозила разболеться.
«Может, как раз поэтому отец и отправил меня сюда, – подумала Сири. – Готовую или нет. Вивенне нипочем сюда не вписаться, зато меня всегда привлекали цвета».
Отец был хорошим человеком с верным чутьем. Вдруг после двадцати лет воспитания и обучения Вивенны он пришел к выводу, что спасать Идрис – не ее дело? И потому впервые в жизни предпочел ей Сири?
«Но если это правда, что мне делать?» Она знала: ее народ боится вторжения Халландрена, но не понимала, как мог отец послать туда дочь, считая, что война на носу. Быть может, он надеялся, что ей удастся разрядить напряжение, возникшее между двумя королевствами?
Такая вероятность только усилила ее тревогу. Чувство долга было ей чуждо и не особенно интересно. Оно выбивало из колеи. Отец доверил ей судьбу их народа. От этого не убежать и не спрятаться.
Тем более после свадьбы.
Ее волосы побелели от предстоящего, и, чтобы отвлечься, она вновь принялась разглядывать город. Тому было легко завладеть ее вниманием. Он был необъятен и навалился на холмы, как утомленный зверь. Когда карета въехала в южный район, она увидела в проемах между зданиями бухту Яркого моря. Т’Телир окружал его, спускаясь полумесяцем к самой воде. Городской же стены хватало и половины, полукруг которой граничил с морем и держал столицу на замке.
Не казалось, что в городе тесно. В нем хватало открытых пространств – садов и аллей, больших участков незастроенной земли. Многие улицы обсадили пальмами, была и другая зелень. К тому же, несмотря на прохладный бриз, задувавший с моря, в городе оказалось намного теплее, чем ожидала Сири. Дорога, уходившая к воде, приводила на маленькое плато с превосходным видом, откуда обеспечивался обзор города сверху. Вдобавок плато окружала высокая и прочная стена. Сири с растущим трепетом взирала на ворота меньшего, внутреннего городка, куда тянулись кареты, солдаты и духовенство.
Простолюдины остались снаружи.
Внутри находилась еще одна стена – преграда, не позволявшая никому заглядывать за ворота. Процессия свернула налево и обогнула глухую стену, вступив на просторную лужайку халландренского Двора богов. Там доминировало несколько огромных особняков, и каждый был расписан в свои цвета. В дальнем конце двора стояло массивное черное сооружение намного выше прочих зданий.
В обнесенном стенами внутреннем дворе царили тишина и спокойствие. Сири видела сидящие на балконах фигуры, которые наблюдали за движением ее кареты. Перед каждым дворцом пали ниц мужчины и женщины. Цвета их одежд соответствовали окраске зданий, но Сири не стала тратить время на осмотр. Она нервно рассматривала черное строение – пирамидальной формы, составленное из гигантских ступенчатых блоков.
«Черное, – подумала она. – В городе красок». Ее волосы побелели еще сильнее. Сири вдруг пожелала себе побольше набожности. Она сомневалась, что Остра радовали ее выкрутасы, и зачастую с трудом перечисляла даже пять видений. Но неужели он не присмотрит за ней ради народного блага?
Процессия остановилась у подножия исполинского треугольного здания. Сири взглянула из кареты на площадки и выступы, из-за которых строение казалось неустойчивым. Ей померещилось, что черные блоки вот-вот сойдут лавиной и похоронят ее. К оконцу Сири подъехал жрец.
– Мы прибыли, Сосуд, – произнес он. – Как только войдем в здание, тебя подготовят и отведут к мужу.
– К мужу? – с неловкостью переспросила Сири. – А свадебной церемонии не будет?
Жрец усмехнулся:
– Бог-король не нуждается в церемониальном утверждении. Ты станешь его женой в тот миг, когда он этого возжелает.
Сири содрогнулась:
– Я лишь надеялась увидеть его до того, как он, понимаете…
Священник сурово взглянул на нее:
– Женщина, Богу-королю неинтересны твои капризы. Ты благословенна превыше всех, ибо получишь право прикоснуться к нему – хоть и с его разрешения. Не строй из себя неизвестно кого. Ты явилась, потому что он этого желает, и подчинишься. Иначе тебя отвергнут и выберут другую, а это, мне кажется, невыгодно твоим мятежным друзьям с Высот.
Священник развернул лошадь, и цокот копыт удалился в сторону широкого наклонного въезда, ведущего в здание. Карета тронулась, и Сири устремилась навстречу судьбе.

5

«Это осложнит положение», – подумал Вашер, стоявший в тени на стене, которая окружала Двор богов.
«А что не так? – удивился Ночной Хищник. – Мятежники и впрямь прислали принцессу. Это не нарушает твоих планов».
Вашер ждал, наблюдая, как экипаж новоявленной королевы ползет по пандусу и скрывается в пасти дворца.
«В чем дело?» – не отставал Ночной Хищник. Прошло немало лет, но меч во многом остался ребенком.
«Ее используют, – подумал Вашер. – Я сомневаюсь, что без нее мы справимся с делом».
Он не верил, что идрийцы решатся вернуть в Т’Телир королевскую кровь. Они согласились на неслыханный залог.
Вашер отвернулся от двора и обхватил обутой в сандалию ногой свисавший со стены стяг. Затем выдал дох.
– Спусти меня, – приказал он.
Большой шерстяной гобелен, сотканный из сотен нитей, всосал сотни дохов. Он не стал формировать человека, однако результат впечатлял размерами – у Вашера теперь было много дохов для мудреных пробуждений.
Оживший гобелен свернулся, преобразившись в ладонь, которая подхватила Вашера. Как всегда, пробуждение потребовало человеческих очертаний, и Вашер, глядя на матерчатые изгибы и выпуклости, отметил контуры мышц и даже вен. В них не было нужды, дох оживил полотно, и для движения не требовались мускулы.
Гобелен аккуратно перенес Вашера вниз и придержал за плечо, чтобы он устоял на ногах.
– Твой дох – ко мне, – скомандовал Вашер.
Огромный стяг-гобелен мгновенно утратил живую форму, жизнь улетучилась из него, и он порхнул обратно к стене.
Несколько зевак помедлили, но не выказали ни интереса, ни благоговения. Здесь был Т’Телир, обитель богов. Люди с тысячами дохов встречались редко, но о них были наслышаны. Зеваки опешили – так деревенщина обмирает перед господской каретой, – но после занялись обыденными делами.

* * *

Внимания избежать было трудно. Хотя Вашер оделся на обычный лад – бахромчатые брюки и, несмотря на жару, заношенный плащ, который несколько раз подпоясал веревкой. Теперь он оживлял краски, и те резко густели, стоило ему оказаться поблизости. Изменения замечали даже простолюдины, не говоря о тех, кто достиг первого повышения.
Дни пряток миновали. Придется снова привыкать быть заметным. Это одна из причин, по которым он радовался Т’Телиру. Город был велик и полон разнообразных странностей – от безжизненных солдат до пробужденных предметов, выполняющих обыденные функции; возможно, он и не будет чересчур выделяться.
Конечно, при этом не учитывался Ночной Хищник. Вашер пробирался через толпу, небрежно таща за собой меч и едва не царапая ножнами землю. Одни прохожие шарахались. Другие рассматривали его, чрезмерно задерживая взгляд. Наверно, следовало снова упаковать меч.
«О нет, не надо, – взмолился Ночной Хищник. – Даже не думай! Я слишком долго сидел взаперти».
«Тебе-то что?» – мысленно осведомился Вашер.
«Мне нужен свежий воздух, – объяснил Ночной Хищник. – И солнечный свет».
«Ты меч, а не пальма», – подумал Вашер.
Ночной Хищник заткнулся. Ему хватало ума для понимания, что он не человек, но не нравилось, когда об этом напоминали. Это повергало его в мрачное настроение, которое вполне устраивало Вашера.
Он дошел до ресторана, что находился за несколько улиц от Двора богов. Вот по чему он стосковался – по ресторанам. В большинстве городов и пообедать негде. Если ты прибывал ненадолго, находил хозяйку с комнатой и столом. Если задерживался – кормился на постоялом дворе.
Однако Т’Телир был густо населен и достаточно богат, чтобы содержать особых поставщиков пищи. Рестораны еще не захватили весь мир, но успели примелькаться в Т’Телире. Вашер уже заказал кабинку, и официант кивнул ему на отведенное место. Вашер уселся, приставив Ночного Хищника к стене.
Не прошло и минуты, как меч украли.
Вашер оставил кражу без внимания и пребывал в задумчивости, когда официант принес ему чашку чая с лимоном. Он отпил подслащенную жидкость и чуть обсосал кожуру, раздумывая, почему жители тропической низины предпочитают горячий чай. Через несколько минут его согрело понимание того, что за ним следят. В итоге то же чувство оповестило его о чьем-то приближении. Вашер извлек из пояса кинжал, в свободной руке продолжая держать чашку.
Жрец уселся в кабинке напротив Вашера. Вместо рясы на нем была уличная одежда. Но, может быть бессознательно, он все же выбрал белые и зеленые цвета своего божества. Кинжал Вашера скользнул обратно в ножны, и Вашер замаскировал лязг шумным глотком.
У жреца Бебида был нервный вид. Ему хватало дохновенной ауры, чтобы продемонстрировать первое повышение. На этом многие, не будучи в силах купить себе дох, останавливались. Такое количество дохов продлевало им жизнь лет на десять и заставляло чувствовать ее необычайно остро. Оно также позволяло им видеть дохновенные ауры и узнавать других пробуждающих, а кроме того, немного пробуждать самостоятельно. Славная сделка – потратить сумму, которой бедняцкой семье хватило бы на пятьдесят лет.
– Ну? – спросил Вашер.
Бебид подскочил. Вашер вздохнул, прикрывая глаза. Жрец не привык к тайным встречам. Он бы и вовсе не пришел, не окажи на него Вашер определенного… нажима.
Когда официант принес две тарелки с приправленным специями рисом, Вашер открыл глаза и принялся рассматривать жреца. Ресторан специализировался на вычурных блюдах – халландренцам нравились заморские специи, как и причудливые цвета. Вашер сделал заказ заранее и заплатил за то, чтобы соседние кабинки пустовали.
– Ну же? – повторил Вашер.
– Я… – пролепетал Бебид. – Не знаю. Мне мало что удалось выяснить.
Вашер наградил его жестким взглядом.
– Дай вы побольше времени…
– Дружище, вспомните о ваших промахах, – ответил Вашер, отпивая чай и раздражаясь. – Нам же не нужно, чтобы они всплыли? Неужели опять повторять пройденное?
Бебид какое-то время молчал.
– Вы не знаете, о чем просите, Вашер, – процедил он, подавшись вперед. – Я служитель Ясновидца Истинного. Я не могу нарушить обеты!
– Отлично, я вас об этом и не прошу.
– Нам нельзя разглашать политику двора.
– Ха! – отрезал Вашер. – Возвращенные и глянуть друг на друга не могут – весь город узнает об этом спустя полчаса.
– Но вы же не хотите сказать… – начал Бебид.
Вашер раздосадованно стиснул зубы, согнув пальцем ложку.
– Довольно, Бебид! Мы оба знаем, что ваши обеты лишь часть игры. – Он наклонился вперед. – А игры я ненавижу всем сердцем.
Бледный Бебид не прикасался к еде. Вашер раздраженно разглядел свою ложку и разогнул ее, успокаиваясь. Он зачерпнул рис, и специи обожгли рот. Он никогда не оставлял ни крошки – нельзя предугадать, в какую минуту тебя застигнет голод.
– Ходили… слухи, – наконец сказал Бебид. – Это выходит за грань обычной придворной политики, Вашер, за рамки игр, в которые играют боги. Это нечто донельзя реальное и усердно замалчиваемое. Даже внимательным жрецам доступны только намеки.
Вашер слушал.
– При дворе существует фракция, подталкивающая к нападению на Идрис, – сообщил Бебид. – Хотя я не представляю зачем.
– Не будьте кретином, – возразил Вашер, спросив еще чая, чтобы смыть рис в пищевод. – Нам обоим известно, что у Халландрена есть веские причины перебить горцев.
– Королевские особы, – произнес Бебид.
Вашер кивнул. Их называли мятежниками, но они были истинными халландренцами. Смертными, однако их кровь бросала вызов Двору богов. Любой толковый монарх понимал: в первую очередь следует укрепить трон, то есть казнить всех, кто на него посягнет по большему праву. После этого обычно рождалась удачная мысль: казнить всех, кто таким претендентом лишь кажется.
– Значит, – сказал Вашер, – вы воюете, Халландрен побеждает. В чем проблема?
– В том, что это дурная затея, – ответил Бебид. – Ужасная. Помилуйте – призраки Калада! Идрис не сдастся легко, что бы ни говорили при дворе. Это вам не подавление глупого Вахра. У идрийцев есть за горами союзники и симпатии дюжины королевств. То, что мы называем «обычным уничтожением мятежной фракции», запросто может перерасти в новую Панвойну. Вам этого хочется? Тысячи тысяч трупов? Королевства, которые рушатся, чтобы уже не восстать? А все, что нам достанется, – клочок промерзшей земли, в действительности никому не нужный.
– Торговые пути обладают ценностью, – заметил Вашер.
Бебид фыркнул:
– Идрийцы не так глупы, чтобы не взвинтить пошлины до заоблачных высот. Все дело в деньгах. В страхе. При дворе судачат о том, что могло бы случиться, перекрой идрийцы пути, или о том, что может произойти, если они пропустят врагов и осадят Т’Телир. Дело не только в деньгах, иначе не было бы речи о войне. Халландрен процветает, торгуя красками и текстилем. По-вашему, этот бизнес расцветет во время войны? Разовьется? Нам повезет, если нас не постигнет полный экономический крах.
– И вы считаете, что мне есть какое-то дело до экономического благополучия Халландрена? – хмыкнул Вашер.
– Ах да, – сухо отозвался Бебид. – Совсем забыл, с кем разговариваю. Тогда чего же вы хотите? Скажите, и делу конец.
– Расскажите о повстанцах, – попросил Вашер, прожевывая рис.
– Об идрийцах? Мы же только что обсудили…
– Не о тех, – возразил Вашер. – О других, в городе.
– Теперь, когда Вахр мертв, от них никакого толку, – отмахнулся жрец. – Никто, между прочим, не знает, кто его убил. Возможно, сами мятежники. Наверно, им не понравилась его поимка?
Вашер промолчал.
– Это все, что вам нужно? – нетерпеливо спросил Бебид.
– Мне нужно связаться с ячейками, которые вы упомянули, – ответил Вашер. – С теми, кого гонят на войну с Идрисом.
– Я не стану помогать вам в разжигании…
– Бебид, воздержитесь от указаний, что мне делать. Просто передайте мне обещанные сведения и можете забыть об этом деле.
– Вашер, – произнес Бебид, еще сильнее подавшись вперед, – я не могу помочь. Моя леди не интересуется такого рода политикой, и я хожу вокруг да около.
Вашер съел еще немного, оценивая искренность собеседника.
Бебид успокоился и принялся вытирать лоб платком.
– Не знаю, – произнес он. – А вдруг поможет кто-нибудь из служителей Милосердной? Полагаю, что можно попытать счастья и с Синепалым.
– Синепалый? Странное имя для бога.
– Синепалый не бог, – усмехнулся Бебид. – Это всего-навсего прозвище. Он главный эконом, глава писцов. Он многим заправляет во дворце, и если кто-нибудь знает об этой фракции, то только он. Конечно, он упрям и несгибаем, так что вам будет трудно его сломить.
– Вы бы удивились, – ответил Вашер, кладя в рот последнюю ложку риса. – Ведь вас же разговорил?
– Пожалуй.
Вашер встал.
– Расплатитесь, когда будете уходить, – бросил он, снимая с крючка плащ, и вышел.
Он почуял… тьму в ночи. Прошел по улице и свернул в переулок, где обнаружил Ночного Хищника: тот, оставаясь в ножнах, торчал из груди похитителя. Еще один мертвый карманник лежал на земле.
Вашер выдернул меч и застегнул ножны, которые приоткрылись всего на дюйм.
«Ты там малость раскипятился, – пожурил Ночной Хищник. – Я решил, что разбора не миновать».
«Считай это обострением», – подумал Вашер.
Ночной Хищник помедлил.
«Я думал, ты и не тупился».
«Неподходящее слово», – заметил Вашер, выходя из переулка.
«Разве? – не унимался Ночной Хищник. – Ты слишком заботишься о словах. Тот жрец… ты обрушил на него много слов, а после отпустил. Я поступил бы иначе».
«Да, знаю, – ответил Вашер. – Ты оставил бы после себя еще несколько трупов».
«Что поделаешь, я же меч, – не без обиды ответил тот. – Но я мог бы преуспеть и в том, в чем ты мастер…»

* * *

Сидя в своем патио, Жаворонок наблюдал за приближением к дворцу экипажа новой королевы.
– Что ж, предстоит приятный день, – заметил он первосвященнику.
Несколько чаш вина плюс время на то, чтобы забыть о детях, лишившихся доха, и он стал прежним.
– Вы рады, что обрели королеву? – спросил Лларимар.
– Я рад, что благодаря ей избежал прошений. Что нам о ней известно?
– Не много, ваша милость, – ответил Лларимар, становясь подле Жаворонка и глядя на дворец Бога-короля. – Идрийцы удивили нас, прислав не старшую дочь, как планировалось. Взамен они отправили младшую.
– Интересно, – сказал Жаворонок, принимая от слуги новую чашу вина.
– Ей всего семнадцать, – сообщил Лларимар. – Не представляю замужества за Богом-королем в таком возрасте.
– Тебя, Шныра, я в любом возрасте не представляю за ним замужем, – заявил Жаворонок и подчеркнуто скривился. – А впрочем, вообразить можно, и платье смотрится на тебе ужасно. Отметь нахальство этого видения, поставь себе галочку.
– Я напишу о нем через запятую, после заметок о вашей благопристойности, ваша милость, – сухо ответил Лларимар.
– Не дури, – отмахнулся Жаворонок. – Вот уже годы понятия не имею, что это такое.
Он откинулся на спинку, пытаясь сообразить, на что намекали идрийцы, прислав не ту девушку. Две пальмы в кадках качались на ветру, и Жаворонка отвлек аромат морского бриза. «Интересно, плавал ли я хоть раз по тому морю, – подумал он. – Человек из океана? Этой ли смертью я умер? И мне поэтому приснился корабль?»
Теперь сновидение помнилось крайне расплывчато. Красное море…
Огонь. Смерть, убийства и бой. Его потрясло, как внезапно он вспомнил сон в острейших, живейших подробностях. Море было красно, поскольку отражало великолепный город Т’Телир, охваченный пламенем. Он почти слышал, как люди кричат от боли; он мог находиться рядом… что это? Солдаты маршируют по улицам и сражаются?
Жаворонок встряхнул головой, пытаясь развеять фантомные воспоминания. Насколько он помнил, пригрезившийся корабль тоже пылал. Это не обязательно что-то значило: кошмары бывают у всех. Но ему стало не по себе – ведь его кошмары считались пророческими знамениями.
Лларимар все стоял у кресла Жаворонка, следя за дворцом Бога-короля.
– Ох, да сядь же и перестань надо мной нависать, – потребовал Жаворонок. – Невежды завидуют.
– И что же это за невежды, ваша милость? – вскинул бровь жрец.
– Те, что продолжают подталкивать нас к войне, – отмахнулся Жаворонок.
Жрец сел в раскладное деревянное кресло, расслабился и снял высокую митру. Под нею черные волосы Лларимара слиплись от пота. Он их пригладил. В первые годы Лларимар неизменно держался чопорно и официально. Но Жаворонок в итоге его доконал. В конце концов, Жаворонок был богом. Если он полагал, что вправе бездельничать на службе, то и жрецы могли предаваться тому же.
– Я понимаю, ваша милость, – медленно произнес Лларимар, потирая подбородок. – Мне это не нравится.
– Приезд королевы? – уточнил Жаворонок.
Лларимар кивнул:
– При дворе уже лет тридцать не было королевы. Я понятия не имею, с какими она столкнется фракциями.
Жаворонок потер лоб:
– Политика, Лларимар? Ты же знаешь, что она повергает меня в уныние.
Лларимар всмотрелся в него:
– Вы и есть политик, ваша милость. По определению.
– Прошу, не напоминай. Я бы с удовольствием отделался от этой роли. Как по-твоему, сумею я подкупить других богов, чтобы они взяли под крылышко мои безжизненные войска?
– Вряд ли это разумно, – ответил Лларимар.
– К минуте повторной смерти я рассчитываю стать полностью и нестерпимо бесполезным для города.
Лларимар склонил голову набок:
– Нестерпимо бесполезным?
– Конечно. Простой бесполезности будет мало – как ни крути, я бог. – Жаворонок взял у слуги с подноса горсть виноградин, по-прежнему силясь отогнать тревожные образы.
Они ничего не значили. Просто сны.
Но он все равно решил наутро рассказать о них Лларимару. Возможно, Лларимар сумеет сохранить мир с Идрисом, используя сновидения. Раз старый Деделин не прислал первеницу, возможны новые дебаты при дворе. Новые разговоры о войне. Приезд принцессы должен был все уладить, но он знал: среди богов есть ястребы, которые так легко не сдадутся.
– И все-таки они кого-то прислали, – заметил Лларимар, словно обращаясь к себе. – Это, несомненно, добрый знак. Прямой отказ наверняка означал бы для некоторых войну.
– И кем бы ни были эти «некоторые», я сомневаюсь, что с ними нужно воевать, – лениво ответил Жаворонок, рассматривая виноградину. – По моему божественному мнению, война еще хуже политики.
– Иные, ваша милость, говорят, что это одно и то же.
– Вздор. Война гораздо хуже. По крайней мере, когда речь идет о политике, она оборачивается приличным антре.
Лларимар, как всегда, проигнорировал остроумные замечания Жаворонка. Бог оскорбился бы, не знай он о трех низших жрецах, стоявших на задворках патио и заносивших в анналы все его изречения для дальнейшего поиска мудрости и смысла.
– Что же, по-вашему, предпримут идрийские мятежники? – спросил Лларимар.
– Это загадка, Шныра, – ответил Жаворонок, откинувшись в кресле, закрыв глаза и подставив лицо солнцу. – Идрийцы не считают себя мятежниками. Они не торчат на холмах в ожидании дня, когда с триумфом вернутся в Халландрен. Это уже не их дом.
– Эти кручи не похожи на королевство.
– Достаточно похожи, чтобы идрийцы обладали территорией с лучшей рудой, четырьмя жизненно важными проходами на север и подлинной королевской кровью подлинной Халландренской династии. Мы не нужны им, старина.
– А как быть с разговорами о городских идрийских диссидентах, которые настраивают народ против Двора богов?
– Всего лишь слухи, – заявил Жаворонок. – Хотя, когда докажут, что я ошибся, и неимущие массы возьмут мой дворец штурмом, а меня сожгут на столбе, я обязательно сообщу им о твоей правоте. Ты посмеешься последним. Или… повоешь, так как, скорее всего, будешь привязан рядом.
Лларимар вздохнул, и Жаворонок, открыв глаза, обнаружил, что жрец пристально рассматривает его. Но он не порицал Жаворонка за легкомыслие. Лларимар лишь нагнулся, снова надев головной убор. Он был жрецом, а Жаворонок – богом. Ни споров, ни упреков не последует. Если Жаворонок приказывал, все делалось по его слову.
Порой это его ужасало.
Но не сегодня. Нынче он был раздражен. Приезд королевы каким-то образом втянул его в разговор о политике, и это в день, который он собирался провести хорошо.
– Еще винца, – изрек Жаворонок, поднимая чашу.
– Ваша милость, вы не можете напиться, – заметил Лларимар. – Ваш организм невосприимчив к токсинам.
– Я знаю, – ответил Жаворонок, когда младший слуга наполнил чашу. – Но поверь, я замечательно притворяюсь.

6

Сири вышла из кареты. Ее немедленно обступили многочисленные служанки в серебристом и синем и увлекли прочь. Встревоженная, Сири обернулась на солдат. Мужчины шагнули вперед, но Треледиз поднял руку.
– Сосуд пойдет в одиночестве, – объявил священнослужитель.
Она вздрогнула, словно от удара ножом. Пора.
– Возвращайтесь в Идрис, – велела она солдатам.
– Но, госпожа моя… – начал командир.
– Нет, – отрезала Сири. – Вам больше нечего здесь делать. Пожалуйста, вернитесь и передайте отцу, что я доехала благополучно.
Командир неуверенно посмотрел на свой отряд. Сири не увидела, послушались ли солдаты, – служанки уже волокли ее за угол в длинный черный коридор. Сири старалась не выдать страха. Она явилась во дворец для замужества и была полна решимости произвести благоприятное впечатление на бога. Но в действительности ее одолевал ужас. Почему она не сбежала? Почему не выбросилась из окна? Почему все эти люди не могли оставить ее в покое?
Бежать уже было некуда. Когда прислужницы отвели ее по коридору в непроницаемо-черный дворец, остатки прежней жизни растаяли позади.
Теперь она оказалась в одиночестве.
На стенах горели лампы из цветного стекла. Она попыталась запомнить дорогу назад, но вскоре безнадежно запуталась в извивах темных коридоров. Служанки смахивали на почетный караул. Это были женщины разного возраста, на каждой – синяя шапочка, волосы распущены по спине, глаза потуплены. Их блескучие синие одежды были просторны даже в груди. При взгляде на низкие вырезы Сири покраснела. В Идрисе женщины прикрывались до подбородка.
Мрачный коридор вывел в помещение намного большее. Сири замялась в дверях. Черные каменные стены задрапировали тканями густо-бордового цвета. По сути, в комнате было багровым все от ковров до мебели и ванн, стоящих в центре на плитке.
Служанки принялись раздевать ее. Возмущенная Сири отбилась, вызвав замешательство. Затем они атаковали с новым рвением, и Сири поняла, что у нее нет выбора – только стиснуть зубы и смириться. Она подняла руки, позволяя служанкам стянуть с нее платье и белье, после чего ощутила, как покраснели от стыда волосы. Спасибо хотя бы за то, что в комнате было тепло.

* * *

Она все равно дрожала. Ее заставили стоять обнаженной, тогда как служанки вились вокруг с измерительными лентами. Они совались всюду, измеряя объем ее талии, груди и бедер. Когда это кончилось, женщины отступили, и в помещении воцарилась тишина. Посреди исходила паром ванна. Несколько прислужниц на нее указали.
«Наверно, мне разрешают помыться», – с облегчением подумала Сири и поднялась по кафельной лесенке. Она осторожно шагнула в огромную ванну и порадовалась теплой воде. Погрузившись, она позволила себе ненадолго расслабиться.
Рядом послышался слабый плеск, и она обернулась. Еще несколько служанок, в коричневом, карабкались в ванну полностью одетыми, неся мочалки и мыло. Сири вздохнула и препоручила себя их заботе, а те принялись яростно скрести по ее телу и волосам. Она закрыла глаза, перенося испытание с посильным достоинством.
У нее появилось время подумать, и в этом не было ничего хорошего. Она сумела лишь осознать происходившее с ней. Тревога мгновенно вернулась.
«Безжизненные оказались не так уж плохи, как сказывали, – подумала Сири. – А городские краски – куда приятнее, чем я ожидала. Может быть… Бог-король не настолько ужасен, как о нем говорят».
– О, замечательно, – произнес чей-то голос. – Мы идем строго по расписанию. Отлично.
Сири обмерла. Голос был мужским. Она распахнула глаза и увидела возле ванны немолодого человека, который записывал что-то в гроссбух. У него намечалась лысина, лицо было круглым и симпатичным. Рядом стоял юнец, державший дополнительные листы бумаги и маленькую чернильницу, куда хозяин окунал перо.
Сири взвизгнула и перепугала служанок, когда с плеском вскочила, прикрываясь руками.
Человек с гроссбухом неуверенно опустил глаза:
– Что-то не так, Сосуд?
– Я принимаю ванну, – огрызнулась она.
– Да, – ответствовал тот. – Я вижу.
– И зачем вы смотрите?
Мужчина склонил голову набок.
– Но я королевский слуга, и мое положение намного ниже твоего… – произнес он и осекся. – Ах да. Идрийская чувствительность. Я начисто забыл. Сударыни, прошу вас, плещитесь вокруг – пусть будет побольше пузырей.
Служанки повиновались, создав непроницаемый мыльный туман.
– Итак, – вернулся к своему гроссбуху незнакомец. – Я ничего не вижу. Давайте покончим с этим. Нельзя же заставлять Бога-короля ждать в день его свадьбы!
Сири нехотя продолжила купаться, но постаралась не высовываться из воды. Женщины трудились как заведенные и скребли ее столь неистово, что она опасалась за свою кожу – того и гляди сдерут.
– Как вы могли догадаться, – заявил мужчина, – расписание очень плотное. Предстоит сделать многое, и мне хочется, чтобы все прошло по возможности гладко.
Сири нахмурилась:
– А кто вы… собственно, такой?
Тот глянул на нее, заставив Сири вновь скрыться под водой. Ее волосы покраснели, как никогда.
– Меня зовут Хаварсет, но все именуют Синепалым. – Он поднял руку и пошевелил пальцами, темно-синими от чернил. – Я главный писец и эконом его преосвященства Сьюзброна, Бога-короля Халландрена. Говоря проще, управляю всеми служителями дворца и надзираю за всеми слугами при Дворе богов.
Он помедлил, рассматривая ее.
– Я также слежу, чтобы все соблюдали расписание и занимались порученными делами.
Младшие девушки – в буром, как и те, что купали Сири, – поднесли кувшины с водой, и женщины взялись за ее волосы. Помогая им, она поворачивалась, пока не устала взирать замутненным взором на Синепалого и его служку.
– Продолжим, – объявил Синепалый. – Придворные портные очень споро работают над вашим платьем. Мы хорошо представляем ваш размер, но чтобы завершить процесс, нужны дополнительные замеры. Мы должны быстро подготовить вам облачение.
Прислужницы еще раз окунули голову Сири.
– Нам нужно кое-что обсудить, – продолжил Синепалый, и шум воды исказил его голос. – Я полагаю, вас научили правильному обращению с его бессмертным величеством?
Сири взглянула на него и отвернулась. Может быть, и учили, но она ничего не помнила и всяко не была в состоянии сосредоточиться.
– Ага, – произнес Синепалый, прочитав ее мысли по выражению лица. – Что же, тогда это может выйти… занятным. Позвольте вам кое-что присоветовать.
Сири кивнула.
– Во-первых, прошу уяснить, что воля Бога-короля – закон. Его поступки не нуждаются ни в объяснении, ни в оправдании. Ваша и наши жизни – в его руках. Во-вторых, заклинаю уразуметь, что Бог-король не разговаривает с людьми, как вы или я. Не обращайтесь к нему. Понятно?
Сири сплюнула мыльную воду:
– Вы хотите сказать, что я не смогу даже поговорить с мужем?
– Боюсь, что нет, – сказал Синепалый. – Мы все не можем.
– Тогда как же он судит и правит? – спросила она, протирая глаза.
– Мирскими заботами королевства занимается Совет богов, – объяснил тот. – Бог-король выше повседневного руководства. Когда ему нужно установить связь с людьми, он высказывает суждения жрецам, которые оглашают их перед всем миром.
«Здорово», – подумала Сири.
– И прикасаться к нему не принято, так что вам повезло, – продолжил Синепалый. – Отцовство для него – тяжелая необходимость. Мы обязаны представить вас деликатно и любой ценой избежать его недовольства.
«О, бог цветов Остр, – подумала она. – Что же это за существо?»
Синепалый сверлил ее взглядом.
– Мне кое-что известно о вашем темпераменте, Сосуд, – сообщил он. – Конечно, мы обследовали детей Идрийской монархии. Позвольте высказаться чуть более лично и, наверно, несколько откровеннее, чем хочется. Если вы напрямую заговорите с Богом-королем, он велит вас казнить. В отличие от вашего отца у него нет выдержки. Я не могу достойно подчеркнуть этот факт. Вы и правда чрезвычайно важны. Вы намного превосходите меня и всех прочих. Однако, в отличие от отца, Бог-король гораздо выше вас. Его бессмертное величество… особенное. Доктрины гласят, что сама земля… слишком низменна для него. Он достиг трансценденции еще до рождения, но затем возвращенные одарили людей его благословениями и прозрениями. Вам оказывается особое доверие. Пожалуйста, не обманите его, и умоляю – не провоцируйте гнев. Вам ясно?
Сири медленно кивнула, чувствуя, как вновь побелели волосы. Она постаралась восстановить самообладание, но добилась только внешнего спокойствия. Нет, ее мозг отказывался осмысливать это создание с той же легкостью, как принял безжизненных и городские краски. Его репутацию в Идрисе не преувеличивали. Скоро он возьмет ее тело и сделает с ним, что пожелает. От таких мыслей она пришла в ярость – но то была ярость досады. Гнев от сознания, что близится нечто чудовищное, а она не в силах это предотвратить.
Служанки попятились от нее, оставив наполовину погруженной в мыльную воду. Одна посмотрела на Синепалого и одобрительно кивнула.
– Итак, мы закончили? – спросил тот. – Превосходно. Ты и твои помощницы, Джлан, как обычно, на высоте. Тогда едем дальше.
– Они говорить-то могут? – спросила Сири.
– Разумеется, – ответил Синепалый. – Но они преданные служанки его бессмертного величества. В часы служения их долг – быть максимально полезными и не отвлекаться. Теперь, если вы собираетесь продолжать…
Она осталась в воде, даже когда молчаливые женщины попытались ее извлечь. Синепалый со вздохом повернулся спиной. Взяв за плечо мальца, он развернул и его.
Сири наконец позволила вывести себя из ванны. Промокшие женщины удалились в соседнюю комнату – наверно, переодеться, а несколько других подвели Сири к ванне поменьше – ополоснуться. Она ступила в воду и ахнула, поскольку та была намного холоднее. Женщины вознамерились ее окунуть, и она съежилась, но подчинилась, смывая большую часть мыла. Затем настал черед третьей, последней ванны. Приблизившись, дрожащая Сири учуяла крепкий цветочный дух.
– Что это? – спросила она.
– Ароматическая ванна, – объяснил Синепалый, так и стоявший спиной. – Или, если желаете, вам вотрет благовония придворный массажист. Но я не советую с учетом нехватки времени…
Сири вспыхнула, представив, как кто-то – мужчина или женщина – натирает ее тело духами.
– Меня все устраивает, – заявила она, залезая в воду.
Та была тепловатой, цветочный же запах – настолько силен, что дышать пришлось ртом.
Женщины двинулись вниз, и Сири со вздохом погрузилась в надушенную воду. Затем она вышла, и несколько служанок приблизились наконец с пышными полотенцами. Они принялись поглаживать Сири, и их прикосновения были столь же нежны, сколь мытье – грубым. Это ослабило ряд сильных запахов, чему Сири порадовалась. Другие подошли с темно-синим балахоном, который Сири, воздевши руки, дала на себя надеть. Затем его туго подпоясали.
– Можете повернуться, – сказала она эконому.
– Великолепно, – оценил Синепалый. Он махнул ей и направился к двери в боковой части комнаты. – Теперь поживее. У нас еще много дел.
Сири с прислужницами последовали за ним, и багровая комната сменилась ярко-желтой. В ней было куда больше мебели и никаких купален, а посреди – большое роскошное кресло.
– Его величеству не соответствует ни один оттенок, – поведал Синепалый, обведя жестом ярко раскрашенное помещение; женщины усадили Сири в кресло. – Он воплощает все цвета и Радужные тона, поэтому каждая комната окрашена в свой.
Сири уселась, и женщины принялись обрабатывать ее ногти. Еще одна попыталась расчесать колтуны, образовавшиеся после усердного мытья. Сири нахмурилась.
– Срежьте их, – велела она.
Служанки замялись.
– Сосуд? – спросила одна.
– Обрежьте волосы, – повторила она.
Синепалый дал добро, и после нескольких взмахов ножницами ее волосы грудой улеглись на полу. Тогда Сири закрыла глаза и сосредоточилась.
Она не понимала, как делала это. Королевские локоны всегда были частью ее жизни; изменить их – все равно что напрячь мышцу. Труднее, конечно, но через несколько минут она заново отрастит всю копну.
Женщины тихо ахнули, когда волосы вновь поползли к плечам. Их рост вызвал чувство голода и усталости, но это было лучше, чем поединок служанок с колтунами. Закончив, она открыла глаза.
Синепалый пытливо взирал на нее, еле удерживая гроссбух.
– Это… захватывающе, – проговорил он. – Королевские локоны. Дворец давно ждал этой чести, Сосуд. Вы можете по желанию менять окраску?
– Да, – подтвердила Сири. «По крайней мере, на какое-то время». – Они не очень длинны?
– Миледи, длинные волосы считаются в Халландрене признаком красоты, – ответил Синепалый. – Я знаю, что в Идрисе вы их убирали, но здесь многие женщины ценят такие, особенно богини.
Сири чисто из вредности захотелось оставить волосы короткими, но до нее начало доходить, что в Халландрене подобное отношение могло ее погубить. Взамен она смежила веки и снова задумалась. Волосы были по плечи, но Сири нарастила их еще немного, и, когда встала, они рассыпались по спине.
Сири открыла глаза.
– Как красиво, – шепнула молоденькая служанка, зарделась и быстро вновь занялась пальцами ног.
– Очень, – согласился Синепалый. – Я оставлю вас здесь, у меня есть кое-какие дела, но скоро вернусь.
Сири кивнула. Когда он вышел, несколько женщин принялись ее разукрашивать. Сири в печали страдала, пока другие обрабатывали ее ногти и волосы. Свадьбу она представляла иначе. Бракосочетание всегда мнилось ей чем-то далеким – должным случиться не раньше, чем подберут себе пары сестры и брат. Вообще-то, совсем еще маленькой, она говорила, что хочет разводить лошадей, а не выходить замуж.
Она выросла, но все равно тосковала по тем простым временам. Она не желала замуж. Не сейчас. Она еще чувствовала себя ребенком в теле зрелой женщины. Она хотела играть на холмах, собирать цветы и дразнить отца. Ей требовалось время для познания жизни до того, как ее принудят к обязанности вынашивать дитя.
Судьба лишила ее этой возможности. Теперь она столкнулась с неизбежной перспективой улечься в постель с мужчиной. С существом, который не заговорит с ней и не позаботится о ее желаниях. Она понимала физический смысл этого дела – спасибо стряпухе Мэб за откровенное обсуждение темы, однако душой словно окаменела. Ей хотелось убежать, спрятаться, умчаться как можно дальше.
Все ли женщины испытывали подобное или только те, которых мыли, прихорашивали и отсылали ублажать божество, способное уничтожать государства?
Синепалый наконец вернулся. За ним маячила еще одна фигура: пожилой человек в серебристо-синей одежде, которую Сири начинала соотносить с теми, кто служил Богу-королю.
«Но… Синепалый носит коричневое, – хмуро подумала Сири. – Почему?»
– А, я вижу, что пришел вовремя, – сказал он, когда женщины завершили работу. Склонив головы, служанки отступили к стенам.
Синепалый кивнул на пожилого:
– Это придворный лекарь, Сосуд. Перед тем как отвести к Богу-королю, вас придется осмотреть и выяснить, действительно ли вы дева, а также исключить некоторые болезни. Поверьте, это простая формальность, но боюсь, я вынужден настоять на ней. Учитывая вашу стыдливость, я не привел уже отобранного молодого лекаря. Полагаю, с престарелым вам будет уютнее?
Сири вздохнула, но кивнула. Синепалый махнул в сторону мягкого стола у стены; он и его мальчик-слуга отвернулись. Сири распустила балахон, подошла к столу и легла в ожидании самого постыдного эпизода в своей жизни.
«Которая станет только хуже», – подумала она, пока лекарь занимался осмотром.
Сьюзброн, Бог-король. Предмет всеобщего преклонения, жуткий, святой, величественный. Он уродился мертвым, но вернулся. Да человек ли он вообще или монстр, ужасный на вид? Говорили, он вечен, но ясно, что его правление завершится, иначе ему бы не понадобился наследник.
Она содрогнулась, желая, чтобы все побыстрее закончилось, но испытывая благодарность за небольшую отсрочку, хотя доктор творил унизительные вещи. Однако вскоре все было сделано, и Сири, спешно оправив одежду, встала.
– Она совершенно здорова, – уведомил Синепалого лекарь. – И все еще девушка. К тому же у нее очень мощный дох.
Сири окаменела. Как он узнал…
А после увидела. Ей пришлось присмотреться очень пристально, но желтый пол вокруг хирурга выглядел чуть ярче. Она почувствовала, что побледнела, хотя переживания уже успели выбелить волосы.
«Лекарь – пробуждающий, – подумала она. – Здесь, в этой комнате, – пробуждающий. И он прикасался ко мне».
Она скривилась, содрогнувшись всем телом. Нельзя забирать чужой дох. Это предельная дерзость, полная противоположность философии Идриса. Простые халландренцы привлекали внимание только кричащей одеждой, но пробуждающие… они похищали у людей жизнь и пользовались ею, чтобы выделяться самим.
Извращенное применение доха – главная причина, по которой королевский род перебрался в горы. Современный Халландрен жил тем, что исторгал дохи из своего народа. Сири почувствовала себя более обнаженной, чем когда раздевалась. Что мог порассказать о ней этот пробуждающий, обладавший столь неестественной жизненной силой? Не соблазнился ли он похитить биохрому Сири? Она постаралась дышать как можно мельче – на всякий случай.
Наконец Синепалый и страшный лекарь покинули комнату. Женщины подошли, чтобы снова снять с нее балахон, приготовив нижнее белье.
«Он будет хуже, – осознала Сири. – Король. Он не просто пробуждающий, он возвращенный. Ему приходится высасывать из людей дохи, чтобы выжить».
Заберет ли он ее дох?
«Нет, этому не бывать, – твердо сказала она себе. – Я нужна ему для рождения наследника королевской крови. Он не рискнет ребенком. Он не тронет мой дох – хотя бы до родов».
Но… что случится, когда надобность в ней отпадет?
От мрачных мыслей ее отвлекли несколько служанок, подошедших с большим одежным свертком. Платье. Нет, скорее, ночная рубашка – роскошная, сине-серебристая. Рассматривать ее было приятнее, чем думать о том, что сделает с ней Бог-король, когда она родит ему сына.
Сири смирно ждала, пока ее оденут. Ткань была поразительно мягкой – бархатной, как лепестки горного цветка. Когда женщины закончили, она заметила странное – кружева находились на спине, а не сбоку. У одеяния был длиннющий шлейф, а рукава такие, что, если опустить руки, манжеты повиснут на добрый фут ниже пальцев. У женщин ушло несколько минут на то, чтобы завязать тесемки, расправить складки и ровно расстелить позади нее шлейф. «Все устроено так, чтобы снять за считаные минуты», – подумала Сири с отстраненным чувством холодной иронии, когда женщина поднесла ей зеркало.
Сири обмерла.
Откуда взялись эти краски? Нежный румянец на щеках, загадочно темные глаза, синие тени на веках? Темно-красные губы, почти светящаяся кожа? Рубашка отливала серебром поверх синевы – без изысков, но красивая, из волнистого темного бархата.
В Идрисе она не видела ничего подобного. Это потрясало даже сильнее, чем кричащие наряды прохожих. Уставившись в зеркало, Сири почти позабыла о своих тревогах.
– Спасибо, – прошептала она.
Должно быть, ответила правильно, так как служанки с улыбкой переглянулись. Взяв Сири за руки, они повели ее почтительнее, чем в первый раз, когда выдернули из кареты. Сири шагала с ними, за ней шуршал шлейф, и прочие женщины держались позади. Сири обернулась, и все дружно, склонив головы, присели перед ней в реверансе.
Последние две, направляющие, отворили дверь, после чего деликатно втолкнули ее в коридор. Захлопнув дверь, они оставили ее одну.
Коридор погрузился в кромешную тьму. Сири успела подзабыть, насколько темны каменные стены дворца. Коридор был пуст, и только Синепалый со своим гроссбухом стоял в ожидании рядом. Он улыбнулся и почтительно поклонился.
– Бог-король будет доволен, Сосуд, – заметил он. – Мы пришли аккурат вовремя – солнце только зашло.
Сири отвернулась от Синепалого. Перед ней была внушительная дверь, обшитая золотыми пластинами. Четыре стенные лампы светили сквозь бесцветное стекло, и свет отражался от позлащенного входа. У Сири не было сомнений в том, кто возлежал за столь впечатляющим входом.
– Это опочивальня Бога-короля, – подтвердил Синепалый. – Вернее, одна из спален. Теперь, миледи, вы обязаны выслушать это опять. Ничем не оскорбляйте короля. Вы находитесь здесь, чтобы облегчить его страдания и удовлетворить только его нужды. Не мои, не ваши личные и даже не нашего королевства.
– Я понимаю, – произнесла она тихо, и сердце забилось чаще.
– Благодарю, – сказал Синепалый. – Пора вас представить. Войдите, снимите платье и белье. У королевского ложа отвесьте земной поклон, коснувшись лбом пола. Когда Бог-король возжелает, чтобы вы подошли, он постучит по боковому столбику, и вы сможете поднять глаза. Он поманит вас к себе.
Она кивнула.
– Только… постарайтесь поменьше к нему прикасаться.
Она нахмурилась, сжимая и разжимая все более напряженный кулак.
– Но как же мне быть? У нас же будет близость?
Синепалый покраснел.
– Да, я полагаю, она будет. Мне это тоже в новинку, миледи. Бог-король… прикасаться к нему можно только специально посвященным слугам. Я предлагаю избегать поцелуев, ласк или чего-нибудь еще, что может его оскорбить. Просто позвольте ему делать то, что пожелает, и вам ничего не будет грозить.
С глубоким вздохом Сири кивнула.
– Когда вы закончите, – сказал Синепалый, – король может удалиться. Снимите простыни и сожгите в камине. Вы Сосуд, и только вам позволительны такие вещи. Понимаете?
– Да, – ответила Сири, тревожась все сильнее.
– Тогда все прекрасно, – изрек Синепалый с видом почти таким же нервным, как у нее. – Удачи.
С этими словами он шагнул вперед и распахнул дверь.
«О Остр, бог цвета!» – помыслилось ей. Сердце гулко стучало, вспотевшие руки немели.
Синепалый слегка подтолкнул ее в спину, и она шагнула в комнату.

7

Дверь закрылась за ней.
В большом камине слева трещал огонь, отбрасывавший на просторную опочивальню скачущие оранжевые отблески. Казалось, что черные стены притягивают и поглощают освещение, углубляя тени по краям.
Сири смирно стояла в своем изукрашенном бархатном платье, сердце бешено колотилось, лоб взмок. Справа ей удалось разглядеть массивное ложе – чернота простыней и одеял соответствовала комнате. Кровать казалась пустой. Сири всмотрелась во тьму, приспосабливая зрение.
Пламя щелкнуло, отбросив свет на огромное, похожее на трон кресло, стоявшее у кровати. Его заняла фигура в черном, купавшаяся во мраке. Сидевший наблюдал за ней, сверля глазами и не мигая при свете огня.
Сири задохнулась, потупила взор, и сердце подпрыгнуло при воспоминании о предостережениях Синепалого. «Вместо меня здесь должна быть Вивенна, – в отчаянии подумала Сири. – Мне с этим не совладать! Отец ошибся, отправив меня!»
Она зажмурилась и часто задышала. Она уняла дрожащие пальцы и нервно потянула завязки по бокам платья. Руки стали липкими от пота. Может быть, она чересчур затягивает с раздеванием? Разгневается ли он? Убьют ли ее до конца первой ночи?
И не будет ли это к лучшему?
«Нет, – решительно подумала она. – Нет. Мне нужно это сделать. Для Идриса. Ради полей и тех детей, что взяли у меня цветы. Для отца, Мэб и всех во дворце».
Она наконец развязала тесемки, и платье упало с удивительной легкостью – теперь она не сомневалась, что так и было задумано. Уронив платье на пол, она помедлила, взирая на свое белье. Белая ткань распространяла спектр цветов, как в призматическом свете. Она потрясенно рассматривала ее, не понимая, чем вызван такой эффект.
Не важно. Она слишком нервничала, чтобы думать о чудо-красотах. Стиснув зубы, Сири заставила себя снять белье и осталась обнаженной. Она быстро преклонила колени на холодном каменном полу. Сердцебиение отдалось в ушах, когда лоб коснулся пола.
В опочивальне царила тишина, только потрескивало в камине. Огонь не был нужен для обогрева Халландрена, но Сири порадовалась ему, будучи совершенно раздета.
Она ждала, ее волосы стали белоснежными, упрямство и гонор сгинули без следа. Вот где пришел ей конец – где иссякло все ее «независимое» чувство свободы. В конце было не важно, что она заявляла и как себя чувствовала, – ей пришлось склониться перед властью. Как любому другому.
Сири скрипнула зубами, представив Бога-короля, восседающего на троне и наблюдающего, как она, покорная и голая, стоит перед ним. Его она видела плохо, могла только оценить рост – Сьюзброн был на добрый фут выше большинства мужчин, шире в плечах и крепче сложением. Внушительнее прочих, низших особей.
Он был возвращенным.
Сама по себе возвращенность не считалась грехом. В конце концов, возвращенные приходили и в Идрис. Однако халландренцы сохраняли возвращенным жизнь, кормя их душами обывателей, каждый год вырывая дохи из сотен людей…
«Не думай об этом», – приказала себе Сири. Тем не менее, когда она попыталась прояснить мысли, в памяти вспыхнули глаза Бога-короля. Черные очи сверкали при свете огня. Она ощущала их взор на себе – холодный, как камни, на которых она стояла.
Огонь потрескивал. Синепалый сказал, что король постучит, призывая ее. Вдруг она не заметила? Она не осмелилась поднять глаза. Она уже встретилась с ним взглядом, хотя и случайно. Она лишь продолжила стоять на коленях, упершись локтями в пол. Спина опять разболелась.
«Почему он ничего не делает?»
Недоволен ею? Она оказалась не так мила, как ему хотелось, или он рассердился из-за взгляда в глаза по ходу слишком долгого раздевания? Было бы крайне забавно, если бы рассердили старания Сири не выглядеть обычной, беспечной. Или проблема заключалась в чем-то еще? Ему обещали старшую дочь идрийского короля, но вместо нее он получил Сири. Понятна ли ему разница? Не все ли ему равно?
Минуты текли, пламя пожирало дрова, и в комнате темнело.
«Он играет со мной, – подумала Сири. – Заставляет меня дожидаться своей блажи». Наверное, приказ стать на колени в столь неудобное положении служил посланием – ей показывали, кто здесь хозяин. Он возьмет ее, когда пожелает сам, и не раньше.
Время шло, Сири сжимала зубы. Сколько она простояла? Час, может быть, дольше. Но Бог-король не издавал ни звука – не стучал, не кашлял, даже не шевелился. Возможно, это была проверка с целью узнать, как долго она проторчит в таком положении. А может быть, она излишне вникала в происходящее. Так или иначе, ей велели оставаться на месте и отходить только при острой необходимости.
Вивенна прошла подготовку. Вивенну научили выдержке. Но в Сири сохранилось упрямство. Чтобы оценить это, достаточно вспомнить ее прогулы и невыполнение обязанностей. Со временем она сломила бы и отца. Он начал поступать ей в угоду – лишь бы остаться в здравом рассудке.
И вот она, обнаженная, ждала при свете углей, а ночь все длилась.

* * *

Фейерверки взорвались фонтаном огней. Отдельные искры упали невдалеке от Жаворонка и разожглись ярче. Они горели ослепительно, пока не умерли.
Наблюдая за действом, он откинулся на кушетке, поставленной на открытом воздухе. Вокруг ждали слуги, державшие наготове зонты, портативный бар, исходящие паром и охлажденные полотенца, дабы при надобности обтереть ему лицо, да уйму предметов роскоши в придачу, которые были для Жаворонка не более чем безделушками.
Он наблюдал за фейерверками с умеренным интересом. Запальщики нервозно толпились вокруг. За ними ждали менестрели – Жаворонок позвал их, но выступить еще не попросил. Поскольку они извечно развлекали возвращенных при Дворе богов, сегодняшняя ночь – ночь бракосочетания Бога-короля – была еще более вычурной.
Сам Сьюзброн, конечно, не появился. Он выше подобных торжеств. Жаворонок глянул в сторону, где над двором отрезвляюще возвышался королевский дворец. В итоге он лишь покачал головой и обратился взором ко внутреннему двору. Дворцы богов образовывали кольцо, и в нижней части каждого здания имелось патио, а выше – балкон; те и другие обращались к центру. Жаворонок сидел невдалеке от своего патио, подальше от густой травы просторного двора.
В воздух взметнулся новый фонтан огня, отбросивший тени на двор. Жаворонок вздохнул, принимая от слуги очередную чашу с фруктовым напитком. Ночь стояла прохладная и приятная, подходящая для бога. Или богов. Жаворонок видел других, сидевших перед своими дворцами. По сторонам двора топтались актеры в ожидании случая порадовать кого-нибудь из возвращенных.
Фонтан поник, и запальщики посмотрели на Жаворонка, с надеждой улыбаясь в свете фонарей. Жаворонок с благосклоннейшим видом кивнул.
– Еще фейерверков, – потребовал он. – Вы порадовали меня.
Три человека взволнованно зашептались и махнули помощникам.
Когда все устроили, в фонарном кольце Жаворонка обозначилась знакомая фигура. Лларимар, как всегда, был одет в жреческую рясу. Даже в городе – а именно там ему следовало сейчас находиться – Лларимар представлял Жаворонка и его духовенство.
– Шныра? – спросил Жаворонок, садясь.
– Ваша милость, – поклонился Лларимар. – Довольны ли вы торжествами?
– Конечно. Можете передать, что я положительно наторжествовался. Но что ты делаешь во дворе? Ты должен быть дома, с семьей.
– Я лишь хотел убедиться, что вам все по нраву.
Жаворонок потер лоб:
– Шныра, у меня от тебя болит голова.
– Ваша милость, у вас не бывает головной боли.
– Значит, тебе нравится мне докладывать, – сказал Жаворонок. – Я полагаю, что за Священной тюрьмой гульба такая же бурная, как здесь у нас.
Лларимар насупился, услышав пренебрежительные слова Жаворонка о божественной обители.
– Праздник в городе фантастический, ваша милость. Т’Телир десятилетия не видывал таких торжеств.
– Тогда я повторяю, что ты должен воздержаться от этих восторгов.
– Я только…
– Шныра, – сказал Жаворонок, сверля жреца взглядом, – если и существует единственная вещь, которую ты можешь ответственно мне доверить, то это развлечения. Я буду – обещаю со всей серьезностью – всячески проматывать время, надираясь и глядя, как эти милые люди поджигают разные штуки. Заклинаю тебя вернуться к родным.
Помедлив, Лларимар встал, отвесил поклон и удалился.
«Этот человек слишком серьезно относится к своей работе», – подумал Жаворонок, потягивая фруктовый напиток.
Мысль развеселила Жаворонка, и он откинулся на кушетке, наслаждаясь фейерверками. Однако вскоре его отвлекло приближение кого-то нового. Или, точнее, кого-то очень важного во главе группы куда менее знатных особ. Жаворонок отпил еще.
Явилась красавица. Богиня. Лоснящиеся черные волосы, бледная кожа, аппетитные формы. Оделась она гораздо скуднее, чем сам Жаворонок, но это выглядело типично для придворной богини. Тонкое вечернее платье из зеленого и серебристого шелка с длинными разрезами по бокам, обнажающими бедра и таз, а вырез на груди так глубок, что воображению почти не оставалось места.
Рдянка Прекрасная, богиня честности.
«Будет занятно», – подумал Жаворонок, мысленно улыбнувшись.
Ее сопровождало около тридцати служанок, не говоря о верховной и младших жрицах. Запальщики возбудились, поняв, что у них не один, а два божественных зрителя. Их подмастерья принялись носиться вихрем, готовя новые заряды фейерверков. Стайка служанок Рдянки Прекрасной метнулась, спеша поставить на траве рядом с Жаворонком узорную кушетку.
Рдянка Прекрасная с обычной грацией возлегла на бок, скрестив безупречные ноги в соблазнительной, но приличествующей даме позе. Обзор позволял ей любоваться какими угодно фейерверками, но все ее внимание адресовалось Жаворонку.
– Мой дорогой Жаворонок, – проворковала она, когда служанки поднесли виноград. – Почему ты меня не приветствуешь?
«Началось», – подумал Жаворонок.
– Моя дорогая Рдянка Прекрасная, – проговорил он, отставив чашу и сплетя перед собой пальцы. – С чего мне делать нечто столь грубое?
– Грубое? – весело переспросила она.
– Разумеется. Ты преднамеренно попыталась обратить на себя внимание – детали, между прочим, великолепны. Это что у тебя на бедрах, косметика?
Она улыбнулась, надкусив виноградину.
– Своего рода краска. Узоры нарисованы талантливейшими художницами из моего духовенства.
– Мои комплименты им, – сказал Жаворонок. – Но ты все равно спрашиваешь, почему я тебя не приветствую. Что ж, предположим, я поступил в точности так, как ты ожидала. Ведь пока ты не подошла, я должен был тобой восторгаться?
– Естественно.
– Ты бы заставила меня признать, что выглядишь убойно, а я онемел от восхищения?
– Я бы не огорчилась.
– Сказать, что в свете фейерверков твои очи слепят и пылают, как горящие угли?
– Это было бы галантно.
– Поразглагольствовать о том, что твои губы настолько безупречно красны, что всякий мужчина задохнется от изумления, но прочитает лучшие стихи, какие вспомнит?
– Мне это, безусловно, польстило бы.
– И ты хочешь таких же слов от меня?
– Хочу.
– Блестяще, женщина, – похвалил Жаворонок, берясь за чашу. – Если мужчина нем, ослеплен и задыхается, как ему, во имя преисподней, приветствовать? Ведь я лишусь дара речи?
Она рассмеялась:
– Ладно, ты уже снова обрел язык.
– Поразительно, он был у меня во рту. Я вечно забываю проверить, на месте ли он.
– Но разве не там ему положено находиться?
– Дорогая моя, – сказал он, – неужели ты не знаешь меня достаточно давно, чтобы понять: мой язык, в отличие от всего остального, редко оправдывает ожидания?
Рдянка Прекрасная улыбнулась, когда фейерверки вновь вспыхнули. В аурах двух божеств искры сразу приобрели поистине неописуемые цвета. На другой стороне они рассыпались слишком далеко от дохов и выглядели сравнительно тусклыми и жалкими, как будто жар был столь слаб, что впору подобрать и унести их.
Рдянка Прекрасная отвернулась от представления.
– Значит, ты все же находишь меня красивой?
– Конечно. Помилуй, дорогая, ты положительно королева красоты. Ты отчасти отражаешь весь мир, и это, если не ошибаюсь, как-то учитывается в титуле.
– Мой милый Жаворонок, лично мне кажется, что ты надо мной издеваешься.
– Я никогда не смеюсь над дамами, – возразил Жаворонок, снова берясь за свое питье. – Насмехаться над женщиной – все равно что перебрать вина. Какое-то время смешно, но недолго, а похмелье превращается в ад.
Рдянка Прекрасная помолчала.
– Но у нас не бывает похмелья, ибо мы не можем напиться, – заметила она чуть позже.
– Разве? – удивился Жаворонок. – Зачем тогда все это великолепие и вино?
Рдянка Прекрасная изогнула бровь.
– Бывает, Жаворонок, что мне не понять, когда ты валяешь дурака, а когда говоришь серьезно, – сказала она.
– Что ж, в этом я запросто помогу тебе разобраться, – ответил он. – Если ты хоть раз сочтешь меня серьезным, можешь не сомневаться, что перетрудилась, вникая в этот вопрос.
– Понятно, – сказала она, перевернувшись на живот.
Она оперлась о локти, груди аппетитно натянули ткань; на обнаженной спине меж острых лопатоки играли отблески фейерверков.
– Значит, так. Ты признаешь меня сногсшибательной. Не хочешь ли удалиться с торжеств? Поискать… других развлечений?
Жаворонок заколебался. Неспособность вынашивать детей не мешала богам жаждать близости, особенно с другими возвращенными. Более того, насколько догадывался Жаворонок, невозможность иметь потомство лишь усиливала распущенность двора. Многие боги брали смертных любовников – известно было, что Рдянка Прекрасная располагала несколькими такими среди своих жрецов. Боги не считали изменой утехи со смертными.
Рдянка Прекрасная разнежилась на кушетке – податливая, зовущая. Жаворонок открыл рот, но в воображении нарисовал… ее. Женщину из снов; лицо, о котором он не сказал Лларимару. Кем она была?
Возможно, никем. Проблеском прошлой жизни или же образом, созданным подсознанием. Может быть, даже, как утверждали жрецы, пророческим символом. Это лицо не должно становиться помехой. Не перед совершенством. Жаворонок услышал свои слова:
– Я… вынужден отказаться. Мне нужно посмотреть фейерверки.
– Неужели они обворожительнее меня?
– Вовсе нет. Но мне кажется, что так я обожгусь куда меньше.
– Тогда почему нам не подождать, пока они закончатся, а после уединиться?
– Увы, – ответил Жаворонок. – Мне все-таки придется отказаться. Я слишком ленив.
– Слишком ленив для близости? – уточнила Рдянка Прекрасная, снова переворачиваясь на спину и разглядывая его.
– Я правда совершенно вялый. Плохой образчик бога, как я твержу моему первосвященнику. Меня, похоже, никто не слушает, и я боюсь, что мне приходится настойчиво доказывать мою правоту. К несчастью, забавы с тобой подорвут всю основу моих доводов.
Рдянка Прекрасная встряхнула головой:
– Я могла бы смутиться, Жаворонок, если бы не твоя репутация. Я считаю тебя союзником. Как ты мог спать с Кроткой, но постоянно уворачиваться от меня?
«Кроткая была последней достойной возвращенной в этом городе, – подумал Жаворонок, отпивая из чаши. – Ни у кого из оставшихся нет и капли ее благочестия. Включая меня».
Рдянка Прекрасная умолкла, наблюдая за последним выступлением запальщиков. Шоу становилось все красочнее, и Жаворонок подумывал, не прекратить ли веселье, пока на него не истратили все фейерверки, не оставив ничего другим богам.
Рдянка Прекрасная не спешила с возвращением в свой дворец, а Жаворонок больше ничего не говорил. Он подозревал, что она явилась не только для словесного поединка и даже не ради попытки его соблазнить. Рдянка Прекрасная всегда была себе на уме. Опыт подсказывал Жаворонку: эта женщина глубже, чем кажется по безвкусным нарядам.
В итоге его наитие окупилось. Она отвернулась от фейерверков, рассматривая темный дворец Бога-короля.
– У нас новая королева.
– Я заметил, – сказал Жаворонок. – Пожалуй, правда, только потому, что мне несколько раз о ней напомнили.
Они помолчали.
– Что-нибудь думаешь об этом? – спросила наконец Рдянка Прекрасная.
– Я стараюсь не думать. Одни мысли приводят к другим, а те, если не соблюсти осторожность, – к поступкам. Поступки утомляют. Сие мне вполне достоверно известно от человека, который однажды об этом прочел.
Рдянка Прекрасная вздохнула:
– Ты избегаешь мыслей, избегаешь меня, любого усилия – есть ли что-нибудь, чего ты не избегаешь?
– Завтрака.
Рдянка Прекрасная не ответила, и Жаворонок огорчился. Она чересчур сосредоточилась на королевском дворце. Как правило, Жаворонок старался не обращать внимания на большое черное здание; ему не нравилось, как оно нависает над ним.
– Возможно, ты сделаешь исключение, – сказала Рдянка Прекрасная, – и малость поразмыслишь над этой исключительной ситуацией. Королева – не шутка.
Жаворонок повертел чашу в пальцах. Он знал, что жрицы Рдянки Прекрасной на придворных ассамблеях громче всех призывали к войне. Не мог он забыть и ночной кошмар: Т’Телир в огне. Этот образ не шел из головы. Жаворонок никогда не высказывался ни за, ни против войны. Он просто не хотел вмешиваться.
– У нас уже была королева, – заметил он.
– Вовсе не королевской крови, – возразила Рдянка Прекрасная. – По крайней мере, со времен Калада Узурпатора не было ни одной.
Калад. Человек, развязавший Панвойну, использовавший свои познания в биохроматических дохах, чтобы создать несметную армию безжизненных и захватить в Халландрене власть. Он защитил королевство своими войсками, но раздробил его и прогнал королевских особ на Высоты.
Теперь они вернулись. Или по меньшей мере одна из них.
– Сегодня опасный день, Жаворонок, – тихо произнесла Рдянка Прекрасная. – А если эта женщина родит вовсе не возвращенного?
– Не может быть, – ответил Жаворонок.
– Да ну? Ты так уверен?
Жаворонок кивнул:
– Из всех возвращенных только Бог-король способен зачинать детей, и все они рождаются мертвыми.
Рдянка Прекрасная покачала головой:
– Мы знаем это от придворных жрецов. Однако я слышала… расхождения в отчетах. Даже если нам на это плевать, есть масса других соображений. Зачем нам королевская особа, которая «узаконит» наш трон? Не правил ли Двор богов сотни лет – достаточно, чтобы сделать королевство легитимным?
Жаворонок не ответил.
– Из этого брака следует, что мы все еще признаем королевскую власть, – сказала Рдянка Прекрасная. – Вдруг горный король замышляет вернуть эти земли? Что, если королева выносит чужого ребенка? Кто наследник? Кто правит?
– Правит Бог-король. Это известно каждому.
– Он не правил триста лет назад, – напомнила Рдянка Прекрасная. – А правили короли. Затем, после них, – Калад, а за ним – Миродатель. Все может быстро измениться. Пригласив эту женщину в наш город, мы, возможно, призвали гибель власти возвращенных в Халландрене.
Она умолкла и задумалась. Жаворонок рассматривал прекрасную богиню. Прошло пятнадцать лет после ее возвращения – она слишком стара для возвращенной. Стара, мудра и несказанно коварна.
Рдянка Прекрасная взглянула на него:
– Я не хочу, чтобы меня застигли врасплох, как было с королевским родом, когда Калад захватил трон. Некоторые из нас строят планы, Жаворонок. Если угодно, можешь присоединиться.
– Ах уж эта политика, дорогая моя, – вздохнул он. – Ты знаешь, как я ею брезгую.
– Ты бог отваги. Нам пригодится твоя самоуверенность.
– Пока я уверен только в том, что буду бесполезен.
Ее лицо закаменело в попытке не выдать досаду. В конце концов она вздохнула и встала, еще раз потянувшись всем своим безупречным телом.
– Когда-нибудь, Жаворонок, тебе придется принять чью-то сторону. Для народа ты бог.
– Не по хотению, дорогая.
Она улыбнулась, затем нагнулась и нежно его поцеловала.
– Обдумай мои слова. Ты лучше, чем воображаешь. По-твоему, я предложила бы себя первому встречному?
Он поколебался, потом нахмурился:
– Вообще-то… да. Именно так я и думаю.
Рдянка Прекрасная расхохоталась, служанки же подняли ее ложе.
– Ох, ладно тебе! Должно быть, как минимум, три бога, которым мне и в голову не придет позволить к себе прикоснуться. Наслаждайся праздником и попробуй представить, как обращается сейчас король с нашим наследством. – Она оглянулась на него. – Особенно если эта картина напомнит тебе, чего ты только что лишился.
Подмигнув, она уплыла.
Жаворонок снова сел на кушетку, затем с похвалой отпустил запальщиков. Когда заиграли менестрели, он попытался выкинуть из головы зловещие слова Рдянки Прекрасной и видения войны, омрачавшие его сон.
В обоих случаях он потерпел фиаско.

8

Сири застонала, перекатываясь. Болела спина, болели руки и голова. Ей было так неудобно, что даже усталость не позволила заснуть. Она села, сжимая голову ладонями.
Она провела ночь на полу опочивальни Бога-короля – считается, что спала. В комнату вливался солнечный свет, отражавшийся от мрамора там, где пол не покрывали ковры.
«Черные ковры, – подумала она, сидя на измятом синем платье, которое послужило и одеялом, и подушкой. – Черные ковры на черном полу с черной мебелью. Халландренцы отлично управляются с лейтмотивами».
Бога-короля в комнате не было. Сири взглянула на исполинское черное кожаное кресло, где он провел большую часть ночи. Она не заметила его ухода.
Зевнув, она встала, выудила сорочку из вороха скомканной одежды и натянула ее через голову. Волосы распустила, прихватив сзади. Придется привыкнуть к подобному порядку вещей. Локоны рассыпались по спине, приняв умиротворенный светлый оттенок.
Она каким-то образом пережила ночь и осталась нетронутой.
Босая, Сири подошла к кожаному креслу и провела пальцами по гладкой поверхности. Почтительного трепета не было. Ночью, свернувшись калачиком и подтянув к себе платье, она задремала. Просыпаясь, несколько раз бросала взгляды на кресло. Не из пренебрежения или строптивости сердца – ее слишком сморило, чтобы помнить о запрете смотреть на Бога-короля. А тот не приказал ее казнить. Синепалый напугал ее, предупредив, что Бог-король неуравновешен и скор на расправу, но если это и так, с ней он сдержался. Что он намеревался делать дальше? Халландрен ждал десятки лет, чтобы в жилы Богов-королей влилась королевская кровь. Она улыбнулась. «У меня есть известная власть». Он не мог ее убить, не получив желаемого.
Слабое утешение, но оно придало уверенности. Она обошла кресло, подмечая его размеры. Все предметы были слишком большими и скрадывали ее рост. Сири казалась себе ниже, чем была. Положив руку на подлокотник, недоуменно подумала: почему он не решился ее взять? Что с ней неладно? Она не желанна?
«Дура, – сказала себе Сири, встряхнув головой и подойдя к так и не тронутой постели. – Пока ехала, боялась брачной ночи, а теперь, когда ничего не происходит, жалуешься и на это?»
Она понимала, что несвободна. В конечном счете он ее возьмет – такова была цель всей затеи. Однако минувшей ночью этого не случилось. Сири улыбнулась, зевнула, забралась в постель и отключилась, свернувшись под покрывалами.

* * *

Вторичное пробуждение было намного приятнее. Она потянулась и кое-что заметила.
Платье, брошенное грудой на полу, исчезло. Заново разожгли и камин, хотя зачем – непонятно. День был теплый, и она сбила простыни, пока спала.
Вспомнила: «Я должна сжечь простыни. Вот зачем понадобился огонь».
Одна в черной комнате, одетая лишь в сорочку, она села. Служанки и жрицы не узнают, что она всю ночь провела на полу, если только Бог-король никому не скажет. Сколь вероятно, что человек, наделенный его властью, поделится интимными подробностями с духовенством?
Сири медленно выбралась из постели и сдернула простыни. Она скомкала их, подошла к камину и бросила белье в свирепое пламя. Затем стала смотреть на его языки. Она по-прежнему не понимала, почему Бог-король оставил ее в одиночестве. Пока никто не узнал, пусть лучше считают бракосочетание завершенным.
Когда простыни сгорели, Сири осмотрела комнату в поисках какой-нибудь одежды. Ничего не нашла. Вздохнув, она в одной сорочке подошла к двери. Отворив ее, она чуть не подпрыгнула. Снаружи преклоняли колени две дюжины служанок разного возраста.
«Бог цветов! – подумала Сири. – И долго они так простояли?» Странно, но она не негодовала так, когда поневоле дожидалась прихотей Бога-короля.
Не поднимая глаз, женщины встали и вошли в опочивальню. Сири отступила. Заметив, что несколько из них внесли большие сундуки, она склонила голову набок. «После вчерашнего они переоделись в другие цвета». Покрой был тот же – разрезанные юбки, похожие на цветастые брюки; сверху – блузы-безрукавки и шапочки, из-под которых спадали на спину волосы. Синяя и серебристая экипировка сменилась желтой и медной.
Женщины открыли сундуки и принялись вынимать разнообразную, слоями уложенную одежду. Вся она была ярких тонов и разного покроя. Женщины расстелили ее перед Сири, после чего в ожидании вновь опустились на колени.
Сири помедлила. Она выросла королевской дочерью и ни в чем никогда не нуждалась. Но в Идрисе вели аскетичную жизнь. У нее было пять платьев, и подобная роскошь граничила с экстравагантностью. Одно белое, а остальные – одинаковые блекло-синие.
Столь широкий выбор показался избыточным. Она попыталась представить, как будет выглядеть в каждом наряде. У многих были рискованно глубокие вырезы – даже ниже, чем на сорочках служанок, а по идрийским меркам уже считались скандальными.
Наконец Сири нерешительно указала на красную юбку и такую же блузку. Когда Сири наставила палец, служанки встали; одни унесли отвергнутые платья, другие подошли, чтобы заботливо снять с Сири ночную рубашку.
Через несколько минут Сири одели. Она смущенно обнаружила, что, хотя одежда сидела безукоризненно, блузка открыла талию. Но все же это было лучше вырезов, а юбка доходила до самых икр. Красная шелковая материя оказалась гораздо легче привычных шерсти и льна. Когда Сири повернулась, юбка сверкнула и вздыбилась, и не было никакой уверенности, что ткань непрозрачна. Сири чувствовала себя почти такой же голой, как ночью.
«Вот же пристали ко мне с наготой», – подумала она иронично, когда служанки отступили. Другие поднесли стул, и она села, а женщины принялись протирать ей лицо и плечи приятно теплой тканью. Закончив с этим, ей вновь нанесли макияж, соорудили прическу и несколько раз прыснули духами.
Едва она, окутанная благоуханным туманом, открыла глаза, в комнате нарисовался Синепалый.
– Ах, замечательно, – произнес он, и мальчик-слуга послушно встал рядом с чернилами, пером и бумагой. – Вы уже встали.
«„Уже“? – изумилась Сири. – Должно быть, перевалило далеко за полдень!»
Синепалый окинул ее взглядом, кивнул и посмотрел на кровать – очевидно, проверяя, сожжены ли простыни.
– Хорошо, – сказал он. – Предоставляю служанкам удовлетворить ваши нужды, Сосуд.
Сказав так, он собрался уйти с озабоченным видом человека, у которого впереди масса дел.
– Постойте! – окликнула его Сири, поднявшись и оттолкнув нескольких женщин.
Синепалый остановился.
– В чем дело?
Сири замялась, не зная, как выразить свои чувства.
– Известно ли вам… что мне положено делать?
– Известно ли, Сосуд? – переспросил писец. – Вы имеете в виду… – Он зыркнул на постель.
Сири вспыхнула:
– Нет, не это. Я говорю о моем времяпрепровождении. Какие у меня обязанности? Чего от меня ждут?
– Наследника.
– Кроме него.
Синепалый нахмурился:
– Я… вообще, если честно, Сосуд, понятия не имею. Должен признать, что ваше прибытие вызвало некоторый раскол при Дворе богов.
«Как и в моей жизни», – подумала она, слегка зардевшись и покраснев волосами.
– Винить вас, конечно, не в чем, – поспешно добавил Синепалый. – Но с другой стороны… мне, разумеется, были нужны дополнительные предуведомления.
– Еще предуведомления? – спросила Сири. – Этот брак прописан в договоре более чем двадцатилетней давности!
– Да, никто не подумал… – Он сник. – Кхм. Что ж, так или иначе мы приложим все усилия, чтобы устроить вас в королевском дворце.
«Тогда в чем дело? – задалась вопросом Сири. – Никто не думал, что брак и правда состоится? Почему бы и нет? Решили, что Идрис не выполнит свою часть сделки?»
Не важно, он так и не ответил на вопрос.
– Да, но чем мне положено заниматься? – пояснила она, снова садясь на стул. – Торчать во дворце и целый день таращиться на камин?
Синепалый издал смешок:
– Цвета, о нет! Миледи, это же Двор богов! Вы найдете массу дел. Каждый день исполнителям разрешают входить и демонстрировать таланты своим божествам. Для частного показа вам доставят любого.
– Угу, – отозвалась Сири. – Может быть, мне позволят поездить верхом?
Синепалый поскреб подбородок:
– Полагаю, лошадей вам приведут. Конечно, придется дождаться, когда закончатся свадебные торжества.
– Свадебные торжества? – переспросила она.
– Вы… стало быть, не знаете? Вас к этому не готовили?
Сири покраснела.
– Сосуд, я не хотел вас задеть, – сказал Синепалый. – Торжества длятся неделю, мы будем праздновать бракосочетание Бога-короля. Все это время вы не должны покидать дворец. В конце вас официально представят Двору богов.
– Вот как. А после этого мне можно будет выйти из города?
– Из города? – переспросил Синепалый. – Сосуд, вам нельзя покидать Двор богов!
– Что?!
– Вы не богиня, – продолжил Синепалый. – Но вы супруга Бога-короля. Выпустить вас было бы намного опаснее. Но не печальтесь – вам предоставят все, что заблагорассудится.
«Кроме свободы», – подумала она, и к горлу подкатила тошнота.
– Когда свадебное торжество закончится, вам будет не на что жаловаться. Здесь все, что вы в состоянии пожелать: любые привилегии, любая роскошь, любые развлечения.
Она тупо кивнула, все еще чувствуя себя в западне.
– Кроме того, – добавил Синепалый, воздев испачканный чернилами палец, – если вам будет угодно, то все вопросы государственного управления решаются на придворной ассамблее. Полный сбор бывает еженедельно, а вопросы помельче обсуждаются каждодневно. Вы, разумеется, не обязаны присутствовать лично, но когда торжество завершится, вас обязательно допустят к слушаниям. Если все перечисленное вас не устраивает, вы можете пригласить мастера из духовенства Бога-короля. Его жрецы – преданные и успешные представители всех жанров: музыки, живописи, танца, поэзии, скульптуры, кукловодства, драматургии, рисунка на песке и прочих, не столь выдающихся.
Сири моргнула.
«Повелитель цветов! – подумала она. – Здесь устрашает даже безделье».
– Но от меня не ждут обязательного присутствия?
– Нет, это вряд ли, – ответил Синепалый. – Вы чем-то недовольны, Сосуд.
– Я…
Как могла она жаловаться? Всю жизнь от нее ждали, что она станет кем-то – и большую часть жизни она умышленно обманывала ожидания. Теперь с этим покончено. Она не могла не подчиняться, иначе ее убьют и ввергнут Идрис в войну. В кои-то веки ей захотелось служить, стараться и повиноваться. Но по иронии судьбы делать ей здесь было нечего. Только рожать наследника.
– Отлично, – вздохнула она. – Где мои покои? Я пойду устраиваться.
– Ваши покои, Сосуд?
– Да. Здесь-то меня, наверное, не поселят.
– Нет, – усмехнулся Синепалый. – В опочивальне, где состоялось зачатие? Разумеется, нет.
– Тогда где?
– Сосуд, в известной степени весь этот дворец – ваш. Я не понимаю, зачем вам отдельные покои. Проголодаетесь – служанки поставят стол. Захотите прилечь – принесут кушетку или кресло. Вздумаете развлечься, и к вам доставят лицедеев.
Странные действия ее прислуги – то, что они притащили ей цветастые наряды на выбор, стрижка и макияж на месте – вдруг обрели смысл.
– Понятно, – сказала она больше себе, чем ему. – А солдаты, которых я привела с собой? Они сделали, как я приказала?
– Да, Сосуд, – кивнул Синепалый. – Сегодня утром они ушли. Это было разумное решение: они не преданные слуги Радужных тонов, и им бы не позволили остаться здесь, при дворе. Они уже ничем не могли вам услужить.
Сири ответила кивком.
– Сосуд, могу ли я удалиться? – осведомился Синепалый.
Она снова отрешенно кивнула, и Синепалый поспешил прочь, предоставив ей размышлять о нестерпимом одиночестве. «Нельзя зацикливаться», – подумалось Сири, и она обратилась к молоденькой служанке, примерно своей ровеснице:
– Я так и не поняла, как убить время.
Служанка покраснела и молча склонила голову.
– Я имею в виду, что дел найдется полно, если я захочу, – объяснила Сири. – Может быть, даже слишком.
Девушка вновь поклонилась.
«Это очень быстро надоедает и крайне злит», – подумала Сири, сжав зубы.
Ей хотелось совершить нечто из ряда вон выходящее и добиться от служанки ответа, но Сири понимала, как это глупо. По сути, казалось, что многие ее естественные порывы не сработают в Халландрене. А потому, чтобы удержаться от дурацкого фортеля, Сири встала, решив осмотреть свой новый дом. Она покинула неприятно черную комнату и высунулась в коридор. Затем опять повернулась к служанкам, покорно выстроившимся в шеренгу позади.
– Есть ли место, куда мне запрещено входить? – спросила она.
Женщина, к которой она обратилась, помотала головой.
«Замечательно, – заключила она. – Не хотелось бы кончить встречей в ванной с Богом-королем». Она пересекла коридор, отворила дверь и шагнула в желтую комнату, где побывала накануне. Ее кресло и ложе убрали, заменив несколькими желтыми кушетками. Сири вскинула бровь, затем прошла через ванную.
Ванна исчезла. Она вздрогнула. Комната была, какой она ее помнила, той же красной расцветки. Но наклонные плиточные платформы с внутренними ваннами сгинули. Все устройства оказались передвижными – их доставляли в ванную, потом уносили.
«Они и впрямь способны переделать любые покои, – потрясенно оценила Сири. – Должно быть, есть кладовки, набитые мебелью, ваннами и драпировкой, все разных цветов и ждут капризов своего бога».
Исполненная любопытства, она дальше пошла наугад. Во всех комнатах было по четыре двери в каждой стене. Некоторые помещения оказались просторнее остальных. В одних имелись окна с видом наружу, тогда как другие находились в середине дворца. Каждая была своего цвета, но распознать разницу она все еще затруднялась. Бесконечные девственно-чистые апартаменты. Вскоре Сири безнадежно заблудилась, но это, похоже, не имело значения. В известном смысле все комнаты были как одна.
Она обратилась к служанкам:
– Я бы позавтракала.
Все произошло стремительнее, чем считала возможным Сири. Несколько женщин выбежали и вернулись с мягким зеленым креслом в тон помещению. Сири села в ожидании стола, стульев и, наконец, пищи, которые явились будто из ниоткуда. Не прошло и четверти часа, как перед ней возникла горячая еда.
Она нерешительно взяла вилку и попробовала. До сих пор она не сознавала, до чего голодна. Еда состояла преимущественно из сосисок с овощами. Аромат был намного сильнее привычного. Приправы – тоже острее. Однако чем больше она съедала приправленной халландренской пищи, тем больше та ей нравилась.
Несмотря на голод, она отметила, как это странно – завтракать в тишине. Сири привыкла питаться либо на кухне со слугами, либо за отцовским столом с гостями – военачальниками, соседями или монахами. Тихо там не бывало, но здесь, в Халландрене – в краю цветов, звуков и вычурности, она обнаружила, что ест одна, молча, в скучной, несмотря на украшения, комнате.
Служанки наблюдали. Никто с нею не заговорил. Предполагалось, что их молчание – знак уважения, и она это знала, но сочла жутковатым. Не раз она пробовала втянуть их в беседу, но получала лишь лаконичные ответы.
Она прожевала острый каперс. «И так мне отныне жить? По ночам муж занимается непонятно чем, и что же мне делать – коротать дни среди людей, но в то же время в одиночестве?»
Сири содрогнулась, аппетит пропал. Она положила вилку, и пища теперь остывала перед ней на столе. Она смотрела на нее, жалея, что не осталась в просторной и уютной черной постели.

9

Вивенна – первеница короля Идриса Деделина – взирала на великий город Т’Телир. Гаже места она не видывала.
На улицах толклись люди, позорно укутанные в цвета, – они орали, и болтали, и брели, и воняли, кашляли и сталкивались. Ее волосы посерели, и она плотнее завернулась в шаль, изображая – уж как получалось – старуху. Она боялась выделиться, хотя ей было нечего опасаться. Разве это возможно в таком столпотворении?
Но лучше поберечься. Она прибыла в Т’Телир считаные часы назад, чтобы спасти сестру, а не угодить в плен.
План был смел. Вивенне с трудом верилось, что она сумела его измыслить. И все-таки многое, чему ее научили наставники, держалось в уме – особенно одно. Вожак – тот, кто действует. Больше Сири никто не поможет, а значит, это сделает Вивенна.
Она сознавала свою неопытность. Надеялась, что память об этом удержит ее от безрассудства, но в своем королевстве она получила лучшее образование, поднаторела в политике, и немалая часть подготовки сосредоточилась на Халландрене. Будучи верной дочерью Остра, она всю жизнь училась не выделяться и умела спрятаться в таком шумном городе, как Т’Телир.
А тот был необъятен. Она заучила карты, но ее не подготовили к видам, звукам и запахам в базарный день. Тем паче – к цветам. Даже скот украшали разноцветными лентами. Согбенная, Вивенна стояла на обочине у здания, задрапированного трепещущими вымпелами. Перед нею погонщик гнал на рыночную площадь небольшую отару овец. Бяшек расписали красками. «Неужели это не портит шерсть?» – кисло подумала Вивенна. Разноцветные животные смотрелись настолько дисгармонично, что ей пришлось отвернуться.
«Бедная Сири, – подумала она. – Вариться в этом, быть запертой при Дворе богов, – наверно, до того измучилась, что ничего не соображает». Вивенну натаскали достаточно, чтобы выдержать ужасы Халландрена. Хотя ее тошнило от красок, ей хватало мужества терпеть. Как это удастся крошке Сири?
Стоя близ здания в тени высокой статуи, Вивенна топнула. «Где этот умник?» – подумала она. Парлин еще не вернулся из разведки.
Оставалось лишь ждать. Она подняла взгляд на статую: то был прославленный Д’Денир Калабрин. Большинство изваяний изображало воинов. Они стояли по всему городу во всех мыслимых позах, вооруженные и часто наряженные в цветные одежды. Из уроков Вивенна помнила, что жители Т’Телира считали одевание статуй веселым времяпрепровождением. Лор был первым, кого поручил нарядить Миродатель Благословенный – возвращенный, захвативший власть в Халландрене после Панвойны. Число статуй росло с каждым годом, поскольку возвращенные щедро за них платили, а деньги, конечно, были народными.
«Тщета и избыток», – подумала Вивенна, качнув головой.
Наконец она заметила шагавшего по улице Парлина. Она насупилась, увидев на нем дешевую безделицу – похожую на носок, но гораздо крупнее. Ярко-зеленая шляпа наполовину скрывала его квадратное лицо и выглядела совершенно неуместной в сочетании с тускло-бурой походной одеждой идрийца. Рослый, но не долговязый, Парлин был всего на несколько лет старше Вивенны. Она знала его почти всю жизнь – сын генерала Ярды вырос во дворце. Последнее время он уходил в леса, следя за халландренской границей или охраняя северные пути.
– Парлин? – сказала она, старательно прогоняя раздражение с лица и волос. – Что у тебя на голове?
– Шляпа, – с характерной лаконичностью ответил тот.
Парлин не был груб, ему просто редко бывало что сказать.
– Парлин, я вижу, что шляпа. Где ты ее взял?
– Человек с рынка сказал, она очень модная.
Вивенна вздохнула. Она сомневалась, стоит ли вести Парлина в город. Он был хорошим человеком, она не знала никого надежнее, но жил дикарем и охранял далекие заставы. Наверно, город произвел на него чересчур сильное впечатление.
– Шляпа нелепая, Парлин, – заявила Вивенна, изгоняя из шевелюры легкую красноту. – И ты в ней выделяешься.
Парлин снял шляпу и затолкал в карман. Он больше ничего не сказал, но повернулся и начал глазеть на проходившую толпу. Казалось, что люди нервируют его не меньше, чем Вивенну. А то и больше. Однако она была рада его компании. Парлин – в числе тех немногих, кому она доверилась, зная, что он не пойдет к отцу; она понимала, что Парлин неравнодушен к ней. В юности он часто приносил ей лесные дары. Обычно животных, которых сам умертвил.
По мнению Парлина, ничто не выдавало любовь сильнее, чем оковалок чего-то мертвого и кровоточащего на столе.
– Это странное место, – произнес Парлин. – Люди ходят стадами.
Он проводил взглядом прошедшую мимо хорошенькую халландренскую девушку. Бесстыдница была почти голой, как большинство женщин в Т’Телире. Блузки, настежь распахнутые сразу под горлом; юбки изрядно выше колен; иные даже, как мужики, щеголяли в брюках.
– Что ты узнал на рынке? – отвлекла его Вивенна.
– Там много идрийцев, – ответил он.
– Что?! – Забывшись, Вивенна не сумела скрыть потрясения.
– Идрийцев, – повторил он. – На рынке. Одни торгуют, многие смахивают на простых работяг. Я понаблюдал за ними.
Скрестив руки, Вивенна нахмурилась.
– А ресторан? – осведомилась она. – Ты проверил, как я просила?
Он кивнул.
– Выглядит чистым. Удивительно, как люди едят пищу, приготовленную незнамо кем.
– Заметил что-нибудь подозрительное?
– Что может быть «подозрительным» в таком-то городе?
– Не знаю. Это ты настоял на разведке.
– Она всегда хороша на охоте. Меньше шансов спугнуть животных.
– Увы, Парлин, но люди не животные, – напомнила Вивенна.
– Это мне ясно, – ответил Парлин. – Животные полезны.
Вивенна вздохнула. Однако она отметила правоту Парлина хотя бы на этот счет. Она отследила компанию идриек, шагавших по соседней улице, – одна тянула тележку с товаром. Их было легко отличить по замызганным платьям и слабому акценту. Странно, что они забрели так далеко. Правда, торговля не особенно процветала в Идрисе в последнее время.
Вивенна нехотя прикрыла глаза и, пряча трансформацию под шалью, сменила цвет волос с серого на каштановый. Если по городу бродили другие идрийки, она вряд ли бросится в глаза. Попытка изображать старуху будет подозрительнее.
И все же выставляться не следовало. В Бевалисе ее узнали бы мгновенно, правда народу в нем лишь несколько тысяч. Здесь же придется приспосабливаться к гораздо большему числу т’телирцев.
Она подала знак Парлину и, скрипнув зубами, влилась в толпу, с которой направилась на рыночную площадь.
Внутреннее море все изменило. Т’Телир был главным портом, и краски, там продававшиеся – составленные из Слез Эдгли, местного цветка, – превратили его в центр мировой торговли. Вивенна видела свидетельства повсюду. Экзотические шелка и наряды. Загорелые торговцы из Тедрадела с длинными черными бородами, туго повязанными кожаными шнурками и оттого похожими на цилиндры. Свежие продукты из прибрежных городов. Жители Идриса были рассредоточены по фермам и пастбищам. В Халландрене – стране, которая управляла доброй третью побережья Внутреннего моря, – дела обстояли иначе. Они могли развиваться. Расти.
Стать эффектными.
Издалека Вивенна видела плато Двора богов – самого богохульного места под красочным взором Остра. В его же стенах, в ужасном дворце Бога-короля, держали Сири – узницу самого Сьюзброна. Логически Вивенна понимала отцовское решение. С точки зрения политики Вивенна ценнее для Идриса. Если война неизбежна, то в качестве отсрочки разумнее было послать не столь полезную младшую дочь.
Но Вивенна отказывалась считать Сири «не столь полезной». Да, она излишне компанейская, но зато всегда улыбается, когда остальные печалятся. Она из тех, кто приносит подарки, когда их не ждут. Она выводила из себя, но также была чиста. Кроха-сестренка Вивенны, и вот кому-то понадобилось ее отобрать.
Бог-король потребовал наследника. Это считалось долгом Вивенны – ее жертвой во имя народа. Она была готова и желала этого. Казалось неправильным, что Сири пришлось пойти на нечто столь чудовищное.
Отец принял решение: лучшее для Идриса. Вивенна приняла свое. Если надвигается война, то Вивенна выведет сестру из города в миг, когда станет опасно. Впрочем, Вивенна надеялась спасти Сири еще до начала войны – например, провести халландренцев, убедив их, что Сири мертва. Совершить некие действия, которые спасут сестру Вивенны, но не умножат насилие.
Отец бы подобного не стерпел. Поэтому она оставила его в неведении. Если дела пойдут плохо, ему лучше остаться непричастным.
Вивенна шла по улице, потупив взор и стараясь не привлекать к себе много внимания. Уйти из Идриса было на удивление просто. Кто ожидал такого дерзкого поступка от Вивенны, считавшейся совершенством? Никто не удивился, когда она попросила еды впрок, пояснив, что хочет сделать запасы на случай войны. Никто ни о чем не спросил, когда она заявила о желании удалиться повыше в горы для сбора ценных кореньев – предлог, которого хватало для объяснения первых недель отсутствия.
Уговорить Парлина было достаточно просто. Он доверял ей – возможно, излишне, и превосходно знал дороги и тропы, ведущие в Халландрен. Годом раньше, занимаясь разведкой, он добрался до самых городских стен. С помощью Парлина она завербовала его нескольких друзей, таких же лесников, для своей охраны и в качестве сопровождающих в «экспедиции». Сегодня утром она отослала их назад. От них было бы мало толку в городе, где она уже обрела других союзников. Товарищи Парлина передадут словечко отцу, который, верно, уже прослышал о ее деянии. Перед уходом Вивенна велела служанке отнести ему письмо. Подсчитав дни, она заключила, что послание доставили этим самым вечером.
Вивенна не знала, как поведет себя отец. Возможно, он тайно отправит за ней солдат. Может, оставит ее в покое. Она предупредила, что если заметит ищущих ее идрийских воинов, то пойдет прямиком во Двор богов, разъяснит ошибку и обменяет сестру на себя.
Она искренне надеялась, что этого не понадобится. Верить Богу-королю не стоило; он мог захватить Вивенну в плен и сохранить Сири, тем самым получив для утех двух принцесс вместо одной.
«Не думай об этом», – велела себе Вивенна и, несмотря на жару, еще плотнее закуталась в шаль.
Лучше найти другой способ. Первый шаг – разыскать Лемекса, главного отцовского шпиона в Халландрене. Вивенна несколько раз списывалась с ним. Отец хотел познакомить ее со своим лучшим агентом в Т’Телире, и эта предусмотрительность могла обернуться против него. Лемекс знал Вивенну, и ему было велено исполнять ее приказы. В день прощания с Идрисом она послала шпиону письмо с целым кавалерийским отрядом, дабы тот поскорее прочел. Если послание благополучно прибыло, шпион встретится с ней в ресторане.
План казался приличным. Она была готова. Почему же ее так ошеломил рынок?
Она стояла смирно – скала, обтекаемая уличным людским потоком. Огромное пространство, заполненное шатрами, загонами, зданиями и людьми. Здесь не было булыжника, только песок и земля с редкими пучками травы, а здания стояли беспорядочно. Улицы возникали лишь там, где ожидался поток людей. Торговцы расхваливали товары, вымпелы колыхались на ветру, зазывалы заманивали публику в балаганы. То была оргия движения и цвета.
– Обалдеть, – тихо сказал Парлин.
Вивенна стряхнула оцепенение и повернулась.
– Не сюда ли ты и ходил?
– Ходил, ага, – ответил Парлин. Глаза у него блестели. – И все равно обалдеть.
Вивенна покачала головой:
– Идем в ресторан.
– Сюда, – кивнул Парлин.
Вивенна раздраженно последовала за ним. Это был Халландрен – ей не следовало благоговеть перед ним. Полагалось содрогаться от отвращения. Однако она настолько полнилась впечатлениями, что было трудно обнаружить в себе что-то, кроме легкого подташнивания. Она не сознавала, насколько естественной считала прекрасную простоту Идриса.
Хорошо, что рядом знакомый человек. Вивенну накрыла мощная волна запахов и шума. Кое-где народу было столько, что не протолкнуться. Время от времени Вивенна оказывалась на грани паники, стиснутая грязными, отвратно расцвеченными телами. К счастью, ресторан не был слишком далеко, и они прибыли точно в тот миг, когда она чуть не сорвалась на крик от окружающего изобилия. Впереди на доске красовалось изображение веселой лодочки под парусом. Если запахи не обманывали, то судно соответствовало фирменному блюду ресторана: рыбе. Вивенну чуть не вырвало. Готовясь к жизни в Халландрене, она несколько раз ее ела, но так и не полюбила.
Парлин вошел, немедленно шагнул в сторону и присел настороженно, словно волк перед прыжком, давая глазам привыкнуть к сумраку. Вивенна назвалась ресторатору вымышленным именем, известным Лемексу. Ресторатор изучил Парлина, пожал плечами и отвел их к столику в дальнем конце помещения. Вивенна села; невзирая на подготовку, она не вполне понимала, как вести себя в ресторане. Наличие таких мест в Халландрене казалось важным – здесь кормили не путешественников, а местных, которые не удосуживались готовить еду и обедать дома.
Парлин не сел, стоял рядом, оглядывая зал. В его позе она уловила напряжение. Он нагнулся и тихо сказал:
– Вивенна, волосы.
Она вздрогнула, осознав, что ее волосы посветлели от переживаний в толпе. Они не стали белоснежными, для этого она была слишком хорошо натаскана, но побелели, как припудренные.
Испугавшись, Вивенна снова накинула шаль и отвернулась, когда владелец ресторана подошел, чтобы принять заказ. На табличке было нацарапано короткое меню, и Парлин наконец сел, отвлекши внимание ресторатора от Вивенны.
«Надо было учиться усерднее, – строго подумала она. – Всю жизнь изучать Халландрен». Волосы потемнели, восстановив каштановый цвет. Перемена была слишком тонкой для постороннего глаза, – наверное, ее бы сочли игрой света. Стыдясь, она не снимала шали. Всего одна прогулка по рынку, а она уже не владеет собой?
«Думай о Сири», – велела она себе. Это придало ей сил. Ее миссия была безрассудным, но важным экспромтом. Вновь обретя хладнокровие, она отложила шаль и подождала, пока Парлин выберет блюдо – жаркое из морепродуктов, после чего хозяин заведения удалился.
– Что дальше? – спросил Парлин.
– Ждем, – ответила Вивенна. – В письме я велела Лемексу заглядывать в ресторан ежедневно в полдень. Мы будем сидеть, пока он не появится.
Ерзая, Парлин кивнул.
– В чем дело? – невозмутимо осведомилась Вивенна.
Он посмотрел на дверь.
– Я не доверяю этому месту, Вивенна. Я ничего не чую, кроме запаха тел и приправ; ничего не слышу, кроме чужой болтовни. Здесь нет ни ветра, ни деревьев, ни рек, только… люди.
– Я знаю.
– Я хочу выйти.
– Что? – не поняла она. – Зачем?
– Если место незнакомое, с ним придется ознакомиться, – неуклюже растолковал Парлин.
Других объяснений он не дал.
Вивенна, предчувствуя, что останется одна, вздрогнула от страха. Но было бы неправильно требовать от Парлина не уходить и опекать ее.
– Ты обещаешь быть поблизости?
Он кивнул.
– Тогда ступай.
Парлин вышел. Он двигался не как халландренцы – слишком проворный, слишком похожий на рыщущего зверя. «Наверное, стоило отправить его домой с другими». Но мысль о полном одиночестве была невыносима. Ей нужен помощник в поисках Лемекса. Она и без того чувствовала, что слишком рискует, вступая в город всего с одним охранником, даже с таким искушенным, как Парлин.
Но сделанного не воротишь. Теперь волноваться бессмысленно. Она села прямо и сложила руки на столе, размышляя. В Идрисе план спасения Сири выглядел проще. Сейчас перед ней раскрылся его подлинный смысл. Она должна каким-то образом попасть во Двор богов и выкрасть сестру. Как совершить такую дерзость? Разумеется, тот надежно охраняется.
«Лемекс что-нибудь да придумает, – сказала она себе. – Пока же нам делать нечего. Я…»
К ней за столик подсел человек. Одетый не так кричаще, как большинство халландренцев, – в наряд преимущественно из бурой кожи, хотя поверх незнакомец нацепил символический красный жилет. Это был не Лемекс. Шпион старше, ему за пятьдесят. У этого, покрепче, были вытянутое лицо и модная прическа, а лет исполнилось не больше тридцати пяти.
– Терпеть не могу быть наемником, – признался он. – А знаете почему?
Потрясенная и застывшая, Вивенна лишь чуть приоткрыла рот.
– Предубеждения, – объяснил мужчина. – Все остальные трудятся, требуют денег, и их за это уважают. Но не наемников. Своим трудом мы снискали дурную славу. Сколько менестрелей измочалили за то, что приняли деньги от того, кто дал больше? Скольким пекарям стыдно за то, что продают пирожные сперва одному, а затем такие же – его недругам? – Он рассматривал ее. – Нет. Это удел наемников. Вам это не кажется несправедливым?
– К-кто вы такой? – наконец выдавила Вивенна.
Она попыталась вскочить, но с другого бока уселся второй. За спиной у тучного громилы висела дубина. На ее конце сидела пестрая птичка.
– Я Дент, – представился первый, пожимая ей руку. – А это Тонк Фах.
– Рад знакомству, – сказал Тонк Фах, беря ее руку, когда Дент закончил вступление.
– К сожалению, принцесса, – заявил Дент, – мы пришли вас убить.

10

Волосы Вивенны тотчас стали белоснежными.
«Подумать только! Тебя искушали в политике! Учили вести переговоры при захвате заложников! Но… что делать, когда в заложницах – ты сама?»
Оба мужчины покатились со смеху. Тот, что крупнее, несколько раз треснул кулаком по столу, птичка пронзительно зачирикала.
– Прошу прощения, принцесса, – проговорил, мотая головой, тот, что стройнее. – Немного юмора от наемных убийц.
– Мы иногда убиваем, но не звереем, – сказал Тонк Фах. – Это дело ассасинов.
– Ассасины, – поднял палец Дент. – Вот кого нынче уважают. Как по-вашему, почему? На самом деле они обычные наемные головорезы с более вычурными именами.
Вивенна моргнула, стараясь взять себя в руки.
– Убивать вы меня не будете, – произнесла она напряженно. – Значит, похитите?
– О боги, нет, – отрекся Дент. – Это дурная затея. Разве этим заработаешь? Если похитишь кого-то, достойного выкупа, то обязательно огорчишь лиц, которые намного могущественнее тебя.
– Не надо злить важных персон, – зевнул Тонк Фах. – Пока тебе не заплатят люди еще более влиятельные.
Дент кивнул.
– При этом даже не учитываются кормежка и уход за пленниками, обмен выкупными грамотами и доставка. Головная боль, доложу я вам. Кошмарный промысел.
Над столом повисло молчание. Вивенна напрягла руки, унимая дрожь. «Им известно, кто я такая, – заставила она себя думать логически. – Либо узнали, либо…»
– Вы работаете на Лемекса, – сказала она.
Дент расплылся в улыбке.
– Сечешь, Тонк? Он же говорил, что она умна.
– Небось потому она и принцесса, а мы простые наемники, – огрызнулся Тонк Фах.
Вивенна нахмурилась. «Потешаются, что ли?»
– Где Лемекс? Почему он не пришел сам?
Дент снова улыбнулся и кивнул на хозяина ресторана. Тот поставил на стол дымящуюся кастрюлю с жарким. Запахло острыми специями, в которых, как выяснилось, плавали крабовые клешни. Хозяин бросил на стол несколько деревянных ложек и удалился.
Дент и Тонк Фах не стали ждать разрешения умолотить ее еду. Взявшись за ложку, Дент объяснил:
– Наш наниматель Лемекс занедужил.
– Лихорадка, – уточнил Тонк Фах, чавкая.
– Он поручил нам отвести вас к нему, – сказал Дент.
Одной рукой он протянул ей сложенный лист бумаги, другой разломил клешню. Вивенна скривилась, когда он вывалил содержимое.
«Принцесса, – говорилось в письме. – Прошу довериться этим людям. Дент уже послужил мне какой-то период времени, и он верен – если можно назвать наемника верным. Ему и его людям хорошо заплатили, и я уверен, что он будет предан нам, покуда договор останется в силе. Свою личность я подтверждаю паролем: „грустная маска“».
Почерк был Лемекса. Более того, он правильно назвал пароль. «Грустная маска» – фикция для отвода глаз. Настоящим паролем было слово «период» вместо просто «какое-то время». Она посмотрела на Дента, который высасывал внутренности из следующей клешни.
– Ну и вот! – объявил он, отшвырнув хитин. – Наступил захватывающий миг: ей нужно принять решение. Говорим ли мы правду или морочим голову? Не подделка ли это письмо? Или, может быть, мы взяли старого шпиона в оборот и пытали, пока он не написал правильно?
– В доказательство нашей преданности можем принести его пальцы, – предложил Тонк Фах. – Это вас убедит?
Вивенна выгнула бровь.
– Юмор наемников?
– Типа того, – вздохнул Дент. – Вообще-то, мы не семи пядей во лбу, иначе бы выбрали профессию с меньшим уровнем смертности.
– Вроде вашей, принцесса, – подхватил Тонк. – Жизнь у королевских особ обычно выходит долгой. Я часто подумывал, не податься ли в ученики.
Оба ухмыльнулись, а Вивенна помрачнела. «Лемекс не сломался бы под пытками, – подумала она. – Он слишком закален. Даже если бы его согнули, он бы не вставил оба действующих пароля – настоящий и ложный».
– Идемте, – сказала она, вставая.
– Погодите, – взвился Тонк Фах, не отнимая ложки ото рта. – Мы что же, не доедим?
Вивенна глянула на красный суп и плавающие рачьи конечности.
– Ни в коем случае.

* * *

Лемекс приглушенно кашлял. Его постаревшее лицо покрывал пот, кожа была липкой и бледной, и временами он шепотом бредил.
Вивенна села на стул подле одра, держа ладони на коленях. Наемники с Парлином ждали в дальнем конце комнаты. Кроме них, присутствовала только угрюмая сиделка, которая тихо сообщила Вивенне, что больше ничего нельзя сделать.
Лемекс умирал. Он вряд ли дотянет до вечера.
Вивенна впервые увидела Лемекса воочию, хотя они часто переписывались. Лицо казалось… неправильным. Она понимала: Лемекс стареет, что делает его еще лучшим шпионом, благо мало кто ищет лазутчиков среди стариков. И все-таки она не ожидала застать такую исхудавшую, дрожащую и кашляющую развалину. Он представлялся активным, острым на язык пожилым господином. Таким она его видела.
Ей почудилось, будто она теряет лучшего друга, хотя толком его не знала. Благодаря ему она сбежала в Халландрен – он ее тайный козырь. Именно он помог ей осуществить безумный план. Опытный, знающий наставник, которого она ценила как союзника.
Лемекс снова закашлялся. Сиделка посмотрела на Вивенну.
– Он то приходит в себя, миледи, то отключается. Еще утром говорил о вас, но сейчас ему все хуже и хуже.
– Благодарю, – сказала Вивенна. – Вы можете идти.
Женщина поклонилась и вышла.
«Пора напомнить всем, что я принцесса», – решила Вивенна, вставая и склоняясь над ложем Лемекса.
– Лемекс, – позвала она, – мне нужно, чтобы ты поделился сведениями. Как мне связаться с твоей шпионской сетью? Где в этом городе другие идрийские агенты? Назови пароли.
Тот кашлянул, смотря невидящими глазами и что-то шепча. Она нагнулась ниже.
– …никогда не скажу, – произнес он. – Пытайте, сколько угодно. Я не сдамся.
Вивенна снова села. По замыслу идрийская шпионская сеть была разбросана по Халландрену. Отец знал всех агентов, но Вивенна общалась только с Лемексом, их командиром и координатором. Сжав зубы, она опять подалась вперед. Слегка качнув голову Лемекса, она ощутила себя осквернительницей могил.
– Лемекс, взгляни на меня. Я не собираюсь тебя пытать. Я принцесса. Ты получил от меня письмо. И я пришла.
– Меня не проведешь, – шепнул старик. – Твоя пытка – ничто, я ничего не скажу. Тебе уж точно.
Вивенна со вздохом отвернулась.
Лемекса вдруг затрясло. Волна цвета окатила постель, задела Вивенну и запульсировала на полу, после чего растаяла.
Еще один выброс. Это был не собственно цвет, а его усиленная волна, которая, протекая мимо, сияла всеми оттенками подряд. Пол, простыни, ее платье – все на секунду засияло живыми красками, после чего вернулось к обычным.
– Во имя Остра, что это было? – спросила Вивенна.
– Биохроматический дох, принцесса, – ответил Дент, он встал и прислонился к косяку. – У старого Лемекса их было много. Пара сотен, я полагаю.
– Это невозможно, – сказала Вивенна. – Он идриец и никогда не вбирал доха.
Дент бросил взгляд на Тонка Фаха, чесавшего попугаю шейку. Дюжий воин только пожал плечами.
От Лемекса изошла очередная цветовая волна.
– Он умирает, принцесса, – проговорил Дент. – Его дыхание становится неровным.
Вивенна яростно глянула на Дента.
– Он не должен…
Что-то вцепилось ей в руку. Она вздрогнула и посмотрела на Лемекса, которому удалось до нее дотянуться. Он сосредоточился на ее лице.
– Принцесса Вивенна, – произнес шпион, вновь закрывая глаза.
У него все-таки наступило некое просветление.
– Лемекс, – сказала она, – твои контакты. Ты должен передать их мне!
– Я совершил кое-что скверное, принцесса.
Она закаменела.
– Дох, принцесса, – прошептал он. – Я унаследовал его от моего предшественника и купил еще. Намного больше…
«Бог цветов…» – подумала Вивенна, и ей стало тошно.
– Я понимаю, это плохо, – прошелестел Лемекс. – Но… я ощутил такую силу! Я мог повелевать самой пылью земли. Это сделано ради Идриса! В Халландрене чтят людей с дохами. Я мог вступить в партии, откуда, будь я зауряден, меня бы живо выставили. Я мог в любое время посещать Двор богов и слушать дебаты на ассамблеях. Дох продлил мне жизнь и сделал шустрым, невзирая на возраст. Я…
Он моргнул, взгляд поплыл.
– Ох, Остр, – прошептал он. – Я проклял себя. Я приобрел вес, насилуя чужие души. И теперь умираю.
– Лемекс! – призвала Вивенна. – Не думай об этом. Имена! Мне нужны имена и пароли. Не бросай меня одну!
– Проклятье, – шепнул он. – Кто-нибудь – заберите это. Пожалуйста, избавьте меня от них!
Вивенна хотела отпрянуть, но он крепко держал ее за руку. Ее передернуло при мысли о дохе, который хранил отцовский шпион.
– Видите ли, принцесса, никто и ничего не рассказывает наемникам, – заговорил сзади Дент. – Это прискорбный, но неотъемлемый изъян нашей профессии. Не доверять. Не спрашивать у нас совета.
Она оглянулась. Дент стоял, привалившись к двери, а Тонк Фах топтался неподалеку. Маячил там и Парлин, державший нелепую зеленую шляпу.
– Сейчас, если спросили бы меня, – продолжил Дент, – я бы сказал, чего стоят все эти дохи. Продайте их, и вам хватит денег купить собственную шпионскую сеть – или много чего еще на ваше усмотрение.
Вивенна оглянулась на умирающего. Тот что-то бессвязно бормотал.
– Если он помрет, с ним погибнет и дох, – заметил Дент. – Целиком.
– Стыдобища, – подал голос Тонк Фах.
Вивенна побледнела.
– Я не участвую в переправке человеческих душ! Мне наплевать на их стоимость.
– Как хотите, – сказал Дент. – Надеюсь, никто не пострадает, когда ваша миссия провалится.
«Сири…»
– Нет, – ответила Вивенна отчасти себе самой. – Я не могу это взять.
Ее замутило даже при мысли о том, чтобы позволить чьему-то доху смешаться с ее собственным – вобрать в свое тело чужую душу.
Вивенна снова повернулась к умирающему шпиону. Теперь его биохрома полыхала вовсю, и простыни яростно светились. Пусть лучше и дох погибнет с ним.
Однако без Лемекса она лишится подмоги, никто не направит ее и не приютит. Денег, взятых с собой, едва хватило на еду и съемное жилье, не говоря уже о взятках и припасах. Она внушила себе, что забирать дох – все равно что пользоваться добром, найденным в пещере разбойников. Но отвергать ли подарок лишь потому, что изначально его приобрели преступным путем? Ее подготовка и уроки напоминали об отчаянной нужде в ресурсах, а вред уже и так причинен…
«Нет! – опять подумала она. – Это неправильно! Мне его не удержать, я не смогу…»
Конечно, было бы разумно на время передать дох кому-то еще. Потом, на досуге, она подумает, как им распорядиться. Может быть… даже найти ограбленных и вернуть изъятое. Вивенна уставилась на Дента и Тонка Фаха.
– Принцесса, не надо так на меня смотреть, – усмехнулся Дент. – Я вижу блеск в ваших глазах. Я не собираюсь хранить для вас этот дох. Такая богатая биохрома превращает человека в слишком важную птицу.
Тонк Фах кивнул.
– Это все равно что шляться по городу с мешком золота за плечами.
– Мой дох меня всяко устраивает, – изрек Дент. – Мне нужен только один, и он прекрасно работает. Сохраняет мне жизнь, не привлекает внимания и тихо ждет, когда я его продам.
Вивенна перевела взгляд на Парлина и снова обратилась к Денту:
– Сколь далеко простирается ваш уговор с Лемексом?
Дент посмотрел на Тонка Фаха, затем опять на нее. Взгляд сказал достаточно. Ему заплатили за подчинение. Он заберет дох, если она прикажет.
– Подойдите, – сказала Вивенна, кивнув на соседний стул.
Дент нехотя приблизился.
– Видите ли, принцесса, – произнес он, садясь. – Если вы отдадите мне этот дох, я могу с ним просто сбежать. Я стану состоятельным человеком. Судите сами – вы же не соблазните беспринципного наемника?
Она заколебалась.
«Если он с ним сбежит, что я потеряю?» Это решило бы много проблем.
– Заберите его, – приказала она.
Он помотал головой:
– Это делается не так. Наш друг должен отдать его сам.
Вивенна снова взглянула на старика.
– Я… – Она собралась приказать Лемексу, но кое-что вспомнила.
Независимо от обстоятельств Остру не угодно, чтобы она изъяла дох у человека, который отобрал дохи у других и был хуже рабовладельца.
– Нет, – отрезала она. – Нет, я передумала. Мы не возьмем дох.
В эту секунду Лемекс умолк. Он уставился вверх, встретясь взглядом с Вивенной.
Его кисть продолжала покоиться на ее руке.
– Моя жизнь – к твоей, – произнес он до жути ясным голосом и крепко вцепился, когда рука дернулась. – Мой дох – стань твоим!
Изо рта у него вырвалось и устремилось к ней радужное облачко. Вивенна захлопнула рот, глаза у нее округлились, волосы побелели. Она выдернула руку из хватки Лемекса, лицо его потускнело, глаза потеряли блеск, цвета вокруг него померкли.
Дох метнулся к ней. Закрытый рот не помог; дох ударил ее физически, омыв все тело. Она хапнула воздуха, рухнула на колени, сотрясаясь от извращенного наслаждения. Она вдруг по-настоящему ощутила людское присутствие. Восприняла их взгляды. И словно зажгли свет – все вокруг стало насыщеннее, реальнее, живее.
Вивенна задохнулась, благоговейно дрожа. Она смутно слышала, как к ней спешит Парлин, зовущий ее по имени. И странное дело: она могла думать только о мелодичности его голоса.
«Остр, бог цветов! – подумала она, упершись рукой в деревянный пол, когда содрогания прекратились. – Что я натворила?»

11

– Но можно же слегка нарушить правила, – сказала Сири, вышагивая рядом с Треледизом.
Треледиз смерил ее взглядом. Жрец – первосвященник Бога-короля – был бы высок и без разукрашенной митры. С ней же чудилось, будто он башней возвышается над Сири – почти как возвращенный.
Почти как рослый, мерзкий, наглый возвращенный.
– Исключения? – осведомился он с протяжным халландренским выговором. – Нет, это вряд ли возможно, Сосуд.
– Не понимаю почему, – ответила Сири, когда слуга отворил им дверь и оставил в зеленой комнате, а сам перешел в синюю.
Треледиз почтительно пропустил ее за порог первой, хотя она уловила, что сделал он это нехотя.
Сири сжала зубы, стараясь придумать, как бы подобраться с другой стороны. «Вивенна была бы холодна и логична, – подумала она. – Она бы так ловко объяснила, почему вольна покидать дворец, что жрец нашел бы ее доводы разумными». Сири глубоко вздохнула, пытаясь изгнать из волос красноту, а из души – досаду.
– Послушайте. Можно мне выйти хоть раз? Только во двор, и все.
– Ни в коем случае, – повторил Треледиз. – Если тебе не хватает забав, почему бы не послать служанок за менестрелями или фокусниками? Уж они-то тебя развлекут.
«И волосы тебя выдадут», – как бы намекнул его тон.
Неужели он не понимал? Ее угнетало не безделье. Она не видела неба. Не могла никуда деться от стен, запоров и правил. Избавившись от этого, она хотя бы с кем-нибудь поговорила.
– Хоть познакомьте меня с богами. Я искренне не понимаю, почему меня держат взаперти. Чего добиваются?
– Ты не взаперти, Сосуд, – возразил Треледиз. – Ты соблюдаешь режим временной изоляции и можешь посвятить себя изучению нового места жительства. Оно древнее и достойно заведенных порядков – пример уважения к Богу-королю и его божественной монархии.
– Да, но это Халландрен, – сказала Сири. – Страна праздности и распутства! Вы всяко найдете оправдание и сделаете исключение.
Треледиз резко становился.
– Мы не делаем исключений в религиозных вопросах, Сосуд. Я вынужден предположить, что ты каким-то образом меня проверяешь, ибо мне трудно поверить, что лицо, достойное дотронуться до нашего Бога-короля, способно вынашивать столь вульгарные мысли.
Сири скроила мину. «Меньше недели в городе, – подумала она, – а уже принялась болтать себе на погибель». Сири не чуралась людей – ей нравилось разговаривать с ними, смеяться, общаться. Однако она не умела добиваться своего – не так, как полагалось политику. Этому ей следовало научиться от Вивенны.
Они продолжили путь, а за их спиной тянулась целая свита. На Сири сегодня была длинная и широкая коричневая юбка, скрывавшая ноги. Духовенство надело золотые и багряные платья, и слуги были в одежде тех же цветов. Ее до сих пор забавляло, что у каждого придворного было столько костюмов, пусть даже одинаковых во всем, кроме расцветки.
Сири понимала, что не должна раздражаться на жрецов. Она им вроде бы уже нравилась, и злопыхательство делу не поможет. Проблема была только в невыносимой скуке последних нескольких дней. Запертая во дворце, не будучи в силах уйти и подыскать собеседника – не находя вообще никого, с кем можно поговорить, – она едва не сходила с ума.
Но исключений не будет. Это стало ясно.
– У тебя все, Сосуд? – спросил Треледиз, останавливаясь перед дверью.
Казалось, что вежливость по отношению к ней была для него частью тяжелой работы.
Сири вздохнула, но кивнула. Жрец поклонился, отворил дверь и поспешил прочь. Она проводила его взглядом, притопывая ногой и скрестив руки. Служанки столпились сзади безмолвные, как всегда. Она прикинула, не поискать ли Синепалого, но… нет. Эконом вечно был занят, и ей не хотелось его отвлекать.
Она с новым вздохом подала знак приготовить ужин. Две служанки принесли кресло. Сири присела, желая отдохнуть, пока готовят еду. Кресло было из плюша, но сидеть, не усугубляя боли и колик, все равно оказалось трудно. Все последние шесть ночей она была вынуждена обнаженной стоять на коленях, пока не отключалась. Сон на жестком полу вызвал тупую, стойкую боль в спине и шее.
Каждое утро, когда Бог-король уходил, она перебиралась в постель. Проснувшись вторично, сжигала простыни. После этого выбирала наряд. Каждый день подавали новый, украшения тоже не повторялись. Она не понимала, где служанки хранят столько одежды размера Сири, но это понуждало ее колебаться при выборе дневного костюма. Она знала, что впредь никогда не увидит такого же.
Одевшись, Сири была вольна заниматься, чем пожелает, при условии, что не покинет дворец. С наступлением вечера ее купали, затем приносили на выбор роскошные ночные рубашки для опочивальни. Из соображений удобства она стала требовать одежду со все более богатой вышивкой – чтобы было мягче спать. Сири часто гадала: обиделись бы портнихи, узнай, что их изделия носят всего по несколько секунд, а после сбрасывают на пол и превращают в подстилку.
У нее не было личных вещей, хотя она могла получить что угодно. Экзотические блюда, мебель, клоунов, книги, картины… только скажи. И все же, когда она заканчивала то или иное занятие, все убирали. У нее было все и одновременно – ничего.
Сири зевнула. Режим сна нарушался, и она становилась вялой. Не помогали и напрочь пустые дни. «Хоть бы с кем-то поговорить». Но служанки, жрецы и писцы замыкались в своих официальных ролях. Так вели себя все, с кем она общалась.
Кроме него, Сьюзброна.
Да и было ли это общением? Похоже, Богу-королю нравилось смотреть на ее тело, но он ни разу не подал знака, что хочет большего. Он просто дозволял ей стоять на коленях; его глаза рассматривали и пронзали ее. Таков оказался их брак.
Служанки закончили подавать на стол и выстроились у стены. Становилось поздно – близился час ежевечерней ванны. «Придется есть быстро, – подумала она, сидя за столом. – В конце концов, я не хочу опоздать к ночному похотливому созерцанию».

* * *

Через несколько часов Сири, чистая, надушенная и одетая, остановилась перед массивной золотой дверью опочивальни Бога-короля. Она глубоко вздохнула, успокаиваясь, так как тревога придала ее волосам светло-каштановый оттенок. Она еще не привыкла к своей роли.
Это было глупо. Она понимала, что произойдет. И все же предчувствие – страх – не отпускало. Поведение Бога-короля демонстрировало его власть над ней. Однажды он возьмет ее, и это может случиться в любую минуту. Отчасти она хотела, чтобы он уже покончил с делом. Затянутый кошмар был хуже одного ужасного вечера.
Она содрогнулась. Синепалый уже достаточно изучил ее. Возможно, в конце концов он поверит, что Сири не опоздает в опочивальню. До сих же пор он приходил ее сопроводить.
«По крайней мере, он больше не заявляется на мои купания». Теплая вода и сладкие ароматы должны были ее расслабить. Увы, все купания сопровождались тревогой из-за скорого визита к Богу-королю, а еще мог войти какой-нибудь слуга.
Сири посмотрела на Синепалого.
– Осталось несколько минут, Сосуд, – сказал тот.
«Откуда он знает?» – удивилась она.
Казалось, эконом обладал сверхъестественным чувством времени. Она ни разу не видела во дворце часов – ни солнечных, ни свечек с делениями, ни водных. Очевидно, боги и королевы Халландрена не заботились о таких вещах. О встречах им напоминали слуги.
Синепалый глянул на дверь, потом на Сири. Перехватив ее взгляд, он тотчас отвернулся. По мере стояния начал переминаться с ноги на ногу.
«Отчего он нервничает? – раздраженно подумала она, повернувшись и глядя на замысловатые дверные узоры. – Не ему же мучиться ночью».
– Вы поладили с Богом-королем? – неожиданно спросил Синепалый.
Сири нахмурилась.
– Я вижу, как сильно вы устаете, – сказал Синепалый. – Полагаю, это значит, что ночами вы очень… активны.
– Но это же хорошо? Все хотят, чтобы наследник родился как можно скорее.
– Да, конечно, – ответил Синепалый, заламывая кисти. – Дело лишь в том… – Он сбился, затем посмотрел ей в глаза. – Вам нужно быть осторожнее, Сосуд. Постарайтесь оставаться начеку.
Ее волосы вконец побелели.
– По-вашему, я в опасности, – тихо сказала она.
– Что? В опасности? – повторил Синепалый, озираясь по сторонам. – Вздор. Чего вам бояться? Я лишь советовал быть начеку на случай, если у Бога-короля возникнут потребности, которые вам придется удовлетворить. А теперь пора! Приятного вечера, Сосуд.
С этими словами он толкнул дверь, положил ей на спину руку и проводил в опочивальню. В последний миг он подался к ней.
– Будьте бдительнее, дитя, – шепнул он. – Не все во дворце таково, каким кажется.
Сири нахмурилась, повернулась, но Синепалый нацепил фальшивую улыбку и закрыл дверь.
«Что это было, во имя Остра?» – подумала она, промедлив, может быть, слишком долго и взирая на дверь. Наконец она вздохнула и развернулась. В камине, как обычно, трещало пламя, но не столь свирепое, как раньше.
Он восседал, как обычно. Сири было незачем смотреть на кресло, чтобы увидеть Сьюзброна. Когда зрение привыкло к темноте, она заметила чрезмерную насыщенность и живость огненных красок – синих, оранжевых и даже черных. Ее рубаха – блестящий позолоченный атлас – как будто зажглась собственным внутренним светом. Все белое – к примеру, некоторые тесемки – слегка изогнулось, являя радугу цветов, какую бывает видно через призму. Сири захотелось хорошего освещения, чтобы во всей полноте воспринять красоту биохромы.
Но это, конечно, было неправильно. Дох Бога-короля – извращение. Его питали людскими душами, и все порожденные им цвета появлялись за их счет.
Дрожа, Сири расстегнула сбоку платье; затем позволила одежде рассыпаться вокруг: длинные рукава свободно соскользнули, лиф откинулся, а юбка и рубаха с шорохом опустились на пол. Она закончила ритуал, сняв с плеч бретельки лифа и бросив его в общую кучу. Шагнув из нее, она склонилась в привычной позе.
У Сири ныла спина, и она печально обдумывала очередную мучительную ночь. «Могли бы, – подумала она, – хоть развести камин пожарче». В большом каменном дворце ночами становится холодно, несмотря на халландренский тропический климат. Особенно если раздеться донага.
«Думай о Синепалом, – велела она себе, стараясь отвлечься. – Что он имел в виду, сказав, что не все во дворце следует принимать за чистую монету?»
Отзывался ли он о Боге-короле, который мог распорядиться о ее казни? Она отлично сознавала могущество и власть Бога-короля. Как можно забыть об этом, когда тот сидит шагах в пятнадцати и смотрит из тени. Нет, дело в чем-то другом. Синепалый чувствовал, что должен предупредить тихо, без посторонних ушей. «Будьте бдительнее…»
Пахло политикой. Сири скрипнула зубами. Слушай она своих педагогов, возможно, сумела бы извлечь из предостережения более тонкий смысл.
«Как будто мне больше не о чем волноваться», – подумала она. Если Синепалый намеревался ей что-то сказать, почему умолчал о большем? Минуты шли, и его слова вновь и вновь прокручивались у нее в голове, как при бессоннице, но ей было слишком неудобно и холодно, чтобы делать умные выводы. Это только усилило ее раздражение.
Вивенна во всем бы разобралась. Вивенна поняла бы чутьем, почему Бог-король предпочел с нею не спать. Она разобралась бы в первую же ночь!
Но Сири была несведущей. Она старалась усердно действовать по образцу Вивенны – стать лучшей женой, служить Идрису! Оправдать всеобщие ожидания.
Но она не была такой. Сири попросту не могла и впредь заниматься этим. Она очутилась в капкане дворца. Духовенство знай закатывало глаза в ответ на расспросы, большего она не добилась. Не сумела даже соблазнить Бога-короля и уложить его в постель. Но главное, она находилась в опасности и не могла даже понять, откуда и что ей грозит.
Говоря проще, она оказалась несостоятельной.
Постанывая от нытья в руках и ногах, Сири села в темной комнате и посмотрела на затененный силуэт в углу.
– Не будешь ли ты любезен покончить с этим? – выпалила она.
Тишина.
Сири почувствовала, как ее волосы побелели до ужасного костного цвета, когда сообразила, что натворила. Она оцепенела, потупилась, усталость сменилась острой тревогой.
О чем она думала? Бог-король мог кликнуть слуг, чтобы ее казнили. Вообще, он даже в этом не нуждался. Он мог оживить ее платье – пробудить его, чтобы задушило непокорную жену. Накрыть ковром, чтобы она под ним задохнулась. Вероятно, он был даже в силах обрушить на нее потолок, и все это – не покидая кресла.
Сири выждала, учащенно дыша от страха в предвосхищении ярости и возмездия. Но… ничего не произошло. Минуты текли.
Наконец Сири подняла взгляд. Бог-король шевельнулся, усевшись прямее и рассматривая ее из затененного кресла у ложа. Она видела, как в его глазах отражается свет камина. Лицо было сложно разглядеть, но он не выглядел разгневанным – лишь холодным и отстраненным.
Она чуть было снова не опустила глаза, но поколебалась. Если уж он не отзывался на крик, то вряд ли отреагирует на взгляд. И вот она вздернула подбородок и посмотрела ему в глаза, прекрасно понимая, что ведет себя глупо. Вивенна никогда не стала бы провоцировать этого человека. Она осталась бы спокойной и целомудренной, тем самым либо разрешая проблему, либо – если решения не было – становясь на колени каждую ночь, пока ее выдержка не сломила бы самого Бога-короля Халландрена.
Но Сири не Вивенна. И ей нужно было с этим смириться.
Бог-король продолжал смотреть на нее, и Сири почувствовала, что заливается румянцем. Она простояла перед ним голой шесть ночей кряду, но смотреть ему в лицо обнаженной было стыднее. Однако она не сдалась и осталась на коленях, наблюдая за ним и заставляя себя бодрствовать.
Это было трудно. Она устала, а новая поза оказалась еще неудобнее, чем согбенная. Но она все ждала, принуждая себя, и проходили часы.
В конце концов – примерно в то же время, что и всегда, – Бог-король встал. Сири застыла. Однако он направился к двери. Негромко постучал, и слуги, ждавшие снаружи, открыли ему. Он вышел, и дверь притворили.
Сири напряженно ждала. За ней не явились солдаты, ее не пришли изобличать жрицы. В итоге она добралась до постели и закуталась в простыни, наслаждаясь теплом.
«Возможно, что свирепый Бог-король, – подумалось ей, – совсем не так зол, как рассказывают».
С этой мыслью она уснула.

12

В конце концов Жаворонку пришлось выслушивать прошения.
Это докучало, ибо свадебное торжество не закончится еще несколько дней. Правда, люди нуждались в своих богах. Он знал, что не должен досадовать. Он понимал, что прогулял на свадьбе большую часть недели, ни разу не встретившись ни с невестой, ни с женихом, и этого было достаточно для хорошего настроения. Все, что ему предстояло делать, – ежедневно по несколько часов изучать картины и внимать людским горестям. Пустяки, даже если при этом страдала его святость.
Он вздохнул, снова садясь на трон. На нем была вышитая шапочка и красная с золотом просторная ряса. Полукафтан охватывал туловище, его украшали золотые кисточки. Натянуть этот наряд, как и все прочие, было даже сложнее, чем казалось.
«Без слуг я и одеться бы не сумел», – подумал Жаворонок весело.
Он подпер голову кулаком, локоть поставил на подлокотник. Эти покои его дворца открывались на лужайку – плохая погода бывала в Халландрене редко, а с моря задувал приятный соленый бриз.
Ночью ему снова приснилась война. Лларимар счел это весьма многозначительным. Жаворонок же был недоволен. Все твердили, что, если война разразится, Халландрен с легкостью победит. Но если так, почему ему вечно снился пожар Т’Телира? Не дальнего идрийского города, а его дома?
«Это ничего не значит, – сказал он себе. – Всего-навсего отголосок личных тревог».
– Следующая петиция, ваша милость, – шепнул Лларимар сбоку.
Жаворонок вздохнул, размыкая веки. По обе стороны комнаты выстроились жрецы в рясах и шапочках. Где он их столько набрал? Нуждался ли в подобном внимании какой-нибудь другой бог?
Он видел, что на лужайке выстроилась очередь. Жалкие, отчаявшиеся люди; несколько чем-то хворали и кашляли. «Так много! – подумал он, когда в помещение ввели женщину. Он уже больше часа принимал просителей. – Наверно, этого следовало ожидать. Промотана почти неделя».
– Шныра, – обратился он к жрецу, – ступай скажи этим в очереди присесть на траву. Нечего им так стоять. Это отнимает время.
Лларимар замялся. То, что люди стоят, – это знак почтения. Он махнул жрецу ниже рангом, чтобы передал слова Жаворонка.
«Меня ждет этакая толпа, – подумал Жаворонок. – Как убедить народ, что я бесполезен? Как прекратить их паломничества ко мне?»
После пяти лет петиций он искренне сомневался, выдержит ли еще столько же.
Новоприбывшая просительница приблизилась к трону. Она принесла ребенка.
«Только не ребенок…» – подумал Жаворонок, поморщившись.
– Великий! – воззвала женщина, падая на колени. – Повелитель Отваги!
Жаворонок смолчал.
– Это мое дитя, Халан, – сообщила женщина, протягивая младенца.
Когда малец достаточно приблизился к ауре Жаворонка, одеяло взорвалось режущим синим светом – без пяти минут чистым. Он легко увидел, что ребенок страдает ужасной болезнью – исхудал, кожа собралась в складки. Дох младенца был слаб и дрожал, как фитиль догорающей свечки. Он умрет до исхода дня. Может быть, через час.
– Знахари говорят, что у него лихорадка дум-дум, – сказала женщина. – Я знаю, он умирает.
Младенец издал звук – наполовину кашель, наполовину всхлип.
– Пожалуйста, Великий, – продолжила женщина. Она шмыгнула носом и склонила голову. – О, прошу тебя! Он был храбрым, как ты. Мой дох будет твоим. Дохи всей моей семьи. Служение сотню лет – что угодно. Прошу об одном: исцели его.
Жаворонок закрыл глаза.
– Пожалуйста, – прошептала женщина.
– Я не могу, – сказал Жаворонок.
Молчание.
– Я не могу! – повторил он.
– Спасибо, мой господин, – наконец прошептала женщина.
Жаворонок поднял веки и увидел, как женщину уводят, тихо плачущую и крепко прижимающую ребенка к груди. Очередь провожала ее глазами с жалостью и одновременно с надеждой. Еще один проситель потерпел неудачу. Это повышало шансы других.
Шансы умолить Жаворонка совершить самоубийство.
Жаворонок вдруг встал, сорвал и отшвырнул шапочку. Распахнул заднюю дверь, шваркнув ею о стену, и бросился прочь.
Жрец и слуги немедленно пустились следом. Он повернулся к ним.
– Убирайтесь! – махнул рукой.
Многие опешили, непривычные к агрессии со стороны господина.
– Дайте мне просто быть! – заорал он, возвышаясь над ними.
В ответ на выплеск чувств цвета вокруг вспыхнули ярче, и смятенные слуги попятились, спотыкаясь, обратно в зал прошений, где и закрыли за собой дверь.
Жаворонок остался один. Он оперся рукой о стену, вдыхая и выдыхая. Другую приложил ко лбу. Почему он так взмок? Он рассмотрел тысячи петиций, одна хуже другой. Он обрекал на смерть детей и родителей, приговаривал к нищете невиновных и верных.
Причина вспышки была не в этом. Он мог с этим справиться. То была сущая безделица. Так же, как и необходимость еженедельно поглощать очередной дох. Скромная цена…
Дверь открылась, вышел человек.
Жаворонок не обернулся.
– Что им нужно от меня, Лларимар? – вопросил он настойчиво. – Неужели они действительно думают, что я это сделаю? Эгоистичный Жаворонок? Неужто они правда считают, что я отдам жизнь за кого-то из них?
Лларимар несколько секунд помолчал.
– Вы подаете надежду, ваша милость, – сказал он наконец. – Последнюю, несбыточную. Надежда – часть веры, часть знания того, что кому-то из ваших почитателей может явиться чудо.
– А если они заблуждаются? – спросил Жаворонок. – У меня нет желания умирать. Я пустой человек, любитель роскоши. Люди вроде меня не отказываются от своей жизни, даже если они боги.
Лларимар не ответил.
– Все добрые уже мертвы, Шныра, – напомнил Жаворонок. – Кроткая, Светотень – вот были боги, сразу себя отдававшие. А мы, оставшиеся, – эгоисты. Ведь за три года не удовлетворили ни одного прошения?
– Примерно так, ваша милость, – тихо сказал Лларимар.
– А с чего быть иначе? – слегка усмехнулся Жаворонок. – Я имею в виду: мы должны умереть, чтобы исцелить одного. Тебе это не кажется диким? Какая еще религия побуждает своих адептов просить от бога самоубийства? – Жаворонок покачал головой. – В этом ирония. Мы боги для них, пока они нас не убьют. И я догадываюсь, почему боги сдались. Во всем виноваты эти петиции, эта необходимость изо дня в день сидеть и знать, что только ты можешь спасти одного из них, – и должен, наверное, ибо на деле твоя жизнь не стоит ломаного гроша. Этого достаточно, чтобы свести человека с ума. Хватит, чтобы он наложил на себя руки!
Он с улыбкой глянул на первосвященника.
– Самоубийство божественным откровением. Очень драматично.
– Отозвать просителей, ваша милость? – Лларимар ничем не показал, что возмущен вспышкой бога.
– Конечно, почему бы и нет, – махнул рукой Жаворонок. – Они воистину нуждаются в уроке теологии. Они и так должны знать, насколько я бесполезный бог. Отправь их домой, вели вернуться завтра – придут, если настолько глупы.
– Да, ваша милость, – поклонился Лларимар.
«Неужели я ни разу не взбесил этого человека? – подивился Жаворонок. – Ему лучше всех известно, что на меня вообще нельзя положиться!»
Лларимар направился в зал, а Жаворонок развернулся и зашагал прочь. Никто из слуг и не подумал пойти за ним. Жаворонок переходил из одной красной комнаты в другую, но уже иного оттенка и в конце концов нашел лестницу, по которой поднялся на второй этаж. Тот был открыт со всех сторон – по сути, дворик под крышей. Жаворонок подошел к дальнему краю, который находился напротив очереди.
Ветер был силен. Он трепал рясу, принося с собой запахи, пропутешествовав сотни миль; пересек океан, обвиваясь вкруг пальм, и наконец влетел во Двор богов. Жаворонок простоял там долго, глядя на город за морем. Вопреки заявлениям, у него не было желания покидать уютный придворный дом. Джунгли не были его стихией, он любил праздники.
Но иногда ему хотелось чего-нибудь еще. Слова Рдянки продолжали его тяготить. «Когда-нибудь, Жаворонок, тебе придется принять чью-то сторону. Для народа ты бог…»
Он был им, хотелось ему этого или нет. Печальный довесок. Он приложил все усилия, чтобы стать бесполезным и самовлюбленным. И все же они пришли.
«Нам пригодится твоя самоуверенность… ты лучше, чем воображаешь».
Почему казалось, что чем больше он выставлял себя идиотом, тем больше неких тайных глубин прозревали в нем окружающие? А после называли лжецом на том же выдохе, на котором льстили его предполагаемому внутреннему достоинству? Неужели никто не понимал, что можно быть сразу и обаятельным, и бесполезным? Не каждый находчивый болван оказывался героем в маске.
Природное чутье оповестило его о возвращении Лларимара задолго до того, как он услышал шаги. Жрец поднялся по лестнице и встал рядом с Жаворонком. Лларимар положил руки на перила; те, установленные для бога, были для него высоки. Жаворонок был выше примерно на фут.
– Они ушли, – доложил Лларимар.
– А, очень хорошо, – ответил Жаворонок. – Пожалуй, сегодня мы чего-то достигли. Я устранился от обязанностей, наорал на слуг и надулся. Несомненно, это всех убедит, что я еще благороднее и достойнее, чем они полагали раньше. Завтра прошений принесут вдвое больше, а я продолжу неумолимо скатываться в полное помешательство.
– Вы не можете помешаться, – мягко произнес Лларимар. – Это невозможно.
– Конечно могу, – возразил Жаворонок. – Мне нужно лишь хорошенько сосредоточиться. В сумасшествии, знаешь ли, приятнее всего то, что оно целиком в башке.
Лларимар покачал головой:
– Я вижу, к вам вернулось обычное чувство юмора.
– Шныра, ты ранишь меня. Мой юмор в полном порядке.
Они еще несколько минут постояли молча. Лларимар не осуждал и вообще не комментировал действия своего бога. Вылитый добрый батюшка.
Это навело Жаворонка на мысль.
– Шныра, ты мой первосвященник.
– Да, ваша милость.
Жаворонок вздохнул:
– Ты обязан серьезно относиться к репликам, которыми я тебя, Шныра, кормлю. Твоя задача – прочесть мне какое-нибудь нравоучение.
– Приношу извинения, ваша милость.
– В следующий раз постарайся. Ты же разбираешься в теологии и тому подобных вещах?
– Я изучил мою область знаний, ваша милость.
– В таком случае какой же религиозный смысл в существовании богов, способных исцелить всего одного человека, а потом умереть? По-моему, это контрпродуктивно. Простейший способ опустошить ваш пантеон.
Лларимар подался вперед, взирая на город.
– Это сложно, ваша милость. Возвращенные не просто боги. Это люди, которые умерли, но решили вернуться и предложить благословения и знания. В конце концов, сообщить что-то дельное о той стороне способен только бывший покойник.
– С этим не поспоришь.
– Дело в том, ваша милость, что возвращенным не предписано оставаться. Мы продлеваем им жизни, давая дополнительное время благословить нас. Но по задумке они проживут ровно столько, сколько понадобится, чтобы совершить необходимое.
– Необходимое? – переспросил Жаворонок. – Это весьма туманно.
Лларимар повел плечами.
– У возвращенных есть… задачи. Цели, которые суть их собственные. Вы помнили свои до того, как решили вернуться, но процесс перехода через Радужную волну дробит воспоминания. Задержитесь здесь подольше – и вспомните, ради чего явились. Прошения… это способ восстановить память.
– Значит, я вернулся спасти одну-единственную жизнь? – хмуро уточнил Жаворонок, одновременно смущаясь. Первые пять лет он мало изучал личную теологию, но для этого и существовали жрецы.
– Не обязательно, ваша милость, – сказал Лларимар. – Возможно, вы и правда вернулись ради спасения одного человека. Но вы, наверно, храните сведения о будущей или загробной жизни, которой вам понадобилось поделиться. Или, быть может, речь идет о великом событии, в котором вы ощущаете необходимость принять участие. Помните, смертью вы пали геройской, что в первую очередь наделило вас властью вернуться. Ваше предназначение может иметь к этому отношение.
Лларимар заговорил чуть тише, его взор расфокусировался.
– Вы что-то видели, Жаворонок. С одной стороны будущее зримо, как свиток, который тянется в вечную гармонию космоса. Увиденное – нечто из будущего – обеспокоило вас. Вместо того чтобы остаться в покое, вы воспользовались возможностью, которую предоставила храбрая смерть, и вернулись в мир, решительно настроившись уладить проблему, поделиться сведениями или как-то иначе помочь живущим. Когда-нибудь вы почувствуете, что выполнили задачу, и воспользуетесь петициями для отыскания того единственного человека, который достоин вашего доха. Дальше вы сможете продолжить странствие через Радужную волну. Наша работа как ваших последователей заключена в том, чтобы снабжать вас дохами и сохранять живым, пока цель не будет достигнута, какой бы она ни была. Пока же мы молимся о пророчествах и благословениях, которые можно почерпнуть лишь у того, кто, как и вы, прикоснулся к грядущему.
Жаворонок ответил не сразу.
– А если я не верю?
– Во что, ваша милость?
– Во все перечисленное, – сказал Жаворонок. – Что возвращенные – боги, что эти видения являются чем-то большим, нежели случайными порождениями моего мозга. Вдруг я не верю, что имел при возвращении цель или план?
– Тогда вам в этом и следует разобраться.
– Значит… постой. Ты говоришь, будто на другой стороне, где якобы я поверил в ее существование, я понял, что вернувшись, лишусь этой веры. И я возвращаюсь с намерением обрести другую сторону, которую утратил лишь потому, что вернулся на эту?
Лларимар помолчал. Затем улыбнулся:
– Согласитесь, последнее несколько нелогично?
– Да, капельку, – отозвался с улыбкой Жаворонок. Он повернулся и направил взгляд на дворец Бога-короля, который, подобно монументу, возвышался над прочими постройками. – Что ты о ней думаешь?
– О новой королеве? – спросил Лларимар. – Я, ваша милость, ее не видел. Ее представят только завтра.
– Не о ней собственно. О последствиях.
Лларимар посмотрел на него:
– Ваша милость, это пахнет интересом к политике.
– Ну-ну, я знаю. Жаворонок – лицемер. Потом я поплачусь, а сейчас ответь на провокационный вопрос.
Лларимар улыбнулся:
– Не знаю, что и думать, ваша милость. Двор двадцать лет назад решил доставить сюда королевскую дочь, и это была удачная идея.
«Да, – подумал Жаворонок. – Но того двора нет». Боги решили вернуть в халландренские жилы королевскую кровь, и мысль была неплохая. Но эти боги – считавшие, будто знают, как действовать после приезда идрийки, – уже мертвы. Их заменили низшие.
Если сказанное Лларимаром было правдой, в видениях Жаворонка скрывалось нечто важное. Картины войны вкупе с ужасным предчувствием. По необъяснимым причинам ему казалось, что его народ кубарем катится с горного склона, совершенно не ведая о бездонной пропасти в конце пути.
– Если не ошибаюсь, вся дворцовая ассамблея соберется на суд завтра утром, – сказал Жаворонок, рассматривая черный дворец.
– Да, ваша милость.
– Свяжись с Рдянкой. Устрой так, чтобы мы сидели в одной ложе, пока будут выносить оценки. Наверно, она меня отвлечет. Ты же знаешь, как у меня болит от политики голова.
– У вас не может болеть голова, ваша милость.
Вдали Жаворонок различил отвергнутых просителей, которые тянулись из городских врат. Они возвращались в город, оставляя позади своих богов.
– Могли меня и одурачить, – сказал он негромко.

* * *

Одетая в белье, Сири стояла в кромешной тьме опочивальни и смотрела в окно. Дворец Бога-короля был выше окружавшей двор стены, а спальня выходила на восток, выступая над морем. Сири глядела на далекие волны, ловя жар полуденного солнца. Белье было тонким, тепло – невыразимо приятным, оно умерялось прохладным океаническим бризом. Ветер трепал ее длинные волосы, шуршал одеждой.
Ей полагалось умереть. Она напрямую заговорила с Богом-королем, села и предъявила ему требование. Она все утро прождала наказания. Ничего не последовало.
Сири перегнулась через подоконник и скрестила руки на камне, закрыв глаза и ощущая морской ветер. Она еще пребывала в ужасе от содеянного, но этот ужас понемногу отпускал. «Промах за промахом, – подумала она. – Я довела себя до ручки страхами и тревогами».
Обычно Сири не тратила времени на треволнения и делала то, что считала уместным. Ей начинало казаться, что она уже давно могла воспротивиться Богу-королю. Возможно, она была недостаточно осторожна. Может статься, возмездие еще грядет. Однако на миг она ощутила, что чего-то добилась.
Сири с улыбкой открыла глаза и обнаружила, что цвет волос сменился решительным желтым.
Довольно бояться.

13

– Я их отдам, – твердо заявила Вивенна.
Она все еще оставалась с наемниками в доме Лемекса. Минули сутки после того, как в нее силком вогнали дохи, она провела бессонную ночь, предоставив мужчинам и сиделке позаботиться о теле Лемекса. Вивенна не помнила, как заснула после напряженного дня, – она немного подремала в верхней спальне. Проснувшись, удивленно обнаружила, что наемники никуда не делись. Очевидно, они с Парлином ночевали внизу.
Ночные размышления не помогли разобраться с проблемами. Она так и полнилась этими грязными дохами и по-прежнему не имела понятия, что делать в Халландрене без Лемекса. По крайней мере, она приняла решение насчет дохов. Их можно отдать.
Все собрались в гостиной Лемекса. Комнату, как принято в Халландрене, перенасыщали краски; стены, сложенные из тонких полосок чего-то похожего на тростник, были ярко-желтыми и зелеными. Вивенна невольно отметила, что теперь лучше различает оттенки. Она обзавелась необычайно тонким цветоощущением – разбиралась в полутонах, отлично понимая, насколько близок к идеальному тот или другой.
Ей стало очень и очень трудно не замечать красоты в цветах.
Дент привалился к дальней стене. Тонк Фах разлегся на кушетке и время от времени зевал, а его цветастая птичка устроилась на ступне. Парлин караулил снаружи.
– Отдадите, принцесса? – переспросил Дент.
– Дохи, – сказала Вивенна. Пренебрегши чересчур мягкими креслами и топчанами, она села на кухонный стул. – Вы пойдете и разыщете несчастных, изнасилованных вашими обычаями. У них украли дохи, и я верну каждому по одному.
Дент зыркнул на Тонка Фаха, тот простодушно зевнул.
– Принцесса, – заметил Дент, – нельзя отдавать по одному доху зараз. Вам придется расстаться сразу со всеми.
– Включая собственный, – добавил Тонк Фах.
Дент кивнул:
– И вы превратитесь в бесцвет.
У Вивенны засосало под ложечкой. Перспектива лишиться не только новоприобретенных красоты и цвета, но и личного доха, своей души… что ж, этого вполне хватило, чтобы выбелить волосы.
– Нет, – проговорила она. – Значит, нужно искать другой выход.
В помещении воцарилась тишина.
– Она может пробуждать предметы, – заметил Тонк Фах, качнув ногой, и птица резко крикнула. – Упаковать дох в штаны или куда-то еще.
– Это светлая мысль, – одобрил Дент.
– А дальше?.. – спросила Вивенна.
– Принцесса, вот оживляете вы нечто, – пустился объяснять наемник. – Неодушевленный предмет. Это несколько истощит ваш дох и как бы оживит объект. Большинство пробуждающих делает это на время, но почему бы и вообще не хранить там дох?
Пробуждение. Изъятие душ для создания неживых чудовищ. Вивенна подумала, что Остр счел бы это бо́льшим грехом, чем просто ношение дохов. Она со вздохом покачала головой. Дох отвлек ее от главного страха: она осталась без Лемекса. Что ей делать?
Дент сел рядом на стул и водрузил ноги на стол. Он содержал себя в лучшей форме, чем Тонк Фах; его темные волосы были аккуратно завязаны в хвост, лицо гладко выбрито.
– Терпеть не могу быть наемником, – сказал он. – Знаете почему?
Она выгнула бровь.
– Никакой страховки, – ответил Дент, откидываясь на спинку. – Мы занимаемся опасными делами с непредсказуемым исходом. У наших нанимателей есть скверная привычка дохнуть за наш счет.
– Хотя, как правило, не от насморка, – заметил Тонк Фах. – Обычно предпочитают мечи.
– Возьмем нынешнюю ситуацию, – предложил Дент. – Работодателя не стало. Это означает, что нам совершенно нечем заняться.
Вивенна обмерла. «Означает ли это, что их контракту конец? Им известно, что я идрийская принцесса. Как они распорядятся такой сенсацией? Может быть, именно поэтому они не ушли, а остались ночевать? Хотят меня шантажировать?»
Дент окинул ее взглядом.
– Видишь? – обратился он к Тонку Фаху.
– Ага. Она так и думает, – ответил тот.
Дент откинулся на спинку стула.
– Именно об этом я и толкую. Почему все считают, что, когда контракт выполнен, наемник в состоянии обмануть? По-вашему, мы ради забавы шляемся и режем людей? Вам не кажется, что тогда и с лекарем та же проблема? Разве люди боятся, что он, когда ему заплатят, зловеще расхохочется и отрежет им пальцы ног?
– Лично мне нравится отрезать пальцы, – заметил Тонк Фах.
– Это не то, – сказал Дент. – Ты же не сделаешь этого лишь потому, что кончился договор.
– Не, – согласился Тонк Фах. – Пальцы – это пальцы.
Вивенна закатила глаза.
– К чему этот разговор?
– Вот в чем смысл, принцесса, – ответил Дент. – Сию секунду вы вообразили, что мы намерены обмануть вас. Ограбить, ослепить, продать в рабство или еще что-нибудь.
– Чепуха, – возразила Вивенна. – Я ни о чем таком не думала.
– Не сомневаюсь, – подхватил Дент. – Работа наемника весьма уважаема, она законна почти во всех королевствах, какие я знаю. Мы такие же члены общества, как пекари и рыбники.
– Правда, налогов не платим, – добавил Тонк Фах. – А сборщиков режем для смеха.
Вивенна только встряхнула головой.
Дент подался вперед и заговорил серьезнее:
– Я пытаюсь донести до вас, принцесса, что мы не преступники. Мы наемные работники. Ваш друг Лемекс был нашим господином. Теперь он мертв. Я полагаю, что наш с ним контракт переходит к вам. Если вам угодно.
В Вивенне слабо забрезжила надежда. Но можно ли им доверять? Несмотря на речи Дента, ей было трудно поверить в бескорыстие людей, которые убивали за деньги. Однако они не воспользовались болезнью Лемекса и не ушли, а могли бы все вынести и бросить ее спящей.
– Хорошо, – сказала она. – Сколько денег осталось на вашем счету?
– Понятия не имею, – ответил Дент. – Этими вещами занимается Брюлики.
– Брюлики? – не поняла Вивенна.
– Третий член бригады, – пояснил Тонк Фах. – Ее сейчас нет, занимается ювелирной работой. То есть где-то хищничает.
Вивенна помрачнела.
– Сколько же вас?
– Всего трое, – ответил Дент.
– Не считая животинки, – добавил Тонк Фах, качая птицу на ноге.
– Она скоро вернется, – сообщил Дент. – Ночевала здесь, но вы спали. Во всяком случае, я знаю, что контракт рассчитан еще на несколько месяцев, и нам заплатили половину вперед. Даже если вы решите не выплачивать вторую, мы вам, наверно, должны еще какие-то недели.
Тонк Фах кивнул:
– Поэтому, если кого-нибудь нужно убить, сейчас самое время.
Вивенна вытаращилась, а Тонк Фах хохотнул.
– Вам и правда придется привыкнуть к нашим ужасным шуткам, принцесса, – вразумил ее Дент. – Конечно, если вы нас не прогоните.
– Я уже намекнула, что нет, – ответила Вивенна.
– Замечательно, – кивнул Дент. – Но чем мы займемся? Зачем вы вообще явились в город?
Вивенна ответила не сразу. «Скрывать смысла нет, – подумала она. – Они уже знают мой самый опасный секрет – мою личность».
– Я прибыла спасти сестру, – сказала она. – Выкрасть ее из дворца Бога-короля и проследить, чтобы она целой и невредимой вернулась в Идрис.
Наемники замолчали. Наконец Тонк Фах присвистнул.
– Амбициозно, – отметил он, а попугай сымитировал свист.
– Так она же принцесса, – напомнил Дент. – Это в крови.
– Сири не готова иметь дело с Халландреном, – подалась вперед Вивенна. – Отец послал ее вместо меня, но мне невыносима мысль о ее замужестве за Богом-королем. К сожалению, если мы просто заберем ее и сбежим, Халландрен наверняка нападет на мою родину. Пусть она исчезнет бесследно, чтобы за ней не проследили до дома. При необходимости сестру заменю я.
Дент почесал в затылке.
– Итак? – осведомилась Вивенна.
– Нам малость недостает опыта, – сказал Дент.
– Обычно мы сразу в морду, – подхватил Тонк Фах.
Дент кивнул:
– Или хотя бы не позволяем ее начистить. Лемекс держал нас еще и в качестве обычных охранников.
– А почему он не взял идрийских солдат?
Дент и Тонк Фах переглянулись.
– Как бы выразиться помягче? – проговорил Дент. – Принцесса, ваш Лемекс растрачивал деньги короля и тратил их на дохи.
– Лемекс был патриотом! – взвилась Вивенна.
– Не исключено, – сказал Дент. – Но даже у доброго пастыря возникает соблазн, так сказать, стырить пару монет из казны. По-моему, ваш Лемекс решил, что лучше обзавестись мускулами со стороны, чем довериться лоялистам.
Вивенна умолкла. Ей было трудно представить вором глубокомысленного, смекалистого и страстного Лемекса из писем. И также не укладывался в голове тот факт, что Лемекс хранил в себе такое количество дохов.
Но растрата? Кража у самого Идриса?
– Учишься жизни, как наемник, – продолжил Дент, заведя руки за голову. – Сражаешься с массой людей и постепенно начинаешь их понимать. Выживаешь, предвидя их действия. Дело в том, что люди непросты. Даже идрийцы.
– Утомительны, да, – добавил Тонк Фах. – Но непросты.
– Ваш Лемекс участвовал в каких-то крупных планах, – сообщил Дент. – Я искренне считаю, что патриотом он был. В этом городе, принцесса, много интриг. Иные прожекты, над которыми заставил нас потрудиться Лемекс, были весьма крупны, перспективны и, насколько могу судить, полезны Идрису. Наверно, он просто позволил себе небольшую компенсацию за патриотизм.
– На самом деле вполне свойский малый, – сказал Тонк Фах. – Он не хотел сердить вашего отца. Поэтому он выдумал цифры, назначил себе прибавку и отметил в докладах, что издержки оказались намного больше.
Вивенна молчала, переваривая услышанное. Как мог быть еще и патриотом тот, кто украл столько денег у Идриса? А почитатель Остра – кончить несколькими сотнями биохроматических дохов?
С кислой миной она покачала головой. «Я видел тех, кто ставил себя над другими, и наблюдал за их низвержением», – процитировала она про себя одно из пяти видений. Не ей судить Лемекса, тем более мертвого.
– Подождите, – сказала она, изучая наемников. – Вы утверждаете, что были только телохранителями. Чем же вы в таком случае занимались, помогая Лемексу с его «прожектами»?
Мужчины переглянулись.
– Говорил же тебе, что смышленая, – сказал Тонк Фах. – Это потому что не из наемниц.
– Мы и есть телохранители, принцесса, – ответил Дент. – Но мы не лишены определенных… навыков. Мы можем провоцировать события.
– События? – переспросила Вивенна.
Дент пожал плечами:
– Мы знаем людей. Отчасти тем и полезны. Позвольте мне подумать, как спасти вашу сестру. Может быть, у меня родятся какие-то мысли. Это немного смахивает на похищение…
– А мы его не жалуем, – вставил Тонк Фах. – Мы уже говорили об этом?
– Да, – ответила Вивенна. – Дрянное дело. Денег нет. Что это за «прожекты», над которыми работал Лемекс?
– В целом я не очень понимаю, – признал Дент. – Мы все наблюдали урывками – беготня с поручениями, организация встреч, запугивание людей. Это имело отношение к работе на вашего отца. Если желаете, можем узнать.
– Желаю, – кивнула Вивенна.
Дент встал.
– Хорошо. – Он прошел мимо лежака Тонка Фаха, отвесил громиле шлепка по ноге, всполошив птицу. – Тонк. Давай. Пора обыскать дом.
Тонк Фах вздохнул и сел.
– Погодите! – остановила их Вивенна. – Обыскать дом?
– Разумеется, – ответил Дент, поднимаясь по лестнице. – Если найдутся потайные сейфы – взломать. Перерыть бумаги и папки. Выяснить, что замышлял старый Лемекс.
– Он не сильно расстроится, – произнес, вставая, Тонк Фах. – Будучи мертв и так далее.
Вивенна вздрогнула. Ей все еще хотелось увидеть, как Лемекса удостоят подобающего идрийского погребения, а не отправят в халландренский склеп. Казалось непристойным, чтобы пара крутых ребят рылась в его вещах.
Похоже, Дент заметил ее неловкость.
– Мы не будем этого делать, если вы не хотите.
– Конечно, – кивнул Тонк Фах. – Правда, тогда нам не выяснить, что затевал Лемекс.
– Продолжайте, – велела Вивенна. – Но я буду присматривать.
– Вообще-то, в этом я сомневаюсь, – возразил Дент.
– Почему же?
– Да потому, – сказал Дент. – Мне ясно, что теперь никто не интересуется мнением наемников. Понимаете…
– Ой, да хватит, – раздраженно оборвала его Вивенна, хотя не замедлила выбранить себя за резкость. Что с ней творилось? Не иначе сказывалось напряжение последних дней.
Дент только улыбнулся, как будто счел ее вспышку чрезвычайно забавной.
– Сегодня, принцесса, день, когда возвращенные собираются на свою ассамблею.
– И что? – спросила Вивенна с напускным спокойствием.
– А то, – ответил Дент, – что сегодня вашу сестру представят богам. Подозреваю, вам захочется взглянуть на нее – посмотреть, как она держится. Если ваши намерения таковы, вам лучше отправиться в путь. Ассамблея уже скоро начнется.
Вивенна скрестила руки и застыла, как изваяние.
– Всем этим тонкостям меня обучили, Дент. Во Двор богов всего-навсего не пускают простонародье. Если хочешь побывать на придворных дебатах, ты либо должен снискать расположение какого-то бога и быть крайне влиятельным, либо сыграть в лотерею.
– Верно, – сказал Дент, прислоняясь к перилам. – Вот бы найти кого-нибудь с достаточным числом биохроматических дохов, чтобы нас немедленно пропустили и ни о чем не спрашивали.
– Эй, Дент! – вскинулся Тонк Фах. – Нужно не меньше пятидесяти дохов, чтобы сойти за важную птицу! По мне, это уйма.
Вивенна помедлила.
– А… сколько дохов у меня?
– О, ну около пятисот, – ответил Дент. – Во всяком случае, так утверждал Лемекс. Я склонен верить ему. В конце концов, ковер-то под вами светится.
Она глянула вниз, впервые заметив, что создает вокруг себя зону насыщенного цвета. Неброскую, но заметную.
– Вам лучше ехать, принцесса, – посоветовал Дент, продолжив тяжело подниматься по лестнице. – Смотрите, не опоздайте.

* * *

Сири, белокурая от волнения, сидела и старалась держать себя в руках, пока служанки делали ей прическу. Свадебное торжество – название она считала весьма неподходящим, ей же всего лишь разрешили выйти во двор – превращало ее в полную дуру.
Наверно, она беспокоилась зря. Не так уж много времени прошло. Но перспектива выбраться хотя бы во двор кружила голову. Ей предстоит общаться не только с духовенством, писцами и служанками. Она наконец познакомится с богами, о которых была так наслышана.
В придачу на церемонии будет он, Бог-король. Сири видела его только во время ночных гляделок, когда он скрывался в тени. Сегодня она таки узреет его на свету.
Сири улыбнулась, рассматривая себя в большое зеркало. Служанки уложили ей волосы на удивление замысловато: часть убрана, часть распущена. Они вплели в косы несколько лент и ими же украсили свободно ниспадавшие локоны. Ленты сверкнули, когда она повернула голову. Ее родные окаменели бы при виде столь кричащих цветов. Сири коварно усмехнулась, отчего волосы стали чуть более золотистыми для большего контраста с лентами.
Служанки одобрительно улыбнулись, а парочка позволила себе тихо охнуть от такого преображения. Сири снова села, положила на колени ладони и принялась изучать наряды, отобранные для представления ко двору. Они были с узорами, хотя и не такими мудреными, как в опочивальне, но гораздо официальнее ежедневных.
Сегодняшним лейтмотивом для служанок и жрецов было красное. Поэтому Сири захотелось выбрать что-нибудь другое. В итоге она остановилась на золотом, указала на два позлащенных платья, и женщины вынесли их вперед для более близкого рассмотрения. К сожалению, пока она занималась этим, из шкафа на колесиках извлекли еще три золотых платья.
Сири вздохнула. Казалось, ее лишали выбора – разумного и простого. Ей было крайне досадно, что ежедневно исчезает так много добра. Разве что…
– Можно примерить все?
Служанки смущенно переглянулись: дескать, конечно можно. «Конечно можно». Сири почувствовала себя глупо, но в Идрисе ей вообще никогда не приходилось выбирать. Она улыбнулась, встала, позволила себя раздеть и затем осторожно, чтобы не сбить прическу, облачить в первое платье. Сири изучила себя и отметила чересчур глубокий вырез. Ей нравилось похваляться красками, но чтобы оголяться на манер халландренцев? Это еще казалось скандальным.
Она кивнула: снимайте. Ее одели в следующее платье – двойное с раздельным корсетом. Наконец закончили. Сири рассмотрела новый наряд в зеркале. Он ей понравился, однако хотелось примерить и другие. А потому, повертевшись и обследовав тыл, она кивнула и продолжила.
Это было легкомысленно. Но какое ей дело? Отца с его суровым, осуждающим взглядом рядом нет. Вивенна – за целое королевство отсюда. Сири – королева халландренского народа. Почему не перенять его обычаи? Она улыбнулась нелепости оправдания, но уже взялась за следующий наряд.

14

– Дождь, – обронил Жаворонок.
– Очень тонко подмечено, ваша милость, – сказал Лларимар, шагая подле своего бога.
– Я не люблю дождь.
– Вы не впервые его ругаете, ваша милость.
– Я бог, – ответил Жаворонок. – Разве я не должен повелевать погодой? Какой может быть дождь, если я не хочу?
– Сейчас при дворе, ваша милость, двадцать пять богов. Дождь, возможно, нравится большинству.
Красно-золотой наряд Жаворонка шуршал на ходу. Пальцы, в сандалиях на босу ногу, касались холодной мокрой травы, зато стая слуг несла над ним широкий балдахин. Дождь тихо капал на ткань. В Т’Телире дожди не редкость, но они никогда не бывали проливными.
Жаворонку хотелось повидать настоящую бурю из тех, о которых рассказывали побывавшие в джунглях.
– Тогда я устрою опрос, – заявил Жаворонок. – Среди богов. Проверю, многие ли из них желали сегодня дождя.
– Как вам угодно, ваша милость, – не стал перечить Лларимар. – Это мало что докажет.
– Это покажет, кто виноват, – огрызнулся Жаворонок. – И… если выяснится, что большинство не хотело этой мряки, то возможен теологический кризис.
Конечно, Лларимар и глазом не моргнул, столкнувшись с желанием бога подорвать веру в себя самого.
– Ваша милость, – сказал он, – уверяю вас, что наша доктрина вполне основательна.
– А если боги не хотят дождя, а он идет?
– Вам, ваша милость, охота, чтобы всегда было солнечно?
– Конечно, – пожал плечами Жаворонок.
– А как же фермеры? – осведомился Лларимар. – Без дождя урожай погибнет.
– На посевы пусть себе льет, – согласился Жаворонок, – только не в городе. Для бога не слишком великий подвиг создать несколько вариантов погоды.
– Вода нужна для питья, ваша милость, – напомнил Лларимар. – Приходится мыть улицы. А что же станется с городскими растениями? Без дождя погибнут прекрасные деревья – даже эта трава, по которой вы с удовольствием шествуете.
– И что? – вопросил Жаворонок. – Я мог бы возжелать, чтобы они сохранились.
– Именно это вы и делаете, ваша милость, – подхватил Лларимар. – Вашей душе известно, что для города благостен дождь, он и идет. Невзирая на ваши сознательные потуги.
Жаворонок надулся.
– Так можно каждого объявить богом, Лларимар.
– Не каждый восстает из мертвых, ваша светлость. Опять же не каждый имеет власть исцелять больных и всяко не обладает вашей способностью прозревать будущее.
«Да, это неплохо», – подумал Жаворонок, когда они приблизились к арене. Большое круглое сооружение стояло в задней части Двора богов за кольцом дворцов. Свита Жаворонка вошла внутрь, продолжая держать над господином красный балдахин, и ступила на усыпанную песком арену. Затем они двинулись по пандусу к сидячим местам.
Арена представляла собой четыре ряда мест для обычных людей – каменные скамьи для тех граждан Т’Телира, которых ценили, кому везло или кто был достаточно богат, чтобы попасть на сессию ассамблеи. Верхние зоны арены резервировали для возвращенных. Там размещались ложи: достаточно близко, чтобы слушать дебаты, но достаточно далеко, чтобы держаться отстраненно и величественно. Изрезанные каменными узорами, они были просторны и вмещали всю свиту бога.
Жаворонок увидел, что его несколько коллег уже прибыли и ознаменовали свое явление цветастыми балдахинами над ложами. Там были Животворец и Милосердная. Процессия миновала ложу, обычно остававшуюся за Жаворонком, описала круг и подошла к другой, увенчанной зеленым навесом. Там разлеглась Рдянка Прекрасная. Ее серебристо-зеленое платье, как обычно, было нескромным. Несмотря на богатую отделку и вышивку, оно немногим отличалось от длинного полотнища с парой тесемок и прорезью для головы. Богиня оставалась совершенно открытой с боков – от щиколоток до плеч, и бедра Рдянки обольстительно выступали. Она с улыбкой села.
Жаворонок глубоко вздохнул. Рдянка всегда была с ним добра и, похоже, сложила о нем высокое мнение, но ему чудилось, что в ее обществе нельзя терять бдительность ни на секунду. Перед такой женщиной мужчина мог пасть.
Пленив, его уже не отпустят.
– Дорогой Жаворонок, – произнесла она, улыбаясь шире, когда слуги Жаворонка бросились, чтобы установить ему стул, скамеечку для ног и столик с закусками.
– Рдянка, – отозвался Жаворонок. – Мой первосвященник говорит, что это ты устроила такую ужасную погоду.
Рдянка выгнула бровь, и Лларимар, стоявший с остальными жрецами в стороне, залился краской.
– Я люблю дождь, – сказала Рдянка, разваливаясь на кушетке. – Он… другой. Мне нравится все, что не похоже на остальное.
– Тогда, моя милая, я должен тебе смертельно надоесть, – заметил Жаворонок, присаживаясь и беря из чаши горсть очищенных виноградин.
– Надоесть? – переспросила Рдянка.
– Я устремлен исключительно к заурядному, а в заурядности едва ли есть что-то особенное. Должен сказать, что нынче это высокая мода при дворе.
– Не говори так, – сказала Рдянка. – Народ, того и гляди, в тебя уверует.
– Ты водишь меня за нос, вот почему я так сказал. Если уж я не могу творить поистине божественные чудеса вроде погодных, то хоть удовольствуюсь чудом меньшим – говорить правду.
– Хм, – ответила она, потягиваясь и разнеженно играя пальцами ног. – Наше духовенство говорит, что задача богов не забавляться с погодой или предотвращать бедствия, но делиться видениями и служить народу. Возможно, твое отношение не лучший способ соблюсти его интересы.
– Ты, конечно, права, – сказал Жаворонок. – Мне только что было откровение. Заурядность не лучший способ послужить нашим людям.
– Тогда что же?
– Средней прожарки бифштекс со сладкой картошкой, – ответил он, бросая в рот виноградину. – Чуть приправленный чесноком и в белом винном соусе.
– Ты неисправим, – сказала она, закончив разминку.
– Я то, что сделала из меня вселенная, дорогая.
– Значит, склоняешься перед капризами вселенной?
– А что мне остается?
– Сражаться с нею, – сказала Рдянка. Сузив глаза, она рассеянно потянулась за виноградиной в руке Жаворонка. – Бороться со всем. Заставить вселенную саму склониться перед тобой.
– Это очаровательный подход, Рдянка. Но боюсь, мы со вселенной чуть в разных весовых категориях.
– По мне, так ты ошибаешься.
– Намекаешь, что я разжирел?
Она наградила его бесстрастным взглядом.
– Я хочу сказать, что не нужно быть столь смиренным, Жаворонок. Ты бог.
– Бог, который не может даже остановить дождь.
– А я желаю штормов и бурь. Может быть, эта изморось – наш компромисс.
Жаворонок бросил в рот очередную виноградину, раскусил и ощутил нёбом сладость сока. Минуту он думал, жуя.
– Рдянка, дорогая, – произнес он в итоге, – в нашей беседе существует какой-то подтекст? Наверно, ты знаешь, что я на дух не переношу подтекстов. У меня от них болит голова.
– Она у тебя не может болеть, – сказала Рдянка.
– Ладно, я в любом случае их не терплю. Для меня это слишком тонко. Приходится делать усилие, вникать, а усилия, к несчастью, противоречат моей религии.
Рдянка воздела брови:
– Новый догмат для твоих почитателей?
– О, не этой религии, – возразил Жаворонок. – Я тайный приверженец Остра. Его теология восхитительно тупа – черное, белое, никаких заморочек с осложнениями. Вера без утомительных размышлений.
Рдянка выкрала еще виноградину.
– Ты плохо знаешь остризм. Он сложен. Если ты ищешь чего-нибудь по-настоящему простого, опробуй веру Пан-Каля.
Жаворонок нахмурился:
– Разве там не почитают возвращенных, как везде?
– Нет. У них своя религия.
– Но всем известно, что Пан-Каль – почти Халландрен.
Рдянка пожала плечами, взирая на арену.
– И что за поворот беседы? – продолжил Жаворонок. – Клянусь, моя милая, наши разговоры порой напоминают мне о сломанных мечах.
Она вскинула брови.
– Дьявольски острых, но разящих без цели, – добавил Жаворонок.
Рдянка тихо фыркнула:
– Ты же сам искал встречи со мной, Жаворонок.
– Да, но мы оба знаем, что и тебе этого хотелось. Что ты замышляешь, Рдянка?
Богиня покатала в пальцах виноградину.
– Подожди, – сказала она.
Жаворонок со вздохом махнул слуге, чтобы подал орехи. Один поставил чашу на стол, другой выступил следом и принялся их колоть.
– Сначала ты намекаешь, что я должен объединиться с тобой, а теперь не хочешь сказать, зачем я понадобился? Клянусь тебе, женщина, когда-нибудь твой нелепый драматизм приведет к катастрофе – например, заскучают друзья.
– Это не драма, – ответила она. – Это уважение. – Она кивнула через арену, где ложа Бога-короля по-прежнему пустовала, а поверх нее возвышался на постаменте золотой трон.
– Ах. Сегодня мы настроены патриотично?
– Я не праздно любопытствую.
– Насчет?
– Нее.
– Королевы?
Рдянка взглянула на него тускло:
– Конечно насчет нее. О ком мне еще говорить?
Жаворонок подсчитал дни. Неделя истекла.
– Гм, – сказал он себе под нос. – Значит, время ее изоляции кончилось?
– Тебе и правда, Жаворонок, надо быть внимательнее к происходящему.
Он пожал плечами.
– Перемены наступают быстрее, когда за ними не следишь, моя милая. И этим время поразительно похоже на большинство знакомых мне женщин. – С этими словами он принял горсть орехов и снова вознамерился ждать.

* * *

Жители Т’Телира, очевидно, не жаловали карет – даже для перевозки богов. Сири немного развеселилась, когда бригада слуг понесла ее в кресле к большому круглому строению в задней части Двора богов. Шел дождь. Но ее это не заботило. Она слишком долго просидела взаперти.
Изогнувшись, она оглянулась на группу служанок, которые несли ее длинный золотой шлейф, держа его над мокрой травой. Еще больше женщин ее окружало, они прикрывали Сири внушительным балдахином.
– А можно это убрать? – спросила Сири. – Я хочу под дождь.
Служанки переглянулись.
– Совсем ненадолго, – сказала Сири. – Обещаю.
Женщины обменялись мрачными взглядами, но замедлили шаг, позволив носильщикам унести Сири вперед под дождь. Она подняла глаза, улыбаясь измороси. «Неделя в помещении – слишком долго», – решила новоиспеченная королева, блаженствуя, наслаждаясь прохладной влагой на коже и одежде. Трава манила. Сири вновь оглянулась.
– Я, знаете, могу и пешком…
«Ощутить пальцами эти зеленые лезвия…»
Такая мысль пришлась очень, очень не по душе служанкам.
– Или нет, – сдалась Сири, развернувшись, когда женщины прибавили шаг и снова загородили день нелепым балдахином.
Наверное, мысль и правда была неудачной, если вспомнить о длинном шлейфе. Сири выбрала наряд намного более откровенный, чем все, что когда-либо носила, – с вырезом чуть ли не до пупа и без рукавов. Занятен был и покрой: впереди ноги слегка скрывала короткая юбка, однако сзади та достигала пола. Сири выбрала его отчасти за новизну, хотя краснела при мысли, насколько открыты ее ноги.
Вскоре они прибыли на арену, и носильщики внесли Сири внутрь. Она с интересом отметила отсутствие потолка и песчаный пол. Выше уже собирались пестрые компании, заполнявшие скамьи. Хотя у некоторых были зонты, многие не обращали внимания на мелкий дождик и предавались дружеской болтовне. Сири улыбнулась толпе; сотни разных цветов и столько же стилей одежды. Приятно было вновь узреть известное разнообразие, пусть даже и немного кричащее.
Носильщики вознесли ее к большой каменной расселине, встроенной в стену здания. Здесь женщины вставили шесты балдахина в проделанные в камне отверстия так, чтобы тот стоял свободно и прикрывал всю ложу. Вокруг сновали слуги, готовя все необходимое; носильщики опустили кресло. Хмурясь, Сири поднялась. Она наконец выбралась из дворца, но ей все равно предстояло возвышаться над всеми. Даже другие боги, которые, как она полагала, разместились под балдахинами в ложах, оказались далеко и отгородились от нее стенами.
«Как им удается делать так, чтобы я, даже в окружении сотен людей, оставалась одна?»
Она обратилась к служанке:
– Где же Бог-король?
Женщина махнула на другие, похожие ложи.
– Там?
– Нет, Сосуд, – потупилась женщина. – Он не появится, пока не прибудут все боги.
«Ага, – подумала Сири. – Пожалуй, в этом есть смысл».
Она села в кресло, слуги же принялись сервировать стол. В сторонке менестрель заиграл на флейте мелодию, заглушая собравшихся внизу зрителей. Сири предпочла бы послушать публику, но решила не поддаваться скверному настроению. По меньшей мере она вышла наружу и могла видеть других людей, пусть даже без возможности пообщаться с ними. Она улыбнулась себе и подалась вперед, упершись локтями в колени и рассматривая экзотические краски внизу.
Как относиться к жителям Т’Телира? Такие разные! У одних темная кожа уроженцев окраин Халландренского королевства. У других – желтые, а то и вовсе причудливой окраски волосы: синие и зеленые. Сири решила, что дело в красителях.
Все одевались вычурно, словно иных вариантов не ведали. И у мужчин, и у женщин пользовались популярностью узорные шляпы. Одежда встречалась всякая – от жилетов и коротких брюк до длинных ряс и халатов. «Сколько же времени тратят они на покупки?» Самой ей было довольно трудно определиться с нарядом, а выбирать каждый день приходилось всего из дюжины – и никаких шляп. Когда она забраковала десяток, служанки перестали их предлагать.
Прибывал кортеж за кортежем, добавляя красок – обычно оттеночных и металлик. Сири пересчитала ложи. Хватало места для пятидесяти богов, но двор насчитывал около пары дюжин. Вроде бы двадцать пять? В каждой процессии выделялась фигура выше остальных. Некоторых – в основном женщин – несли на кушетках и в креслах. Мужчины преимущественно шли: одни – одетые в замысловатые балахоны, другие – не имевшие на себе ничего, кроме сандалий и юбок. Сири наклонилась, рассматривая бога, который как раз прошествовал мимо ее ложи. От вида его обнаженной груди она зарделась, но зато были отлично видны его развитые мускулы и упругая кожа.
Он взглянул на нее и почтительно склонил голову. Его жрецы и слуги поклонились почти до земли. Бог прошел, ничего не сказав.
Она вернулась в кресло и помотала головой, когда служанка предложила перекусить. Прибыть осталось еще четырем-пяти богам. Очевидно, божества Халландрена были не так пунктуальны, как внушал строгий распорядок Синепалого.

* * *

Вивенна вошла в ворота и вступила на халландренский Двор богов, где стояли внушительные дворцы. Она колебалась, а стайки людей прибывали с обеих сторон, хотя большой толпы не было.
Дент оказался прав: ей не составило труда проникнуть внутрь. Жрецы у ворот махнули Вивенне, даже не поинтересовавшись ее личностью. Они пустили даже Парлина, приняв его за слугу. Она оглянулась на жрецов в голубых рясах. Их окружали цветные пузырьки, выдававшие мощные биохромы.
Это ей преподали. У духовенства, охраняющего ворота, было достаточно дохов для первого повышения – состояния, в котором человек способен определять их количество в окружающих. Владела этим и Вивенна. Дело было не в том, что ауры и цвета представали другими. По сути, умение различать дохи напоминало приобретенный ею идеальный слух. Другие люди слышали те же звуки, а ей удавалось их разделять.
Она определила, как близко нужно встать к жрецу, чтобы цвет стал гуще, и насколько обогатится гамма. Это знание дало понять, что все жрецы соответствовали первому повышению. У Парлина был один дох. Обычные граждане, обязанные предъявлять у входа бумаги, тоже располагали всего одним дохом. Вивенна могла судить, насколько силен этот дох и не болен ли человек.
У всех жрецов насчитывалось ровно по пятьдесят дохов, как и у большинства проходивших в ворота людей побогаче. У многих гостей – не меньше двухсот, то есть достаточно для второго повышения и идеального слуха. Только у пары имелось больше, чем у Вивенны, которая достигла третьего повышения и безукоризненного цветовосприятия.
Она перестала изучать толпу. Ее просветили насчет повышений, но она и не думала, что когда-нибудь вознесется сама. Вивенна казалась себе нечистой. Извращенной. Особенно потому, что цвета были так прекрасны.
Ее наставники говорили, что двор образован широким кольцом дворцов, но не обмолвились о гармонии цвета. Каждое здание было произведением искусства, и обычные люди не могли оценить тончайших цветовых градиентов. Простолюдины расселись на безупречно ухоженной лужайке. Она была ровно подстрижена, ее не пересекали дорожки. Вивенна ступила на нее, сопровождаемая Парлином, и тут же захотела скинуть туфли и зашагать по росе босиком. Но это было совершенно неуместно, и она сдержалась.
Изморось пошла на убыль, и Парлин опустил зонтик, который купил, чтобы обоим не вымокнуть.
– Значит, вот он какой, – сказал он, стряхивая воду. – Двор богов.
Вивенна кивнула.
– Здесь хорошо пасти овец.
– Сомневаюсь, – негромко возразила она.
Парлин нахмурился.
– Тогда коз? – спросил он, подумав.
Вивенна вздохнула, и они примкнули к небольшой процессии, направлявшейся по траве к массивному сооружению вне дворцового кольца. Она волновалась, как бы не выделиться, – в конце концов, на ней было все то же простое идрийское платье с высоким воротом, из грубой ткани и тусклой расцветки. В то же время она начинала понимать, что выделиться в Т’Телире попросту невозможно.
Народ вокруг был разодет настолько диковинно, что оставалось дивиться фантазии. Одни наряды были скромны, как у Вивенны; другие – вообще невзрачны, хотя обычно дополнялись яркими шарфами или шляпами. Умеренность была не в моде, но попадались и скромники.
«Привлечь внимание – главное, – подумала Вивенна. – Белое и выцветшее – ответ ярким цветам. Но если каждый старается отличиться, в итоге это не удается никому!»
Почувствовав себя чуть увереннее, она посмотрела на Парлина, который, похоже, успокоился вдали от городского столпотворения.
– Занятные постройки, – произнес он. – Народ расфуфырен, а дворец одноцветный. Интересно почему.
– Он не одноцветный, в нем много оттенков.
– Красное есть красное, – пожал плечами Парлин.
Как ему объяснить? Оттенки красного различались, как ноты. Стены были чисто-красными. Черепица, боковые колонны и прочие украшения имели свой оттенок – отчетливый и запланированный. Так, в колоннах чередовались пятерки полутонов, гармонировавшие с основной окраской стен.
Это напоминало симфонию. Очевидно, здание выстроили для человека, достигшего как минимум третьего повышения и способного оценить идеальный резонанс. Для остальных же… это лишь красное пятно.
Миновав дворец, они приблизились к арене. Увеселения были главным в жизни халландренских богов. В конце концов, не стоило ждать от них полезного времяпрепровождения. Нередко они рассеивались по своим дворцам или придворной лужайке, но для особенно крупных событий существовала эта арена, которая также служила местом для халландренских законодательных прений. Сегодня жрецы намеревались отстаивать забавы своих божеств.
Вивенна и Парлин стояли в очереди у входа. Вивенна глянула на другие ворота, удивленная, что ими никто не пользуется. Ответ стал ясен с приближением фигуры в окружении слуг, часть из которых несла балдахин. Все облачились в серебристо-голубое, уподобляясь предводителю, который был на целую голову выше прочих. Он распространял биохроматическую ауру, какой Вивенна в жизни не видела, хотя, признаться, ее опыт насчитывал считаные часы. Его пузырь усиленного цвета был колоссален и охватывал почти тридцать футов. Чувствам Вивенны, обеспеченным первым повышением, дох представился неисчерпаемым. Неизмеримым. Вивенна впервые увидела в возвращенных нечто по-настоящему отличное. Это были не просто могущественные пробуждающие; похоже, они имели всего один дох, но он обладал такой мощью, что в одиночку возносил их к финальным повышениям.
Бог вышел из ворот на арену. Благоговение Вивенны рассеялось. Надменность в поступи, пренебрежение к людям, ждущим очереди у забитого входа…
«Чтобы жить, – подумала Вивенна, – он должен еженедельно поглощать человеческий дох».
Она расслабилась, и омерзение вернулось. Цвета и красоты не могли скрыть ни неимоверной спеси этого бога, ни греха превращения в паразита, живущего за счет обычных людей.
Бог исчез на арене. Вивенна выждала какое-то время, думая о своей биохроме и о том, что это значило. Она была до печенок потрясена, когда стоявший рядом мужчина вдруг оторвался от земли.
Он взмыл, будучи поднят необычно длинным плащом. Одежда затвердела, уподобившись руке, которая подняла его ввысь, позволяя взглянуть поверх толпы. «Как это получается?» Вивенне говорили, будто дох способен оживлять предметы, но что означает «жизнь»? Казалось, волокна плаща напряглись, словно мышцы, но как он поднял груз намного более тяжелый?
Мужчина опустился на землю. Он что-то пробормотал, чего Вивенна не разобрала, и его аура укрепилась, когда он вернул свой дох из плаща.
– Скоро двинемся дальше, – сообщил человек своим спутникам. – Толпа впереди редеет.
И правда, вскоре та подалась вперед. Это произошло незадолго до того, как Вивенна и Парлин сами шагнули на арену. Они пробрались меж каменных скамей, выбирая не самое людное место, и Вивенна нетерпеливо посматривала вверх на ложи. Здание было орнаментированным, но не очень большим, а потому она довольно быстро увидела Сири.
У нее зашлось сердце.
«Моя сестра, – содрогнулась Вивенна. – Моя несчастная сестра».
На Сири было скандальное золоченое платье, не достигавшее даже колен. Глубок оказался и вырез на груди. Волосы Сири, которые даже она умела сохранять темно-каштановыми, на радостях пожелтели, и в них вплели темно-красные ленты. Ее обхаживала дюжина служанок.
– Глянь, что с ней сделали, – сказала Вивенна. – Должно быть, она до смерти напугана и вынуждена так одеваться, а волосами соответствовать одежде…
«Ее превратили в рабыню Бога-короля».
Квадратное лицо Парлина закаменело. Он редко гневался, но Вивенне выдался случай на это взглянуть. Она была с ним солидарна. Сири эксплуатировали; ее носили и выставляли напоказ, как трофей. Вивенне показалось, что так и гласила формулировка. Халландренцы предъявили право забрать целомудренную, невинную идрийку и сделать с нею что заблагорассудится.
«Я поступаю правильно, – подумала Вивенна с растущей решимостью. – Прибыть в Халландрен было мудро. Пусть Лемекс мертв, но я должна завершить начатое. Мне придется найти способ спасти сестру».
– Вивенна? – окликнул ее Парлин.
– Мм? – рассеянно отозвалась она.
– Почему все кланяются?

* * *

Сири беспечно играла кисточкой на платье. Последний бог прибыл и усаживался в ложе. «Двадцать пятый, – подумала она. – Все в сборе».
Люди из публики вдруг начали вставать со скамей и опускаться на колени. Сири тоже поднялась, озабоченно всматриваясь. Что она пропустила? Явился Бог-король или дело в чем-то другом? На колени пали даже боги, хотя не простерлись ниц, как смертные. Казалось, что все они склоняются перед Сири. «Ритуальное приветствие новой королевы?»
Затем она увидела. Ее платье взорвалось цветом, камни под ногами засияли, и даже кожа стала более упругой. Перед ней засверкала чаша белого сервиза; затем почудилось, что та растянулась, а белый цвет рассыпался радугой.
Коленопреклоненная служанка дернула Сири за подол.
– Сзади, Сосуд! – прошептала женщина.

15

Дыхание пресеклось, Сири обернулась. За спиной стоял Бог-король, хотя принцесса понятия не имела, откуда он вышел. Позади не было входа – только каменная стена.
Он был облачен в белое. Этого Сири не ожидала. Что-то в его биохроме заставило чистый белый свет расщепиться, как она видела раньше; преломиться, словно в призме. Сейчас, при свете дня, она наконец все рассмотрела правильно. Его одеяние будто растянулось. Образовалась радужная аура, которая повторяла очертания рясы.
И он был юн. Гораздо моложе, чем можно было заключить по их свиданиям во тьме. Он царствовал уже десятилетия, но выглядел едва ли на двадцать. Сири уставилась на него в благоговении, чуть приоткрыв рот и позабыв все слова, которые собиралась произнести. Этот человек и правда был богом. Вокруг него искажалось само пространство. Как можно было этого не замечать? Как она только посмела вести себя с ним непочтительно? Сири показалась себе нестерпимо глупой.
Он взирал на нее пустым и нечитаемым взглядом, настолько контролируя свое лицо, что напомнил Вивенну. Вивенна. Она не показала бы норов, она была бы достойна брака с таким величественным созданием.
Служанка тихо шикнула, вновь дернув Сири за платье. Сири запоздало опустилась на колени. Ветер чуть колыхал ее длинный шлейф.

* * *

Рдянка покорно преклонила колени на подушке. Однако Жаворонок стоял, взирая через стадион на едва видного Бога-короля. Для пущей театральности тот, как бывало часто, оделся в белое. Будучи единственным существом, которое достигло десятого повышения, Бог-король обладал столь мощной аурой, что умел извлечь краски даже из бесцветной вещи.
Рдянка посмотрела на Жаворонка.
– Почему мы стоим на коленях? – осведомился он.
– Это же наш король! – прошипела Рдянка. – Опустись, болван.
– А если нет, что мне сделают? – спросил Жаворонок. – Казнить меня не могут. Я бог.
– Ты навредишь нашему делу!
«Нашему делу? – озадачился Жаворонок. – Одна-единственная встреча – и я уже участвую в ее планах?»
Однако он был не так глуп, чтобы без надобности навлекать на себя гнев короля. Зачем рисковать идеальной жизнью, полной людей, которые понесут его кресло сквозь дождь и расколют для него орехи? Он опустился на подушку. Превосходство Бога-короля было случайным, во многом – как и божественность Жаворонка; две составляющие большой игры под названием «Заставь уверовать».
Но он обнаружил, что в жизни воображаемые вещи нередко бывают последними осколками реального прошлого.

* * *

Судорожно вздохнув, Сири преклонила колени перед мужем. По всей арене зашикали, и наступило безмолвие. С потупленным взором она видела пред собой только ступни Сьюзброна на белом фоне. Цветная аура исходила даже от них, и белые ремешки сандалий распространяли радужное сияние.
Два витка цветастой веревки шлепнулись оземь с обеих сторон от Бога-короля. Сири смотрела, как они сами собой сплетаются, аккуратно обматываются вокруг Сьюзброна и возносят его в воздух. Его белые одежды колыхались, пока он возносился от балдахина к задней стене. Сири подалась вперед, следя, как веревки подтягивают мужа наверх, к каменному выступу. Он сел на золотой трон. Рядом с ним пара пробуждающих приказала ожившим веревкам вернуться к ним на шеи и руки.
Бог-король простер длань. Люди встали с колен, уселись на свои места и возобновили болтовню. «Значит, он не собирается садиться со мной», – подумала Сири, поднявшись. Отчасти ей стало легче, но она разочаровалась. Придется излечиться от восторга из-за пребывания в Халландрене и бракосочетания с богом. Теперь он улетучился, поразив ее снова. Озадаченная, она села и стала смотреть поверх публики, едва ли видя, как на арену вышли жрецы.
Что же думать о Сьюзброне? Он не мог быть богом. Не всерьез. Или мог?
Истинным Богом был Остр, который прислал возвращенных. До Панвойны и бегства королевской семьи ему поклонялись и халландренцы. Но впоследствии они пали, превратились в язычников, стали боготворить Радужные тона: биохроматические дохи, возвращенных и искусство как таковое.
И все-таки Сири ни разу не видела Остра. Ей рассказывали о нем на уроках, но кто мог сотворить существо, подобное Богу-королю? Невозможно пренебречь этим цветным божественным нимбом. Она начала понимать, почему народ Халландрена, почти уничтоженный врагами, а после спасенный дипломатическими уловками Миродателя Благословенного, попросил возвращенных о божественном руководстве.
Сири вздохнула, посмотрев в сторону – на человека, поднявшегося в ее ложу. На Синепалого. Его руки были испачканы чернилами, и он по привычке и на ходу черкал в гроссбухе. Синепалый поднял глаза на Бога-короля, кивнул себе и сделал очередную пометку.
– Я вижу, что его бессмертное величество заняло трон, а вы, Сосуд, явлены правильно.
– Явлена?
– Конечно, – сказал Синепалый. – Это главная цель вашего сегодняшнего визита. У возвращенных не было возможности вас рассмотреть по прибытии.
Сири поерзала, стараясь сохранить достоинство.
– Не лучше ли им уделить внимание жрецам там, внизу? Вместо того, чтобы изучать меня.
– Наверное, – согласился Синепалый, не отрываясь от гроссбуха. – По моему опыту, они редко отвечают ожиданиям.
Он не выказывал к ним особого почтения.
Сири замолчала, размышляя. Синепалый так и не объяснил своего странного ночного предупреждения. «Не все во дворце таково, каким кажется».
– Синепалый, – заговорила она, – ночью вы сказали мне одну вещь… Что…
Он сделал большие глаза и мгновенно срезал ее взглядом. Затем вернулся к гроссбуху. Мысль была очевидна: не сейчас.
Сири вздохнула, борясь с желанием отпустить вожжи. Внизу жрецы, одетые в разноцветные наряды и стоявшие на низких помостах, неистово спорили, не обращая внимания на моросящий дождь. Она слышала, как они орут, но мало что из их гвалта имело для нее смысл, – похоже, обсуждалась и порицалась городская канализация.
– Синепалый, они и правда боги? – спросила Сири.
Писец замялся, затем наконец оторвался от гроссбуха.
– Возвращенные, – уточнила она. – Вы правда считаете их божественными? Они могут предсказывать будущее?
– Я… сомневаюсь, Сосуд, что спрашивать нужно меня. Позвольте мне позвать жреца, он вам ответит. Только дайте мне…
– Нет, – оборвала его Сири. – Жрец ни к чему – мне нужно мнение своего, человека обычного, такого как вы. Типичного приверженца.
Синепалый помрачнел:
– Прошу извинить, Сосуд, но я не приверженец возвращенных.
– Но вы служите во дворце.
– А вы в нем живете, Сосуд, однако мы оба не поклоняемся Радужным тонам. Вы – из Идриса. Я – из Пан-Каля.
– Пан-Каль – тот же Халландрен.
Синепалый вскинул брови, поджимая губы.
– Вообще-то, Сосуд, он совершенно другой.
– Но вами правит Бог-король.
– Мы можем принимать его как короля, не поклоняясь, как богу, – ответил Синепалый. – Это одна из причин, по которой я не жрец, а эконом.
«Его одежда, – подумала Сири. – Вот почему он постоянно ходит в коричневом». Она повернулась и глянула вниз – на жрецов, толпившихся на помостах. Каждый был облачен в наряд особой цветовой гаммы, означавшей, по ее догадке, служение тому или иному возвращенному.
– Так что же вы о них думаете?
– Хорошие люди, – сказал Синепалый, – но введенные в заблуждение. Как, мне сдается, немного и вы, Сосуд.
Сири взглянула на него. Он же вновь занялся бумагами. Он был не из легких собеседников.
– Но чем вы объясняете сияние Бога-короля?
– Биохромой, – ответил Синепалый, продолжая царапать в гроссбухе. Похоже, вопросы не вызывали у него раздражения. Он, очевидно, привык к помехам.
– Но остальные возвращенные не разлагают белое?
– Нет, – сказал Синепалый, – они и правда этого не делают. Хотя у них нет и такой уймы дохов, как у него.
– Значит, он все же другой, – определилась Сири. – Он родился с таким количеством?
– Вовсе нет, Сосуд. Могущество Бога-короля не происходит от биохромы, унаследованной по возвращении. В этом смысле он не отличается от других. Однако он владеет еще кое-чем. Это называется «светом мира». Забавное определение для кладезя дохов, который насчитывает десятки тысяч.
«Десятки тысяч?» – поразилась Сири.
– Так много?
Синепалый отрешенно кивнул.
– Говорят, Бог-король – единственный, кто достиг десятого повышения. Вот что преломляет вокруг него свет и наделяет другими способностями. Например, отменять команды безжизненным или пробуждать предметы устно, не прикасаясь к ним. Дело не столько в божественности, сколько в хранении многих дохов.
– Но где он их взял?
– Большинство изначально припас Миродатель Благословенный, – ответил Синепалый. – На Панвойне он собрал тысячи дохов. Он передал их первому Богу-королю Халландрена. Это наследство веками переходило от отца к сыну и умножалось, поскольку один раз в неделю каждый Бог-король получает два доха, а не один, как другие возвращенные.
– Однако, – произнесла Сири, садясь в кресло и чувствуя себя разочарованной.
Сьюзброн не был богом – всего-навсего человеком с ненормально большой биохромой.
Но… что же сами возвращенные? Сири снова скрестила руки, по-прежнему озадаченная. Ей никогда не предлагали объективно взглянуть на предмет своей веры. Остр был просто… ладно, богом. Когда говорили о боге, вопросов не задавали. Возвращенные же являлись не собственно божествами, а узурпаторами, изгнавшими приверженцев Остра из Халландрена.
И все же они были не настолько сильны. Как вышло, что королевский род лишили Халландрена? Сири знала официальную идрийскую версию: королевские особы не поддержали конфликты, которые привели к Панвойне. За это народ против них восстал. Бунт возглавил Калад Узурпатор.
Калад. Хотя Сири и прогуляла большинство занятий, даже она знала об этом человеке. Именно он вверг халландренцев в ересь создания безжизненных. Он собрал могучее войско невиданных тварей. В преданиях говорилось, что безжизненные Калада были опаснее, новее и диковиннее. Они внушали ужас и жаждали разрушать. В итоге его победил Миродатель, который прекратил Панвойну дипломатическим путем.
Предания гласили, что полчища Калада все еще где-то бродят. Выжидают момент, чтобы нахлынуть снова и насадить хаос. Сири понимала: это всего лишь легенда, рассказанная у очага, но думала о ней с неизменным содроганием.
Как бы то ни было, а Миродатель захватил власть и остановил Панвойну. Однако он не вернул Халландрен его законным правителям. В Идрисе говорили об обмане и предательстве. Монахи твердили о ересях, которые слишком глубоко укоренились в Халландрене.
Халландренцы, конечно, оценивали события по-своему. Сири недоумевала, наблюдая за возвращенными в ложах. Положение в Халландрене было вовсе не так ужасно, как ее приучили считать.

* * *

Вивенну трясло от пестрой толпы вокруг.
«Здесь даже хуже, чем говорили учителя», – сочла она, ежась. Парлин, похоже, уже освоился в толчее. Он сосредоточился на жрецах, споривших на арене.
Вивенна так и не решила, как назвать хранимый ею дох – чудом или кошмаром. Постепенно она пришла к заключению: он ужасен как раз потому, что прекрасен. Чем больше народа толпилось вокруг, тем глубже изнуряло ее их восприятие, усиленное дохом. Конечно, если бы Парлин мог разобраться в палитре, он не глазел бы на костюмы так тупо. Умей он чувствовать людей, получил бы такой же нокаут и был бы не в силах вздохнуть.
«Достаточно, – подумала Вивенна. – Я повидала Сири и знаю, что с ней сделали. Пора уходить». Она повернулась. И застыла.
Двумя рядами дальше стоял человек, смотревший аккурат на нее. В другом случае она не обратила бы на него внимания. Он был в истрепанной бурой одежде, местами в дырах. Его просторные штаны подпоясывала простая бечевка. На лице красовалась не то уже борода, не то еще щетина. Неухоженные волосы доходили до плеч.
Вокруг же себя он создал яркий цветной пузырь, говорящий о пятом повышении, не меньше. Он вперился в нее взглядом, встретился глазами, и у нее возникло внезапное и полное паники чувство, что он доподлинно знал ее личность.
Она отшатнулась, споткнувшись. Незнакомец не сводил с нее глаз. Он шевельнулся, откинул плащ и показал притороченный к ремню здоровый меч с черным эфесом. В Халландрене редко носили оружие. Но этому типу было, похоже, наплевать. Как он пронес такую штуковину во двор? Люди широко расступились вокруг него, и Вивенна могла поклясться: она нечто уловила в мече. Тот будто затенял цвета. Углублял их. Превращал бежевое в бурое, красное – в багровое, голубое – в ультрамарин. Как будто обладал собственной биохромой…
– Парлин, – сказала она резче, чем собиралась. – Мы уходим.
– Но…
– Живо, – потребовала Вивенна, разворачиваясь и устремляясь прочь.
Новоприобретенные биохроматические чувства уведомили ее, что незнакомец продолжает смотреть в спину. Теперь, осознав это, она поняла: неуютно ей было именно под его взглядом.
«Наставники говорили об этом, – припомнила Вивенна, когда они с Парлином направились к каменному выходному проему. – Ощущение живого присутствия; понимание, что люди рядом и смотрят на тебя. Отчасти этим владели все. А биохрома лишь усиливала способности».
Едва они вошли под арочный свод, чувство поднадзорности исчезло, и Вивенна облегченно вздохнула.
– Не понимаю, зачем было уходить, – буркнул Парлин.
– Мы увидели все, что нужно, – ответила Вивенна.
– Пожалуй, – сказал Парлин. – Я думал, вам захочется послушать об Идрисе.
Вивенна оцепенела:
– Что?
Парлин нахмурился:
– По-моему, они хотят объявить войну. Но разве у нас нет договора?
«Повелитель цветов!» – подумала Вивенна, повернулась и снова направилась к открытой арене.

16

– …Все равно говорю, что нам ничем не оправдать военную акцию против Идриса! – орал жрец.
Он был в золоте и голубом, первосвященник Кремня – Жаворонок точно не помнил, как его зовут. Нанровах?
Спор не явился неожиданностью. Жаворонок подался вперед. Нанровах и его господин Кремень – упертые традиционалисты. Все перемены они встречали в штыки, но их глубоко уважали. Кремень был стар почти как Рдянка и слыл мудрецом. Жаворонок поскреб подбородок.
Нанроваху оппонировала личная первосвященница Рдянки Инханна.
– Ох, да полно, – заявила она. – Неужели придется снова об этом спорить? Идрис – всего лишь анклав мятежников, засевший в границах нашего королевства!
– Они не высовываются, – заметил Нанровах. – Живут на землях, которые нам все равно не нужны.
– На землях, которые нам не нужны? – брызжа слюной, повторила жрица Рдянки. – Они охраняют все тропки, ведущие в северные королевства! Все действующие медные копи! Их воинские гарнизоны стоят на расстоянии удара от Т’Телира! И они еще заявляют, что ими правят законные короли Халландрена!
Нанровах не ответил, а остальное духовенство выразило на удивление горячую поддержку Инханне. Жаворонок всмотрелся в них.
– Ты наводнила группу своими сторонниками? – спросил он.
– Конечно, – сказала Рдянка. – Как и другие. Я лишь управилась лучше всех.
Дебаты продолжились, жрецы высказывались за и против нападения на Идрис. Они говорили о тревогах народа: в их обязанность входило слушать людей, изучать вопросы государственной важности, а после обсуждать все это с богами, здесь, дабы те были в курсе, ибо сами не имели возможности ходить в народ. Если звучало нечто спорное, боги выносили свое суждение. Они делились на подгруппы, и каждая отвечала за отдельную область. Одни боги ведали гражданскими вопросами, другие занимались межгосударственными соглашениями и договорами.
Тема Идриса не нова на ассамблее, но Жаворонок ни разу не видел столь ожесточенной дискуссии. Обсуждались санкции. Блокады. Даже некоторое военное давление. Но война? Никто еще не произнес этого слова, но всем было ясно, что именно обсуждало духовенство.
Он не мог отделаться от картин из снов – видений смерти и боли. Он не воспринимал их как пророческие, но признавал, что они наверняка связаны с тревогами подсознания. Он боялся последствий войны. Наверно, он обычный трус. Хотя казалось, что победа над Идрисом действительно разрешит очень многое.
– Ты выше дебатов, – заметил он Рдянке.
– Выше? – сладко пропела та. – Милый Жаворонок, жрецы решают наболевшие вопросы. Боги такой рутиной не занимаются.
– Я знаю точно, – откинулся в кресле Жаворонок. – Тебе нужны мои безжизненные отряды.
– Я бы так не сказала… – ответила Рдянка. – Ты нужен мне, чтобы знать, будешь ли ты…
Она смешалась, когда Жаворонок послал ей невыразительный взгляд.
– Уй, цвета! – выругалась она. – Конечно, мне нужны твои отряды, Жаворонок. Зачем еще мне хлопотать – лишь бы усадить тебя рядом? Сам же знаешь, как тобой трудно манипулировать.
– Чепуха, – отозвался он. – Обещай, что я не обязан что-либо делать, и я пойду на все, что угодно.
– На все?
– На все, для чего не требуется что-то делать.
– Тогда, получается, ничего.
– Точно?
– Да.
– Тогда уже что-то!
Рдянка закатила глаза.
Жаворонок встревожился сильнее, чем показывал. Доводы в пользу атаки никогда не звучали столь убедительно. Была доказана военная активность Идриса, и да, в последнее время горцы стали особенно несговорчивы насчет северных путей. Вдобавок росла убежденность, что возвращенные слабее, чем в предыдущих поколениях. Не менее сильны в биохромах, однако не так… божественны, великодушны и мудры. Жаворонку пришлось согласиться.
Прошло три года с последнего случая, когда возвращенный отдал жизнь для исцеления человека. Боги вызывали у людей растущее нетерпение.
– Это же не все? – спросил он, взглянув на Рдянку, которая так и лежала вразвалку, упоенно поглощая вишни. – Чего они не говорят?
– Милый Жаворонок, – сказала она. – Ты был прав. Привлечь тебя к государственным делам – значит полностью развратить.
– Я не люблю тайны. От них у меня умственный зуд, я не сплю ночами. Заниматься политикой – все равно что сдирать бинт с засохшей раны: лучше быстрее покончить с болью.
Рдянка поджала губы.
– Вымученное сравнение, дорогой.
– Боюсь, что лучшее, какое мне сейчас далось. Ничто не притупляет остроумие быстрее, чем политика. Итак, ты говорила…
Она фыркнула:
– Я уже сказала: все дело в этой женщине.
– В королеве, – уточнил он, глянув на ложу Бога-короля.
– Прислали не ту, – сказала Рдянка. – Младшую вместо старшей.
– Знаю, – ответил Жаворонок. – Умный ход.
– Умный? Да он блестящий. Тебе известно, какое состояние мы выплатили за последние двадцать лет, чтобы шпионить за старшей? Самые бдительные позаботились даже о средней – той, которую сделали монахиней. Но младшая? Никто и не подумал о ней.
«Итак, идрийцы внедрили во двор случайный элемент, – подумал Жаворонок. – Тот, что расстраивает вероломные планы, которые наши политики строили десятки лет».
Да, это было блестяще.
– О ней никто ничего не знает, – мрачно проговорила Рдянка, недовольная, что ее застали врасплох. – Мои идрийские шпионы утверждают, будто девица не сильно последовательна, и это меня беспокоит, ибо делает ее даже опаснее, чем я боялась.
Жаворонок выгнул бровь:
– Ты, часом, не перебарщиваешь?
– Да неужели? Тогда скажи, что сделал бы ты, задумывая внедрить во двор агента? Наверное, расставил бы на виду сети, отвлекая внимание от подлинного врага, которого тайно подготовил для подпольной деятельности?
Жаворонок потер подбородок. «Она говорит дело». Может быть. Вокруг было столько лукавцев, что подмывало видеть заговоры во всем. Однако тот, который заподозрила Рдянка, исключительно опасен. Очень удобно подослать к Богу-королю убийцу под видом жены – что может быть лучше?
Нет, это не выход. Убийство Бога-короля только распалит Халландрен. Но если отрядить опытную манипуляторшу, способную тайно отравить его рассудок…
– Мы должны быть готовы действовать, – сказала Рдянка. – Я не стану сидеть сложа руки, пока из-под меня вышибают мое королевство, – и не отправлюсь в праздное изгнание, как сделали короли. Ты командуешь четвертью наших безжизненных. Это десять тысяч солдат, которые не устают и не нуждаются в пище. Если примкнут еще трое со своими войсками…
Немного подумав, Жаворонок кивнул и встал.
– Куда ты собрался? – спросила Рдянка, садясь.
– Наверное, прогуляюсь, – ответил Жаворонок.
– Куда?
Он глянул вверх, на королеву.
– О, благословенные цвета, – вздохнула Рдянка. – Жаворонок, не порти нам игру. Мы действуем исключительно тонко.
– Приложу все усилия.
– Мне ведь не удастся отговорить тебя от общения с нею?
– Дорогая моя, – оглянулся Жаворонок, – мы должны как минимум поболтать. Я не вынесу, если меня свалит особа, с которой я даже мило не побеседовал.

* * *

Синепалый на время удалился по придворным делам. Сири не заметила даже, когда он ушел, – ее слишком увлекло наблюдение за спором жрецов.
Должно быть, она чего-то не понимала. Они никак не могли обсуждать нападение на Идрис. Какой в этом смысл? Что достанется Халландрену? Когда духовенство закончило дискуссию, Сири обратилась к служанке:
– О чем шла речь?
Не отвечая, женщина уставилась вниз.
– Судя по отдельным словам, они обсуждали войну, – сказала Сири. – Они же это не всерьез?
Женщина неловко шаркнула, затем посмотрела на свою товарку. Та ринулась прочь. Через несколько секунд служанка вернулась с Треледизом. Сири слегка нахмурилась. Ей не нравился этот человек.
– Да, Сосуд? – осведомился долговязый жрец, рассматривая ее с обычной толикой пренебрежения.
Она сглотнула, не желая пугаться.
– Духовенство, – сказала она. – Что оно сейчас обсуждало?
– Твою родину, Сосуд. Идрис.
– Это понятно. Что им нужно от Идриса?
– Мне показалось, Сосуд, они спорили на тему, надо ли атаковать мятежную провинцию, чтобы восстановить в ней королевскую власть.
– Мятежную провинцию?
– Да, Сосуд. Твой народ бунтует против остального королевства.
– Но это вы восстали против нас!
Треледиз выгнул бровь.
«И правда разные взгляды на историю», – отметила Сири.
– Я понимаю, почему некоторые считают так же, – ответила она. – Но… вы же не нападете на нас всерьез? Мы прислали вам королеву, как вы и требовали. Поэтому следующий Бог-король будет королевской крови.
«Если нынешний узаконит брак…»
Треледиз пожал плечами.
– Вероятно, это пустяк, Сосуд. Богов приходится оповещать о политическом климате в Т’Телире.
Его слова не успокоили Сири. Она дрогнула. Нужно ли ей что-то сделать? Ввязаться в политику для защиты Идриса?
– Сосуд, – сказал Треледиз.
Она взглянула на жреца. Его островерхая тиара была так высока, что задевала балдахин. В городе, полном красот и красок, вытянутое лицо Треледиза казалось еще бледнее.
– Да? – спросила она.
– Боюсь, нам придется обсудить одно деликатное дело.
– А именно?
– Ты знаешь, что такое монархия, – сказал он. – Да и сама – королевская дочь. Полагаю, ты понимаешь, сколь важно правительству подготовить передачу престола.
– Думаю, да.
– Следовательно, – произнес Треледиз, – ты сознаешь важность того, чтобы наследник родился как можно скорее.
Сири вспыхнула:
– Мы стараемся.
– При всем подобающем уважении, Сосуд, – возразил Треледиз, – есть некоторые расхождения во мнениях о том, так ли это.
Сири покраснела еще гуще – как и волосы, стоило ей отвернуться от этих бездушных глаз.
– Подобные отзывы, конечно, не покидают пределов дворца, – продолжил Треледиз. – Поверь в умение челяди и жрецов хранить тайны.
– Откуда вам знать? – вскинула взгляд Сири. – О нас, в смысле. Мы, может быть… вовсю трудимся. Может статься, у вас появится наследник, а вы еще и знать не будете.
Треледиз медленно моргнул, взирая на нее, как на гроссбух, в котором пора подвести итог и написать отчет.
– Сосуд, – сказал он, – ты правда думаешь, что мы взяли бы незнакомую иностранку и оставили без присмотра, приблизив ее к святейшему из богов?
У Сири пресеклось дыхание, она пришла в ужас. «Разумеется, – подумала она. – Конечно, они наблюдали. Желая убедиться, что я не причиню Богу-королю вреда, а известные события происходят по плану».
Обнажаться перед супругом было весьма неприятно. Оголиться перед субъектами, подобными Треледизу, – людьми, которые видели в ней не женщину, а помеху, – еще хуже. Она поймала себя на том, что сгорбилась и обхватила себя руками, прикрывая грудь и откровенный вырез.
– Далее, – уверенно продолжил Треледиз. – Мы понимаем, что Бог-король, по-видимому, не таков, как ты ожидала. С ним даже может быть… трудно работать. Однако ты женщина и обязана знать, как мотивировать мужчину чарами.
– Как же мне «мотивировать», если я не могу ни заговорить с ним, ни увидеть? – вспылила Сири.
– Уверен, ты найдешь способ, – сказал Треледиз. – Во дворце у тебя только одна задача. Хочешь гарантировать безопасность Идриса? Что ж, дай жрецам Бога-короля то, чего нам хочется, и ваши мятежники заслужат нашу признательность. Мы с коллегами немало влияем на двор и способны на многое, чтобы обезопасить твою родину. Все, о чем мы просим, – исполнить единственную обязанность. Подари нам наследника, а королевству – стабильность. В Халландрене не все так… спаянно, как может показаться на первый взгляд.
Сири осталась сгорбленной и не смотрела на Треледиза.
– Я вижу, ты поняла, – проговорил он. – Я это чувствую…
Умолкнув, он повернулся. К ложе Сири приближалась процессия. Ее участники были в красном и золотом, а высокий субъект впереди заставлял всех сиять животворным светом.
Треледиз нахмурился, затем взглянул на нее.
– В случае необходимости мы вернемся к этому разговору. Исполни долг, Сосуд. Иначе наступят неприятные последствия.
Сказав это, жрец ушел.

* * *

Она не казалась опасной. Это больше, чем что-либо еще, убеждало Жаворонка поверить в тревоги Рдянки. «Я слишком давно при дворе, – подумал он, чарующе улыбнувшись королеве. – Почти всю мою жизнь».
Она была малюткой – намного моложе, чем он ожидал. Не верилось, что это зрелая женщина. Она глянула затравленно, когда Жаворонок кивнул ей в ожидании жрецов, расставлявших для него мебель. Потом он уселся и взял у королевских служанок немного винограда, хотя есть не хотел.
– Ваше величество, – заговорил он, – я уверен, что рад познакомиться с вами.
Девушка заколебалась.
– Вы уверены?
– Фигура речи, милая, – пояснил Жаворонок. – Довольно неуместная, что совершенно в порядке вещей, потому как я тоже довольно неуместная личность.
Девушка склонила голову набок. «Цвета, – подумал Жаворонок, припоминая, что период ее затворничества только-только закончился. – Наверное, кроме Бога-короля, я единственный возвращенный, с которым она увиделась. Что за отвратное первое впечатление». Однако деваться некуда, таков уж был Жаворонок.
– Я рада познакомиться, ваша милость, – медленно произнесла королева. Она повернулась, и служанка шепотом подсказала имя. – Жаворонок Отважный, повелитель героев, – улыбнулась она.
В ее словах чувствовалась нерешительность. Либо королеву не подготовили к официальным церемониям, во что Жаворонку верилось с трудом, либо она возвысилась во дворце, или была великолепной актрисой. Он помрачнел, но виду не подал.
Прибытие женщины должно было положить конец дискуссиям о войне, но она их только усугубила. Он не смыкал век, ибо страшился картин разрушения, которые вспыхнут в голове, стоит ему моргнуть. Они поджидали, как призраки Калада, притаившись на грани видимости.
Он не мог принять эти сны за пророчества, иначе все-таки оказался бы богом. А если они таковыми и были, то он отчаянно страшился за всех.
Напоказ же он одарил женщину своей третьей по обаянию улыбкой и бросил в рот виноградину.
– Не нужно таких формальностей, ваше величество. Вы скоро поймете, что я последний среди возвращенных. Если бы могли возвращаться коровы, они, несомненно, стояли бы рангом выше.
Она опять замялась, не зная, как себя повести. Обычная реакция.
– Могу я осведомиться о характере вашего визита? – спросила она.
Слишком официозно. Принужденно. Ей неуютно среди высших. Возможно ли, что она искренна? Нет. Вероятно, умасливает его. Пусть он ее недооценит. Или он дует на воду?
«Чтоб тебя, Рдянка, поглотили цвета! – подумал он. – Я совершенно не хочу в этом участвовать».
Он чуть не вышел из игры. Но это было бы не очень любезно с его стороны, а Жаворонок – вопреки многому, что говорил, – действительно любил очаровывать. «Добрым быть лучше всего, – лениво улыбнулся он про себя. – Даже если она захватит королевство, меня обезглавят последним».
– Характер моего визита? – произнес он. – Я полагаю, ваше величество, что у него одна цель: предстать естественным. А мне это уже не удалось, поскольку я слишком долго глазел на вас, размышляя о вашей роли в этой неразберихе.
Королева снова нахмурилась.
Жаворонок бросил в рот еще одну виноградину.
– Замечательные ягоды, – похвалил он, беря следующую. – Волшебно сладкие, в натуральной упаковочке. И обманчивые на вид. Столь грубые снаружи, но такие восхитительные внутри. Вы согласны?
– Мы… у нас в Идрисе, ваша милость, винограда немного.
– Я, знаете ли, его противоположность, – сообщил Жаворонок. – Мягкий и милый снаружи, но внутрь из этого мало что попадает. Однако я думаю, это к делу не относится. Видеть вас, моя дорогая, намного отраднее, чем вкушать виноград.
– Меня… Почему, ваша милость?
– У нас очень долго не было королевы, – сказал Жаворонок. – По сути, со времени, предшествующего моему возвращению. А наш старик Сьюзброн с потерянным видом бродил по дворцу. Хорошо, что в его жизни появилась женщина.
– Благодарю за комплимент, ваша милость, – ответила королева.
– На здоровье. Я сделаю еще парочку, если угодно.
Она умолкла.
«Значит, все верно, – со вздохом подумал он и поднялся. – Рдянка была права. Наверное, мне не стоило приходить».
– Ладно, – изрекла королева, воздела руки, и ее волосы вдруг стали красными. – В чем дело?
Он запнулся.
– Ваше величество?
– Вы насмехаетесь надо мной?
– Возможно.
– Но вы считаетесь богом! – сказала Сири, откинувшись и взирая на балдахин. – Едва я решила, что события в этом городе начинают обретать смысл, жрецы принялись орать на меня, потом явились вы! Как мне положено поступить с вами? Вы больше похожи на школяра, чем на бога!
Помедлив, Жаворонок с улыбкой вернулся в кресло.
– Вы меня разоблачили, – заявил он, разведя руками. – Я убил настоящего бога и занял его место. А явился, не оставив вам выбора, ради ваших сластей.
– Там еще есть, – показала королева. – Разве вам не положено быть… не знаю – незаурядным?
Он развел руками:
– Милая моя, в Халландрене именно этим и выделяются.
Ее это не убедило.
– Я, разумеется, несу полную чушь, – признал он, жуя очередную ягоду. – Вам не следует думать о других богах, опираясь на мнение обо мне. Все они намного богоподобнее меня.
Королева снова села.
– Я считала вас богом отваги.
– Это формально.
– Скорее, вы представляетесь мне богом шутов.
– Я искал этой должности и получил отказ, – ответил Жаворонок. – Видели бы вы, кто ее занимает. Унылый, как скала, и вдвое уродливее.
Сири молчала.
– Я не лгал, – сказал Жаворонок. – Увеселитель, бог смеха. Если кто-то соответствует должности меньше, чем я, то это он.
– Я вас не понимаю, – сказала Сири. – Как и очень многого в этом городе.
«Эта женщина не фальшивка, – подумал Жаворонок, глядя в юные смущенные глаза. – А если иначе, то лучшей актрисы я не встречал».
Это что-то да значило. Нечто важное. Возможно, имелись обыденные причины, по которым девушку прислали вместо сестры. Быть может, старшая захворала. Но Жаворонок на это не купился. Она была частью чего-то. Заговора, а то и нескольких. И в чем бы ни заключалась причина, она ее не знала.
«Призраки Калада! – выругался про себя Жаворонок. – Это дитя разорвут в клочья и скормят волкам!»
Но чем он мог помочь? Со вздохом он встал, и его жрецы принялись паковать вещи. Девушка смутилась, когда он кивнул и слегка улыбнулся, прощаясь. Она встала и чуть присела, хотя, наверное, не должна была это делать. Она была его королевой, даже не будучи возвращенной сама.
Готовый уйти, Жаворонок поворотился, но замер, вспомнив свои первые месяцы при дворе и пережитое смятение. Он ласково положил ей на плечо руку.
– Не давайся им, деточка, – прошептал он.
И с тем удалился.

17

Вивенна возвращалась к дому Лемекса, по косточкам разбирая аргументы, услышанные при Дворе богов. Наставники уведомили ее, что на придворных ассамблеях дискуссии не всегда ведут к действиям. Разговоры о войне не означали, что та разразится.
Однако нынешние прения, похоже, значили больше. Они были слишком страстными, с избытком голосов за одно решение. Это показывало, что отец прав, а война неизбежна.
С поникшей головой шла она по малолюдной улице. Она уже поняла, что можно избегать бурлящих масс, шагая через жилые кварталы. Похоже, т’телирцам вообще нравилось общество как таковое.
Улица находилась в зажиточном округе. Идти по плиточному тротуару было приятно. Парлин шел рядом, время от времени останавливаясь взглянуть на папоротники и пальмы. Халландренцы любили растения; большинство их домов утопало в тени деревьев, виноградников и экзотических цветущих кустов. В Идрисе любой большой дом считался особняком, но здесь они были лишь среднего размера – наверное, жилища торговцев.
«Мне нужно оставаться собранной, – подумала Вивенна. – Что, если Халландрен нападет в ближайшее время? Или это только прелюдия, которая затянется на месяцы, а то и годы?»
Конкретных действий не будет, пока не проголосуют боги, и Вивенна не знала, что подтолкнет их к решению. Она встряхнула головой. Всего один день в Т’Телире, а уже понятно, что зря она положилась на уроки и тренировки.
Ей показалось, что она ничего не знает, и это породило в ней чувство сокрушительного поражения. Она не была той уверенной, сведущей женщиной, которой себя считала. Пугающая правда заключалась в том, что, если бы к Богу-королю направили ее, она оказалась бы такой же растерянной пустышкой, какой, без сомнения, была бедная Сири.
Они свернули за угол. Вивенна доверилась Парлину, который прекрасно ориентировался в едва знакомых местах, и они прошли под безмолвным взглядом статуи Д’Денира. Гордый воин в доспехах стоял с мечом, воздетым над каменной головой, а на шею был повязан красный платок, колыхавшийся на ветру. Боец выглядел суровым, как будто во славе отправлялся на войну. Вскоре они подошли к крыльцу дома Лемекса. И Вивенна обмерла – дверь болталась на одной петле. Нижняя часть была разломана, как от сильнейшего пинка.
Парлин остановился подле нее, затем шикнул и поднял руку, приказывая молчать. Он огляделся, и рука потянулась к длинному охотничьему ножу на поясе. Вивенна отступила, ей хотелось бежать. Но куда? Наемники – ее единственные связные в городе. Ведь Дент и Тонк Фах сумели отразить атаку?
С другой стороны двери кто-то приблизился – об этом ее предупредили биохроматические чувства. Она положила ладонь Парлину на плечо, готовая задать стрекача.
Дент открыл сломанную дверь настежь, высунулся.
– О, – сказал он. – Это вы.
– Что стряслось? – спросила она. – На вас напали?
Дент глянул на створку и усмехнулся.
– Не, – ответил он, толкнул дверь сильнее и махнул: – Заходите.
Сквозь раскуроченный вход Вивенна увидела, что мебель разрублена, в стенах – дыры, а картины рассечены и разломаны. Дент побрел внутрь, пиная подушечную набивку и пробираясь к лестнице. Несколько ступеней разрушились.
Он оглянулся, отмечая ее смятение.
– Ведь мы же сказали, принцесса, что обыщем дом. Решили, что это будет полезное дело.

* * *

Вивенна села крайне осторожно, готовая к тому, что кресло развалится. Тонк Фах и Дент провели обыск исключительно добросовестно, – похоже, они разломали в доме все деревянное, включая ножки стульев. К счастью, ее кресло благоразумно укрепили, и оно выдержало нагрузку.
Письменный стол Лемекса разнесли в щепки. Ящики выдернули, и за ними открылась фальшивая задняя стенка с пустым потайным отделением. На столешнице лежали пачки бумаг и несколько мешков.
– Это все, – сообщил Дент, снова приваливаясь к косяку.
Тонк Фах разлегся на сломанной кушетке, где отовсюду уродливо торчала набивка.
– Неужели пришлось так много переломать? – спросила Вивенна.
– Для надежности, – пожал плечами Дент. – Вы удивились бы, знай, где прячут добро.
– Внутри входной двери? – бесстрастно осведомилась Вивенна.
– Вот вы бы туда заглянули?
– Конечно нет.
– Тогда она мне видится отличным тайником. Мы простучали ее и заподозрили, что внутри полость. Оказалось, это лишь фрагмент из другой древесины, но важно было проверить.
– Народ чертовски умнеет, когда приходится прятать что-то серьезное, – с зевком заметил Тонк Фах.
– Знаете, чего я больше всего не терплю в наемничестве? – поднял руку Дент.
Вивенна вскинула бровь.
– Занозы, – ответил он, поиграв красными пальцами.
– За них никакой надбавки, – добавил Тонк Фах.
– Ох, теперь вы просто валяете дурака, – сказала Вивенна, роясь в вещах на столе.
Одна сумка призывно звякнула. Вивенна развязала шнурок и распахнула ее.
Внутри блестело золото. Много.
– Там чуть больше пяти тысяч марок, – лениво сообщил Дент. – Лемекс рассовал их по всему дому. Один нашелся в перекладине ножки вашего кресла.
– Стало проще, когда мы отыскали бумаги, в которых он записал, куда все попрятал, – заметил Тонк Фах.
– Пять тысяч марок? – переспросила Вивенна, чувствуя, как волосы светлеют от потрясения.
– Похоже, что старый Лемекс сделал маленькую заначку, – хохотнул Дент. – Это плюс число его дохов… должно быть, он выдоил из Идриса даже больше, чем я предполагал.
Вивенна таращилась на мешок. Потом подняла взгляд на Дента:
– Вы… отдаете это мне. Могли бы забрать и потратить!
– Вообще-то, мы так и сделали, – сказал Дент. – Утянули примерно десятку на завтрак. Мы ведь должны были находиться здесь постоянно.
Вивенна встретилась с ним взглядом.
– Ну что, Тонк, я об этом и говорю, а? – заметил Дент, посмотрев на громилу. – Будь я, допустим, лакеем, разве она взирала бы на меня так? Лишь потому, что не забрал деньги и не смылся? Почему все ждут, что наемники их ограбят?
Тонк Фах хрюкнул, вытянувшись опять.
– Просмотрите эти бумаги, принцесса, – посоветовал Дент, пнув кушетку Тонка Фаха и кивнув на дверь. – Мы подождем внизу.
Вивенна проводила их взглядом. Тонк Фах заворчал, вставая, к его спине прилипли клочья набивки. Они протопали вниз по лестнице, и вскоре донесся звон посуды. Очевидно, они послали за едой уличного мальчишку из местного ресторана – такие время от времени проходили мимо и зычно предлагал доставку на дом.
Вивенна не шелохнулась. Она все хуже понимала цель своего пребывания в городе. Но у нее были Дент и Тонк Фах – удивительно, но она все сильнее привязывалась к ним. Много ли солдат из отцовского войска – все сплошь хорошие люди – удержались бы от бегства с пятью тысячами марок? Эти наемники были не такими заурядными, какими хотели предстать.
Она занялась лежавшими на столе книгами, письмами и бумагами.

* * *

Спустя несколько часов Вивенна все еще сидела при свете одинокой свечи, с которой на расколотый угол стола капал воск. Она давно закончила чтение. У двери стояла нетронутая тарелка с едой, чуть раньше принесенная Парлином.
Развернутые письма покоились перед ней. Понадобилось время, чтобы привести их в порядок. Большинство было написано знакомым отцовским почерком. Не рукой его писца. Отцом собственноручно. Это стало для нее первым знаком. Сам он писал лишь глубоко личные или самые секретные послания.
Вивенна держала волосы под контролем. Она сосредоточенно вдыхала и выдыхала. Она не смотрела в темное окно на огни города, который, верно, уже уснул. Просто сидела.
В оцепенении.
Стопку увенчивало последнее перед кончиной Лемекса письмо. Оно пришло всего несколько недель назад.
«Друг мой, – было начертано отцовской рукой, – наши беседы встревожили меня больше, чем я хочу признать. Я долго говорил с Ярдой. Мы не видим решения.
Война подступает. Теперь это ясно всем. Все более энергичные споры при Дворе богов указывают на тревожную тенденцию. Деньги, посланные нами тебе, чтобы ты приобрел достаточно дохов для посещения этих сборищ, – я в жизни не тратился так удачно.
Все признаки указывают на неизбежность вторжения в наши горы халландренских безжизненных. Поэтому я поручаю тебе действовать, как мы условились. Нам сильно помогут беспорядки, которые ты устроишь в городе, любые отсрочки. Запрошенные тобой дополнительные средства должны уже прибыть.
Друг мой, я вынужден признать мою слабость. Я никогда бы не смог отправить Вивенну заложницей в драконье гнездо – то есть убить ее, – я не в силах это сделать. Даже притом, что считаю сей шаг лучшим выходом для Идриса.
Я пока не уверен, как поступлю. Я не расстанусь с ней, потому что слишком люблю. Однако нарушение договора еще вернее навлечет на мой народ гнев Халландрена. Боюсь, что в ближайшие дни мне предстоит принять очень нелегкое решение.
Но в этом суть королевского долга.
До связи.
Деделин, твой господин и товарищ».
Вивенна отвернулась от письма. В комнате было слишком тихо. Ей хотелось орать на письмо и отца, который сейчас так далеко. И все же она не могла сорваться. Ее воспитали в лучших традициях. Истерики – бессмысленная вычурность.
Не привлекать к себе внимания. Не ставить себя выше других. Того, кто слишком возвышается, однажды низвергнут. Но как быть с человеком, который убивает одну дочь, чтобы спасти другую? Кто он, если заявляет тебе в лицо, что замена была связана с другой причиной? Что это делалось для блага Идриса? Что это вовсе не протекционизм?
Как отнестись к королю, который попрал высшие догмы своей религии, приобретая дохи для шпиона?
Вивенна сморгнула слезу и сжала зубы, обозленная на себя и весь мир. Ее отец слыл хорошим человеком. Идеальным королем. Мудрым и сведущим, всегда уверенным в себе и неизменно правым.
Тот же, кого она узрела в письмах, оказался намного человечнее. Почему это так ужаснуло?
«Не играет роли, – подумала она. – Ничто из этого не важно». Фракции в халландренском правительстве толкали страну к войне. Читая искренние отцовские слова, она наконец поверила ему полностью. До конца года халландренские полчища двинутся на ее родину. А дальше Халландрен – столь красочный, но такой коварный – оставит Сири заложницей и будет угрожать ее убийством, пока Деделин не сдастся.
Отец не отдаст королевства. Сири казнят.
«А вдруг я здесь именно для того, чтобы это остановить?» – подумала Вивенна. Она вцепилась в край столешницы, челюсти сжались. Она смахнула предательскую слезу. Ее научили быть сильной даже в чужом городе среди незнакомцев. Ей предстояла работа.
Она поднялась, оставив на столе письма, мешок с монетами и дневник Лемекса. Избегая сломанных ступенек, спустилась по лестнице туда, где наемники учили Парлина игре в деревянные карты. Все трое подняли глаза, когда Вивенна приблизилась. Она осторожно уселась на пол, подобрав под себя ноги.
Произнося речь, она старалась каждому посмотреть в глаза.
– Я знаю, откуда взялась у Лемекса часть его денег, – сообщила она. – Между Идрисом и Халландреном скоро начнется война. Страшась этого, отец выделил Лемексу намного больше средств, чем я думала. Он прислал ему достаточно денег, чтобы Лемекс купил пятьдесят дохов и вошел во двор, откуда слал бы донесения о тамошних собраниях. Очевидно, отец не знал, что Лемекс уже обзавелся изрядным количеством дохов.
Тройка мужчин молчала. Тонк Фах бросил взгляд на Дента, который сел обратно, привалившись к перевернутому, изувеченному стулу.
– Я думаю, что Лемекс остался верен Идрису, – продолжила Вивенна. – Это относительно ясно из его личных записей. Он был не изменник, а просто жадина. Ему хотелось приобрести как можно больше дохов – они якобы продлевают жизнь. Лемекс с моим отцом планировали воспрепятствовать военной подготовке изнутри, из самого Халландрена. Лемекс пообещал, что придумает, как привести войска безжизненных к саботажу, испортить городские припасы и в целом подорвать их боеспособность. Для этого отец послал ему крупную сумму.
– Около пяти тысяч марок? – спросил Дент, почесывая подбородок.
– Меньше, – ответила Вивенна. – Но все равно немало. По-моему, вы правы насчет Лемекса, Дент. Какое-то время он обворовывал Корону.
Она умолкла. Парлин смутился, что не было редкостью. Однако наемники не выглядели удивленными.
– Не знаю, собирался ли Лемекс поступить, как просил отец, – ровным голосом произнесла Вивенна. – То, как он спрятал деньги, кое-что из его заметок… не исключено, что в итоге он намеревался предать и бежать. Мы не узнаем его окончательного решения. Однако нам в общих чертах известны цели, которые он собирался достичь. Эти планы были достаточно убедительны для моего отца, а императивность его писем убедила меня. Мы продолжим дело Лемекса и подорвем способность Халландрена вести войну.
В помещении воцарилась тишина.
– А… ваша сестра? – наконец спросил Парлин.
– Мы ее вызволим, – твердо заявила Вивенна. – Наша первоочередная задача – ее спасение и безопасность.
– Все это проще обсудить, чем сделать, принцесса, – заметил Дент.
– Я понимаю.
Наемники обменялись взглядами.
– Хорошо, – сказал в конце концов Дент, вставая. – Тогда нам лучше вернуться к работе. – Он кивнул Тонку Фаху, который вздохнул и, кряхтя, поднялся.
– Погодите, – нахмурилась Вивенна. – Что такое?
– Коль скоро вы прочли те бумаги, я заключил, что вам захочется продолжить, – объяснил Дент, потягиваясь. – Теперь, выяснив, что было у него на уме, я могу собрать все в единое целое и объяснить, почему он принудил нас к известным действиям. Например, связываться и поддерживать здесь, в городе, отдельные мятежные группировки, включая ту, что ликвидировали несколько недель назад. Недовольство сосредоточилось на типе по имени Вахр.
– Всегда удивлялся, почему Лемекс его поддерживал, – буркнул Тонк Фах.
– Эта группировка мертва, – сказал Дент, – как и сам Вахр. Но у него осталось много последователей. Ждут не дождутся неприятностей на свои задницы. Можно связаться с ними. Есть еще несколько наводок, с которыми я, наверно, разберусь. Лемекс не объяснял конкретно, но я справлюсь.
– А… вы в состоянии заниматься такими вещами? – спросила Вивенна. – Минутой раньше вы заявили, что это нелегко.
Дент пожал плечами.
– И не будет легко. Но если вы еще не уразумели, то Лемекс нанял нас как раз для такого рода дел. Команду из троих высокооплачиваемых наемников-специалистов не чай подавать приглашают.
– Если только вы не желаете, чтобы чай оказался в каком-нибудь неудобном месте, – заметил Тонк Фах.
«Трое наемников? – подумала Вивенна. – Точно. Есть кто-то еще. Женщина».
– Где же третий член вашей бригады?
– Брюлики? – спросил Дент. – Вы познакомитесь довольно скоро.
– К сожалению, – чуть слышно произнес Тонк Фах.
Дент пихнул товарища локтем.
– Пока же позвольте нам уйти и проверить, как обстоят дела с нашими задумками. Заберите, что хотите, из дома. Выдвигаемся завтра.
– Выдвигаемся?
– Если не желаете спать на матраце, который Тонк Фах разорвал на пять кусков, – заметил Дент. – У него пунктик насчет матрацев.
– И кресел, – жизнерадостно подхватил Тонк Фах, – и столов, дверей, стен. О, и людей.
– Так или иначе, принцесса, – сказал Дент, – это здание хорошо знали люди, сотрудничавшие с Лемексом. Как вы обнаружили, он был не самым честным малым. Вряд ли вам хочется, чтобы прибывшую в город девицу увязали с ним.
– Лучше перебраться в другой дом, – согласился Тонк Фах.
– Следующий мы постараемся не разрушать до основания, – сказал Дент.
– Но и не обещаем, – подмигнул Тонк Фах.
И с этими словами оба ушли.

18

Нервно переминаясь, Сири остановилась у двери мужниной опочивальни. Синепалый, как всегда, встал рядом – единственный посторонний в коридоре. Он царапал в своем блокноте, не объясняя, откуда неизменно знал, когда ей входить.
Сири, хоть и нервничала, не огорчилась из-за задержки. Напротив, оная дала ей больше времени на обдумывание предстоящих действий. Дневные события еще бурлили в памяти: Треледиз, говоривший о надобности произвести на свет наследника. Жаворонок Отважный, изъяснявшийся обиняками, а затем покинувший ее, сердечно, как ей почудилось, простившись. Ее король и муж, восседавший на троне и распространявший сияние. Жрецы, спорившие внизу, нападать ли на ее родину.
Масса людей толкала ее в разные стороны, однако никто не удосужился откровенно сказать, как выполнить необходимое, а некоторые даже не потрудились объяснить, что же им нужно. Они добились только одного: привели ее в бешенство. Она не была прелестницей. Она понятия не имела, как заставить Бога-короля ее возжелать – отчасти потому, что ее ужасала перспектива успеха.
Первосвященник Треледиз отдал ей приказ. И она намеревалась показать ему, как отзывается на приказы, особенно если те сопровождаются угрозами. Сегодня она войдет в королевскую опочивальню, сядет на пол и откажется раздеться. Она воспротивится Богу-королю. Он не хотел ее. Что ж, ей надоели еженощные гляделки.
Она собралась все это ясно и доходчиво ему объяснить. Если он снова захочет увидеть ее обнаженной, ему придется приказать слугам ее раздеть. Она сомневалась, что он так поступит. Он не сделал ни шага к ней и, возвышаясь над ареной, где шли дебаты, сидел и смотрел в никуда. У нее складывалось новое впечатление о Боге-короле. Он, обладавший столь необъятной властью, обленился. У него было все, а потому его ничто не заботило. Он все переложил на других. Такие люди раздражали Сири. Ей вспомнился капитан гвардии в Идрисе, который привлекал своих людей к тяжелому труду, а сам дни напролет резался в карты.
Пробил час, когда Бог-король будет сражен. Более того, его жрецам внушат, что ее нельзя донимать. Она устала быть орудием. Так она решила. И потому нервничала, цвета ее побери.
Сири уставилась на Синепалого и в итоге перехватила его взгляд.
– За мной и правда каждую ночь наблюдают? – шепнула она, подавшись к нему.
Он помолчал, слегка побледнев. Огляделся и помотал головой.
Сири нахмурилась. «Но Треледиз знал, что я ни разу не возлегла с Богом-королем».
Синепалый поднял палец, показал на свои глаза, потом качнул головой. Затем – на уши и кивнул. Он указал на портал в коридоре.
«Они слушают», – подумала Сири.
Синепалый придвинулся ближе.
– Они никогда не глядят, Сосуд, – шепнул он. – Помните, что Бог-король – святейшее из божеств. Видеть его обнаженным, с женой… нет, они не посмеют. Но слушать – не предел дерзости.
Она кивнула.
– Они крайне озабочены наследником.
Синепалый нервно огляделся.
– Мне правда грозит опасность от них? – спросила Сири.
Он посмотрел ей в глаза и тоже отрывисто кивнул.
– Большая, чем вам кажется, Сосуд. – Затем он отступил, махнув в сторону портала.
«Вы обязаны мне помочь!» – беззвучно возопила она одними губами.
Он покачал головой, вскинув руки. «Не могу. Не сейчас». После чего толкнул дверь, поклонился и поспешил прочь, заполошно оглядываясь через плечо.
Сири недобро уставилась на него. Стремительно близилось время, когда ей придется припереть его к стенке и выяснить, что он действительно знает. До тех же пор она займется другими. Она всмотрелась в темную комнату. Беспокойство вернулось.
«Разумно ли это?» Раньше воинственность ей ничуть не мешала. И все же… ее жизнь не походила на прежнюю. Страх Синепалого еще сильнее ее взвинтил.
Неповиновение. Она всегда привлекала внимание именно непослушанием. Она не упрямилась назло – не в силах сравняться с Вивенной, она делала прямо противоположное тому, чего от нее ждали. Ее непокорство срабатывало в прошлом. Или нет? Отец постоянно злился на нее, а Вивенна всегда обращалась с ней как с малым ребенком. Горожане любили ее, но это была любовь с горечью.
«Нет, – вдруг подумала Сири. – Браться за старое нельзя. Люди в этом дворце – при этом дворе – не таковы, что их можно ослушаться из простого каприза». Отшей она придворных жрецов – они не станут ворчать, как отец. Они покажут ей, кто хозяин.
Но как тогда быть? Не могла же она и впредь раздеваться и становиться, голая, на колени?
В смятении и немного злясь на себя, она шагнула в темную комнату и притворила дверь. Бог-король ждал в своем углу – как всегда, укрывшись в тени. Сири взглянула на него, всматриваясь в невозмутимый лик. Она знала, что должна раздеться и преклонить колени, но не сделала этого.
Не из строптивости. И даже не от злости или дерзости. Она устала гадать, кто этот человек, который правил богами и силой биохромы искривлял свет? Был ли он так уж испорчен и ленив?
Он ответил ей пристальным взглядом, как и раньше, не гневаясь на ее наглость. Следя за ним, Сири потянула тесемки на платье и сбросила на пол громоздкий наряд. Она потянулась к бретелькам лифа, но остановилась.
«Нет, – подумала она. – Так тоже неправильно».
Сири глянула на свое белье: кромки белого одеяния распушились, белое искривилось в цветное. Она опять посмотрела на бесстрастное лицо Бога-короля.
Затем, стиснув зубы от нервного напряжения, шагнула вперед.
Он напрягся. Это было видно по уголкам его глаз и губ. Она шагнула дальше, и белое облачение еще пуще окрасилось в призматические цвета. Бог-король ничего не предпринял. Он просто следил за ее приближением.
Она остановилась перед ним. Затем отвернулась и взобралась на мягкую постель. Матрац просел, когда она доползла до середины. Она устроилась на коленях, рассматривая черную мраморную стену. По ту сторону затаились жрецы Бога-короля, вслушиваясь в то, что их ничуть не касалось.
«Это, – с глубоким вздохом подумала Сири, – будет совершенный позор». Но ей пришлось больше недели простираться перед Богом-королем нагишом. Не пора ли довериться интуиции?
Она принялась раскачиваться на постели взад и вперед, так что скрипели пружины. Затем, слегка поморщившись, застонала.
Она надеялась, что получилось убедительно. На самом деле ей было невдомек, на что похожи звуки соития. И долго ли обычно продолжается процесс? Она постаралась расстонаться вовсю, раскачиваясь все яростнее – столько, сколько сочла подобающим. Затем резко остановилась, издала заключительный стон и повалилась на постель.
Вокруг было тихо. Она посмотрела вверх, изучая Бога-короля. Его маска слегка смягчилась, а вид стал совершенно человеческий – смущенный. Сири едва не расхохоталась от его замешательства. И все же сдержалась, лишь заглянула ему в глаза и покачала головой. Затем, с колотящимся сердцем и чуть взмыленная, удобно устроилась в постели.
Уставшая от дневных событий и интриг, она вскоре обнаружила, что завернулась в роскошный плед и успокоилась. Бог-король оставил ее в одиночестве. Он заметно напрягся при ее приближении и выглядел встревоженным, даже напуганным.
Такого не могло быть. Он – Бог и король Халландрена, а она всего-навсего глупая девчонка, заплывшая на немалую глубину. Нет, он не испугался. Мысли об этом хватило, чтобы она снова развеселилась. Но Сири обуздала себя, сохраняя у подслушивавших жрецов иллюзию, будто она отключилась в роскошной и уютной постели.

* * *

На следующее утро Жаворонок не встал.
Его слуги выстроились по периметру комнаты, подобно стае птиц в ожидании корма. К полудню они принялись неловко переминаться и переглядываться.
Он же лежал, созерцая узорный красный балдахин. Приблизились слуги, они поставили на прикроватный столик поднос с едой. К ней Жаворонок не притронулся.
Ему снова приснилась война.
Наконец к постели подошел человек. Широкий в талии и облаченный в жреческие одежды, Лларимар свысока посмотрел на своего бога. Он ничем не выказал раздражения, которое, как был уверен Жаворонок, сейчас бурлило в нем.
– Прошу нас оставить, – обратился Лларимар к слугам.
Те неуверенно замешкались. Когда это бог оставался без слуг?
– Пожалуйста, – повторил Лларимар, хотя дал тоном понять, что это не просьба.
Слуги медленно потянулись из комнаты. Лларимар подвинул поднос с едой, сел на край низкого столика и задумчиво посмотрел Жаворонка.
«Что же я натворил, чем заслужил такого жреца?» – подумал Жаворонок.
Он знал многих первосвященников других возвращенных, и большинство было в той или иной степени невыносимо. Одни оказывались скоры на гнев, другие спешили указать на некое прегрешение, а остальные так пресмыкались перед хозяевами, что окончательно сводили их с ума. Треледиз, личный первосвященник Бога-короля, держался настолько чванливо, что перед ним даже боги меркли.
И еще Лларимар. Терпеливый, понимающий. Он заслуживал лучшего господина.
– Все в порядке, ваша милость, – сказал Лларимар. – Что на этот раз?
– Я болен, – ответил Жаворонок.
– Вы не можете заболеть, ваша милость.
Жаворонок слабо кашлянул, в ответ Лларимар лишь закатил глаза.
– Ох, да ладно тебе, Шныра, – сказал Жаворонок. – Неужто нельзя разок чуть-чуть подыграть?
– Подыграть вашей болезни? – спросил Лларимар с налетом веселости. – Ваша милость, это значит притвориться, что вы не бог. По-моему, не лучший прецедент для вашего первосвященника.
– Так и есть, – шепнул Жаворонок. – Я не бог.
Лларимар вновь не выказал ни досады, ни гнева. Он только нагнулся.
– Пожалуйста, не говорите таких вещей, ваша милость. Нельзя этого делать, даже если сами не веруете.
– Почему нельзя?
– Ради тех многих, кто верует.
– Значит, мне их и дальше обманывать?
Лларимар покачал головой:
– Это не обман. Люди довольно часто верят в кого-то большего, чем они сами.
– И тебе не колется, что в моем случае это довольно странно?
Лларимар улыбнулся:
– Без знания вашего нрава – нет. Итак, чем это вызвано?
Жаворонок, отвернувшись, снова уставился в потолок.
– Рдянке нужны мои кодовые слова для безжизненных.
– Да.
– Она уничтожит новую королеву, – сказал Жаворонок. – Рдянка уверена, что идрийцы нацелились на халландренский трон и разыгрывают спектакль.
– Вы не согласны?
Жаворонок мотнул головой:
– Нет. Может быть, и нацелились. Но я не считаю, что эта девчонка – королева – знает о своем участии в чем-то большем. Боюсь, Рдянка раздавит ребенка из чистого страха. Меня беспокоит, что она будет делаться все агрессивнее и втянет нас в войну, а я пока не знаю, правильно ли так поступать.
– Похоже, вы уже неплохо во всем разобрались, ваша милость, – заметил Лларимар.
– Я не хочу в этом участвовать, Шныра, – отозвался Жаворонок. – Но я чувствую, что меня так и затягивает.
– Ваш долг – как раз участвовать, чтобы вести за собой королевство. Вам не отделаться от политики.
– Отделаюсь, если не вылезу из постели.
Лларимар вскинул бровь:
– Ваша милость, вы же не верите в это искренне?
Жаворонок вздохнул:
– Ты же не будешь выговаривать мне за то, что даже бездействие имеет политические последствия?
Лларимар замялся.
– Возможно. Нравится вам это или нет, вы – часть внутреннего механизма этого королевства и действуете, даже оставаясь в постели. Если вы ничего не делаете, а беды случаются, ваша вина будет не меньше.
– Нет, – возразил Жаворонок. – Ты не прав. Если я ничего делаю, то как минимум ничего не разрушаю. Конечно, я могу позволять злодейство другим, но это разные вещи. А что скажут люди – поистине не имеет значения.
– А если, действуя, вы сможете улучшить положение?
Жаворонок покачал головой.
– Ничего не выйдет. Ты хорошо меня знаешь.
– Знаю, ваша милость, – сказал Лларимар. – Быть может, лучше, чем думаете. Вы всегда были в числе прекраснейших людей, каких я знал.
Жаворонок закатил глаза, но осекся, увидев выражение лица Лларимара.
«В числе прекраснейших людей, каких я знал…»
Жаворонок сел.
– Ты знал меня! – бросил он обвинение. – Вот почему стал моим первосвященником. Ты знал меня раньше! До моей смерти!
Лларимар промолчал.
– Кем я был? – спросил Жаворонок. – Ты утверждаешь, что хорошим человеком. Чем я это заслужил?
– Ваша милость, я ничего не могу сказать.
– Ты уже кое о чем проболтался, – поднял палец Жаворонок. – Можешь с тем же успехом продолжить. Пути назад нет.
– Я и так сказал слишком много.
– Давай же, – подбодрил его Жаворонок. – Самую малость. Я из Т’Телира? Как я умер?
«Кто она, женщина, которую я вижу во снах?»
Лларимар ничего не ответил.
– Я могу приказать тебе говорить…
– Нет, не можете, – парировал Лларимар, с улыбкой вставая. – Это как дождь, ваша милость. Сказать-то погоде перемениться вы можете, но в глубине души не верите в успех. Она не послушается – не подчинюсь и я.
«Удобный теологический пассаж, – подумал Жаворонок. – Особенно когда хочешь что-нибудь скрыть от своих богов».
Лларимар повернулся к выходу.
– Ваша милость, картины ждут оценки. Я предложу вашим слугам выкупать и одеть вас, а потом мы перейдем к ежедневным трудам.
Потянувшись, Жаворонок вздохнул. «Как же ему удалось это со мной провернуть?» – удивился он. Лларимар даже и не открыл ничего, но Жаворонок справился с меланхолией. Он взглядом проводил Лларимара до двери, где жрец махнул слугам, чтобы заходили. Возможно, в его должностные обязанности входила обработка угрюмых божеств.
«Но… он знал меня раньше, – подумал Жаворонок. – А теперь он мой жрец. Как это случилось?»
– Шныра, – позвал Жаворонок.
Лларимар настороженно обернулся, ожидая, что бог продолжит выведывать прошлое.
– Что мне делать? – спросил Жаворонок. – С Рдянкой и королевой?
– Я не могу вам сказать, ваша милость, – произнес Лларимар. – Видите ли, это мы учимся на ваших поступках. Если я дам совет, мы ничего не приобретем.
– Разве что жизнь девчонки, которую превратили в пешку.
Лларимар выдержал паузу.
– Сделайте все наилучшим образом, ваша милость, – сказал он. – Это все, что я могу предложить.
«Замечательно», – оценил Жаворонок, поднявшись. Он ничего не знал о своем «наилучшем» образе действий.
По правде сказать, никогда и не пытался выяснить.

19

– Этот симпатичный, – сказал Дент, осматривая дом. – Прочные деревянные панели. Сломаются ровно.
– Ага, – добавил Тонк Фах, заглядывая в чулан. – И масса места. Уже здесь можно сложить с полдюжины трупов.
Вивенна коротко взглянула на наемников, и те обменялись усмешками. Дом был не так хорош, как у Лемекса, ей не хотелось быть претенциозной. Он оказался одним из многих, построенных на ухоженной улице. Будучи больше в глубину, чем в ширину, здание с обеих сторон отгораживалось высокими пальмами, которые скрывали происходящее внутри от любопытных глаз соседей.
Она осталась довольна. С одной стороны показалось неправильным жить в доме, который, невзирая на свою скромность по халландренским меркам, был почти так же велик, как королевский дворец в родном Идрисе. Однако более дешевые кварталы они с Парлином осмотрели и отвергли. Ей не хотелось жить там, откуда страшно выйти ночью на улицу – тем более что дох превратит ее в мишень.
Она спустилась по лестнице, наемники – следом. Дом был трехэтажный: маленький верхний отводился под спальни, первый – под гостиную с кухней, а нижний – под погреб с припасами. Здание было скудно обставлено, и Парлин пошел на рынок купить какой-нибудь мебели. Вивенна не хотела тратить деньги, но Дент заметил, что они должны хотя бы попытаться соблюсти внешние приличия, иначе в итоге привлекут еще больше внимания.
– Домом старого Лемекса скоро займутся, – сообщил Дент. – Мы намекнули в подполье, что старик умер. Если мы чего-то не умыкнули, ночные грабители сегодня же об этом позаботятся. Завтра туда прибудет городская стража, которая решит, что дом ограбили. Сиделке заплатили, да она все равно не знала, кем был Лемекс. Когда никто не явится оплатить похороны, власти конфискуют дом, а тело сожгут с другими должниками.
Бледнея, Вивенна остановилась у подножия лестницы.
– Уважения маловато.
Дент пожал плечами:
– А что вы сделаете? Сами организуете ему склеп? Похороните по идрийскому обычаю?
– Хороший способ вызвать вопросы, – заметил Тонк Фах.
– Пусть с этим возятся другие, – подытожил Дент.
– Пожалуй, – проговорила Вивенна, поворачивая от лестницы в гостиную. – И все же меня злость берет оттого, что его тело упокоят…
– Кто? – весело осведомился Дент. – Язычники?
Вивенна не взглянула на него.
«Ты хранишь те самые дохи, – сказала она себе. – Ты никак не невинная душа в этой истории».
Вивенне не оставили выбора. Она могла только надеяться и предполагать, что ее отец в том же положении – не имея выбора, делает то, что кажется злом.
Стульев в доме не нашлось. А потому Вивенна расправила платье и встала на колени на деревянный пол. Руки она положила на колени же. Дент и Тонк Фах устроились у стены, и было видно, что сидеть на жестком им так же легко, как в мягких креслах.
– Все в порядке, принцесса, – изрек Дент, вынимая из кармана и разворачивая бумагу. – У нас есть для вас кое-какие планы.
– Тогда продолжайте, пожалуйста.
– Во-первых, – сообщил Дент, – мы можем познакомить вас с некоторыми союзниками Вахра.
– Что это был за человек? – нахмурилась Вивенна.
Ей не понравилась идея сотрудничать с революционерами.
– Вахр работал на красильных полях, – ответил Дент. – Там бывает прескверно – многочасовой труд, а платят всего ничего, только кормят. Лет пять назад Вахра осенило, что, если он убедит достаточное число работников отдать ему дохи, он сможет использовать их мощь против надсмотрщиков и учинить бунт. Для людей на цветочных плантациях он стал вполне себе героем, чтобы привлечь к себе внимание Двора богов.
– У него не было ни единой возможности поднять настоящее восстание, – вставил Тонк Фах, прикрыв глаза.
– Тогда зачем нам его люди? – спросила Вивенна. – Если они не смогли преуспеть?
– Так вы и не говорили ни о восстании, ни чем-то подобном, – отозвался Дент. – Вам лишь хочется, чтобы халландренцам пришлось туго, когда они отправятся на войну.
– Бунты в полях во время войны – неприятное осложнение, – добавил Тонк Фах.
Вивенна кивнула.
– Ладно, – согласилась она. – Давайте встретимся с ними.
– Просто к вашему сведению, принцесса, – сказал Дент, – это не особо… утонченная публика.
– Меня не оскорбляет общение с нищими и малоимущими. Остр ко всем относится одинаково.
– Я о другом, – возразил Дент, потирая подбородок. – Дело не в том, что они чернь, а… в общем, когда скромный мятеж Вахра потерпел крах, этим людям хватило ума быстро смыться. Это прежде всего означает, что они были не так уж ему преданны.
– Иначе говоря, – сказал Тонк Фах, – они обычный сброд и главари разбойников, которые приняли Вахра за источник примитивного влияния или обогащения.
«Превосходно», – подумала Вивенна.
– Стоит ли связываться с такими людьми?
– Мы должны с чего-то начать, – пожал плечами Дент.
– Дальше по списку будет забавнее, – сказал Тонк Фах, не поднимая веки.
– То есть? – заинтересовалась Вивенна.
– Например, устроить налет на склад безжизненных, – улыбнулся Дент. – Нам не убить этих тварей – на нас налетит вся их свора. Но в наших силах нарушить их деятельность.
– Запахло риском, – заметила Вивенна.
Дент глянул на Тонка Фаха, а тот открыл глаза. Они обменялись улыбками.
– Что такое? – спросила Вивенна.
– Надбавка за вредность, – пояснил Тонк Фах. – Мы не можем украсть ваши деньги, но не против запросить больше за крайне опасный демарш!
Вивенна поджала губы.
– Кроме того, – добавил Дент, – насколько я могу судить, Лемекс хотел покуситься на городские продовольственные запасы. По-моему, это неплохая идея. Безжизненным еда не нужна, зато она необходима людям, которые образуют поддерживающую структуру армии. Если сорвать поставки, они, вероятно, засомневаются – сумеют ли позволить себе затяжную войну.
– Это звучит разумнее, – оценила Вивенна. – Что вы предлагаете?
– Мы будем грабить торговые караваны, – ответил Дент. – Сжигать товары, которые стоят кучу денег. Мы прикинемся разбойниками, а то и последними соратниками Вахра. Это не может не смутить жителей Т’Телира и, возможно, затруднит военный поход духовенства.
– Жрецы вовсю ведут городскую торговлю, – добавил Тонк Фах. – Все деньги у них, а потому они склонны присваивать товар. Спалим добро, которое они собрались пустить на войну, и их решимость атаковать поубавится. Ваш народ выиграет время.
Принцесса проглотила комок.
– Ваши планы сопряжены с чуть… большим насилием, чем я предполагала.
Наемники переглянулись.
– Видите ли, – сказал Дент, – поэтому о нас и идет дурная слава. Нас нанимают для трудных дел – например, подорвать способность страны воевать, а после сетуют на нашу жестокость.
– Крайне несправедливо, – согласился Тонк Фах.
– Наверное, она бы предпочла, чтобы мы покупали ее недругам щенков и отсылали их с любезными приписками, упрашивая перестать быть такими подлыми.
– А потом, – вмешался Тонк Фах, – когда они не перестанут, всех щенков перебить!
– Ладно, – сказала Вивенна. – Мне ясно, что действовать надо жестко, но… я искренне не хочу, чтобы халландренцы из-за нас голодали.
– Принцесса, – немного серьезнее проговорил Дент, – эти люди хотят напасть на вашу родину. Они считают ваш род величайшей угрозой их власти и постараются, чтобы не выжил никто, в чьих жилах течет королевская кровь.
– Ваша сестра родит им ребенка, который станет следующим Богом-королем, – сказал Тонк Фах, – а остальных королевичей они перебьют. И вы станете не страшны им.
Дент кивнул:
– Ваш отец с Лемексом были правы. Если Халландрен не атакует, он может потерять все. И с моей точки зрения, идрийцам понадобится любая помощь. А потому нам следует предпринимать все возможные меры – только бы пособить: стращать духовенство, уничтожать их продовольственные запасы, ослаблять войска.
– Мы не можем остановить войну, – добавил Тонк Фах. – Мы только сделаем битву малость честнее.
С глубоким вздохом Вивенна кивнула:
– Хорошо, тогда мы…
В эту секунду дверь распахнулась и ударилась о противоположную стену. Вивенна вскинула взгляд. На пороге стоял высокий, кряжистый тип с необычно крупными мускулами и блеклыми чертами лица. Вивенне понадобился миг, чтобы заметить в нем еще одну странность.
У него была серая кожа. Как и глаза. В нем вообще не было цвета, и ее повышения дали знать, что у него нет ни единого доха. Безжизненный солдат.
Вивенна неуклюже вскочила на ноги, едва сдержав горестный вскрик. Она отпрянула от исполина-солдата. Тот же стоял неподвижно и даже не дышал. Его глаза наблюдали за ней – они не смотрели в никуда, как у покойника.
Почему-то это показалось самым ужасным.
– Дент! – вскричала Вивенна. – Что вы делаете? Нас атакуют!
Наемники остались, где были, – на полу. Тонк Фах едва приоткрыл глаз.
– Ай-ай, – отозвался Дент. – Похоже, нас обнаружил городской дозор.
– Какая жалость, – огорчился Тонк Фах. – Работенка намечалась потешная.
– Нападение! – взвыла Вивенна. – Вы мои телохранители, вы… – Она умолкла, заметив, что оба прыснули от смеха.
«Остр, только не заново», – подумала она.
– Что это значит? – осведомилась она. – Какая-то шуточка? Вы раскрасили этого человека серой краской? Что происходит?
– Ступай внутрь, ходячий утес, – донесся из-за спины безжизненного голос.
Тварь вошла с двумя холщовыми мешками на плечах. За ней показалась женщина ростом ниже. Пышная в бедрах и груди и со светло-каштановыми волосами, достигавшими плеч. Новоприбывшая остановилась в расстройстве, уперев руки в бока.
– Дент, – рыкнула она, – он здесь. В городе.
– Отлично, – сказал Дент, откидываясь назад. – Я задолжал этому типу меч в брюхо.
Женщина фыркнула:
– Он убил Арсталя. С чего ты взял, что сумеешь его победить?
– Я всегда был лучшим мечником, – хладнокровно ответил Дент.
– Арсталь был тоже хорош. Теперь он мертв. Что это за женщина?
– Новый работодатель.
– Надеюсь, она проживет дольше последнего, – буркнула новоприбывшая. – Клод, поставь это и шагай за другим мешком.
Безжизненный повиновался, поставив мешки и выйдя вон. Вивенна наблюдала, уже уяснив, что низкорослая женщина, должно быть, Брюлики, третий член бригады Дента. Что она делала с безжизненным? И как нашла новый дом? Видно, Дент послал ей сообщение.
– Чего это вы? – спросила Брюлики, глядя на Вивенну. – Что, подкрался какой-нибудь пробуждающий и похитил ваши цвета?
Вивенна смешалась.
– Что?
– Ей интересно, чему вы так удивляетесь, – пояснил Дент.
– И волосы белые, – сказала Брюлики, направившись к холщовым мешкам.
Вивенна вспыхнула, осознав, что потрясение напрочь лишила ее совершенства. Она восстановила подобающе черный цвет волос. Безжизненный вернулся с очередным тюком.
– Откуда взялась эта тварь? – осведомилась Вивенна.
– Что? – переспросила Брюлики. – Клод? Ясное дело, я сделала его из трупа. Но не сама – кое-кому заплатила.
– Слишком щедро, – добавил Тонк Фах.
Существо протопало в комнату. Оно было неестественно высоким, но не как возвращенный. Это мог быть обычный, хорошо развитый физически мужчина. Странной выглядела только кожа в сочетании с бесстрастным лицом.
– Она его купила? – спросила Вивенна. – Когда? Только что?
– Не, – ответил Тонк Фах. – Клод у нас уже несколько месяцев.
– Безжизненный всегда пригодится, – заметил Дент.
– А мне вы об этом почему не сказали? – спросила Вивенна, стараясь изгнать из голоса истеричные нотки.
Ей был в новинку этот город с его цветами и людьми. Ее накачали нежеланными дохами, а теперь она столкнулась с самым нечестивым уродством на свете.
– Тема попросту не всплыла, – пожал плечами Дент. – В Т’Телире такие – обычное дело.
– Мы только что говорили, что их нужно разбить, – напомнила Вивенна. – А не обниматься с ними.
– Мы говорили о разгроме некоторых из них, – поправил Дент. – Принцесса, безжизненные подобны мечам. Это орудия. Мы не можем и не хотим уничтожить всех. Только тех, кого используют ваши враги.
Вивенна осела на деревянный пол. Безжизненный поставил последний мешок, а Брюлики указала на угол. Тот отошел и стал терпеливо ждать дальнейших распоряжений.
– Получите, – сказала Брюлики товарищам, развязывая последний мешок. – То, что хотели. – Она перевернула его набок, и внутри сверкнул металл.
Дент с улыбкой поднялся. Он разбудил Тонка Фаха пинком – мужик обладал поразительной способностью мгновенно засыпать – и подошел к мешку. Вынул несколько мечей – блестящих, с новенькими узкими клинками. Дент выполнил пару-другую пробных махов, а Тонк Фах принялся рыться в вещах, извлекая зловещего вида кинжалы, мечи покороче и кожаные джеркины.
Вивенна привалилась к стене и глубоко задышала, чтобы успокоиться. Она старалась не бояться маячившего в углу безжизненного. И как они уживались, не обращая на него внимания? Это было до того неестественно, что у нее открылся зуд, ее корежило. В конечном счете Дент это заметил. Он велел Тонку Фаху смазать клинки, после чего подошел к Вивенне и сел перед ней, опершись на заведенные за спину ладони.
– Принцесса, этот безжизненный станет помехой? – спросил он.
– Да, – отрезала она.
– Тогда с проблемой надо разобраться, – ответил он, глядя ей в глаза. – Моя бригада не сможет действовать, если вы свяжете нам руки. Брюлики немало потрудилась, выучивая правильные команды для безжизненного, не говоря уж о том, чтобы его содержать.
– Нам это не нужно.
– Нужно, – возразил Дент. – Принцесса, вы полны предрассудков. Не мне вас учить, что с ними делать. Я всего-навсего ваш наемный работник. Но доложу вам, что вы, вопреки своему мнению, не знаете и половины того, что здесь происходит.
– Речь не о «мнении о моих познаниях», Дент, – сказала Вивенна. – Дело в моей вере. Человеческое тело нельзя оскорблять, возвращая его к жизни и заставляя служить.
– Почему бы и нет? – возразил тот. – Ваша родная теология утверждает, что душа покидает тело, когда оно умирает. Почему не приспособить его к делу?
– Это неправильно, – ответила Вивенна.
– Родне покойника хорошо заплатили.
– Это не важно.
Дент подался вперед:
– Ладно, прекрасно. Но если вы отстраните Брюлики, то лишитесь нас всех. Я верну деньги, и мы наймем вам новых телохранителей.
– Я думала, что вы мой наемный работник, – огрызнулась Вивенна.
– Да, – подтвердил Дент, – но я могу в любую минуту уйти.
Она сидела смирно, у нее сосало под ложечкой.
– Ваш отец оказался готов использовать средства, которые ему не по душе, – напомнил Дент. – Осудите его, если должны, но скажите мне вот что. Если безжизненный поможет спасти ваше королевство, то кто вы такая, чтобы пренебречь этой возможностью?
– А вам какое дело? – спросила Вивенна.
– Я лишь привык все выяснять до конца.
Вивенна отвернулась.
– Посмотрите на это иначе, принцесса, – предложил он. – Вы можете сотрудничать с нами, и это позволит вам растолковать ваши воззрения и, может быть, изменить наше мнение о тех же безжизненных и биохроме. Или вольны отослать нас прочь. Но не надменны ли вы, отвергая нас из-за наших грехов? В ваших пяти видениях ничего об этом не сказано?
Вивенна нахмурилась. «Откуда он столько знает про остризм?»
– Я подумаю, – ответила она. – Зачем Брюлики принесла мечи?
– Нам понадобится оружие, – сказал Дент. – Мы уже говорили о насилии – помните? Вот для него.
– Разве у вас его нет?
Дент повел плечами:
– Тонк обычно пользуется булавой и ножом, которые постоянно при нем, но полноценный меч привлекает в Т’Телире внимание. Иногда лучше не выделяться. Ваш народ достиг кое-каких любопытных успехов в этом деле.
– Но сейчас…
– Сейчас у нас действительно нет выбора, – кивнул Дент. – Если мы продолжим осуществлять планы Лемекса, запахнет жареным. – Он окинул ее взглядом. – И мне это кое о чем напоминает. Могу предложить еще пищу для размышлений.
– Какую?
– Дохи, которые вы храните. Они – инструмент. В точности как безжизненные. Теперь мне понятно, что вы против способа, которым их добыли. Но факт остается фактом, они у вас. Если дюжина рабов гибнет, чтобы выковать меч, то будет ли добрым поступком меч расплавить и отказаться им пользоваться? Или лучше взять этот меч и попытаться остановить людей, которые первыми совершили зло?
– О чем вы? – спросила Вивенна, хотя уже сообразила.
– Вам следует научиться пользоваться дохами, – сказал Дент. – Нам с Тонком здорово пригодится пробуждающая.
Вивенна закрыла глаза. Он извратил ее тревоги о безжизненных – а теперь сразу же наносит такой удар? Она знала, что в Т’Телире столкнется с помехами и вещами сомнительными, но не ожидала, что трудных решений окажется так много. И не думала, что они подвернут опасности ее душу.
– Дент, я не собираюсь становиться пробуждающей, – тихо произнесла Вивенна. – Сейчас я готова временно закрыть глаза на этого безжизненного. Но я не стану пробуждать. Я собираюсь умереть с этими дохами так, чтобы никто не выгадал от жатвы. Можете говорить что угодно, но, покупая меч, выкованный измученными рабами, ты лишь поощряешь злонамеренных торговцев.
Дент помолчал. Затем, кивнув, он встал.
– Воля ваша, и королевство тоже ваше. В случае поражения лично я потеряю только работодателя.
– Дент, – подала голос Брюлики, подойдя. На Вивенну она едва взглянула. – Мне это не нравится. Мне не по душе, что он попал сюда первым. У него есть дох – судя по донесениям, он достиг как минимум четвертого повышения. Может быть, пятого. Держу пари, он добыл дохи у того мятежника, Вахра.
– Откуда ты знаешь, что это вообще он? – усомнился Дент.
Брюлики фыркнула:
– Все только и говорят. Людей находят в переулках заколотыми, раны гнилые и черные. Видели нового, могучего пробуждающего, который шлялся по городу с мечом в серебряных ножнах и с черным эфесом. Это Такс, будь уверен. Сейчас разгуливает под другим именем.
– Вашер, – кивнул Дент. – Какое-то время он им пользовался. Шутить изволит.
Вивенна нахмурилась. Меч с черным эфесом. Серебряные ножны. Человек на арене?
– О ком мы говорим?
Брюлики бросила на нее раздраженный взгляд, но Дент лишь повел плечами.
– О нашем… старом друге.
– Это гнусное дело, – сказал, прохаживаясь, Тонк Фах. – Такс любит оставлять за собой горы трупов. У него странные побуждения – иначе устроена голова.
– Он почему-то заинтересован в войне, Дент, – сообщила Брюлики.
– Пусть, – огрызнулся Дент. – Тем раньше наши пути пересекутся.
Он отвернулся, равнодушно махнув рукой. Вивенна проводила Дента взглядом, отмечая его гнев и резкость движений.
– Что это с ним? – спросила она у Тонка Фаха.
– Пару месяцев назад Такс – или Вашер – убил в Ярн-Дреде нашего доброго друга, – ответил тот. – Дент привык, что в бригаде четыре человека.
– Этого не должно было произойти, – сказала Брюлики. – Арсталь был блестящим дуэлянтом, не хуже Дента. Вашеру ни в жизнь не завалить ни того ни другого.
– Он воспользовался этим… своим мечом, – буркнул Тонк Фах.
– Вокруг раны не почернело, – напомнила Брюлики.
– Тогда он вырезал черное! – рявкнул Тонк Фах, глядя, как Дент прилаживает к поясу меч. – Вашер не мог победить Арсталя в честном бою. Ни в коем разе.
Вивенна выпалила, не думая:
– Этот Вашер… Я видела его.
Брюлики и Тонк Фах резко обернулись.
– Он был вчера при дворе, – объяснила Вивенна. – Высокий, и у него, в отличие от остальных, был меч. Черный эфес и серебряные ножны. Он выглядел растрепой. Волосы всклокочены, борода неухоженная, одежда местами порвана. Вместо ремня – обычная веревка. Он наблюдал за мной сзади. У него был… опасный вид.
Тонк Фах тихо выругался.
– Это он, – проронила Брюлики. – Дент!
– Что? – откликнулся тот.
Брюлики указала на Вивенну:
– Он опережает нас на шаг. Повис на хвосте у вашей принцессы. Она видела, как он следил за ней при дворе.
– Цвета! – выругался Дент, вбрасывая дуэльный клинок в поясные ножны. – Цвета, цвета, цвета!..
– Что такого? – спросила Вивенна, бледнея. – Может, это совпадение и он просто пришел поглазеть на двор.
Дент покачал головой:
– Принцесса, когда дело касается этого человека, совпадений не бывает. Если он за вами следил, то можете спорить на цветах, ему точно известно, кто вы такая и откуда пришли. – Он встретился с ней взглядом. – И он, вероятно, замышляет ваше убийство.
Вивенна умолкла.
Тонк Фах положил ей на плечо руку:
– Ах, да не волнуйтесь, Вивенна. Нас-то он тоже хочет убить. По крайней мере, вы угодили в приличную компанию.

20

Впервые за несколько недель во дворце Сири остановилась перед дверью Бога-короля, не чувствуя ни тревоги, ни усталости.
Странно, но Синепалый не черкал в блокноте. Он молча наблюдал за ней с нечитаемым выражением на лице.
Сири улыбнулась себе. Дни, когда ей приходилось лежать на полу или неуклюже пытаться встать на колени при ноющей-то спине, миновали. Прошли и дни, когда она была вынуждена засыпать на мраморе, укрываясь лишь сброшенным платьем. С тех пор как на прошлой неделе Сири набралась смелости улечься на кровать, она высыпалась каждую ночь в тепле и уюте. А Бог-король ни разу до нее не дотрагивался.
Все устроилось прекрасно. Жрецы, очевидно удовлетворенные исполнением супружеских обязанностей, оставили ее в покое. Ей не приходилось ни перед кем раздеваться, и она начинала постигать социальные взаимоотношения во дворце. Она даже посетила несколько заседаний придворной ассамблеи, хотя с возвращенными не связывалась.
– Сосуд, – негромко сказал Синепалый.
Она повернулась к нему, вскинув бровь.
Эконом неловко переступил с ноги на ногу.
– Вы, значит… изыскали способ заставить короля отзываться на ваши сближения?
– И это вскрылось? – спросила она, оглянувшись на дверь. В душе же улыбнулась еще шире.
– То-то и оно, Сосуд, – сказал Синепалый, барабаня пальцами по гроссбуху. – Об этом, разумеется, известно только обитателям дворца.
«Прекрасно», – подумала Сири и посмотрела в сторону.
Синепалый выглядел недовольным.
– В чем дело? – осведомилась она. – Я вне опасности. Жрецы могут не беспокоиться о наследнике.
«По крайней мере несколько месяцев. В конце концов у них возникнут подозрения».
– Сосуд! – резко шепнул Синепалый. – Опасно было именно выполнять супружеский долг!
Она нахмурилась, когда коротышка-писец забарабанил по блокноту.
– О боги, боги, боги… – зашептал он себе.
– В чем дело? – спросила она.
– Мне нельзя говорить.
– Тогда зачем мы об этом беседуем? По правде сказать, Синепалый, вы начинаете досаждать мне. Оставляете меня в ненужном смятении, а я могу начать расспросы…
– Нет! – взвился Синепалый и сразу оглянулся, чуть сжавшись. – Сосуд, не говорите о моих страхах никому. Они поистине глупы, и незачем беспокоить людей. Просто…
– Что?
– Не надо вынашивать ему ребенка, – сказал Синепалый. – Это опасно и для вас, и для самого Бога-короля. Все… во дворце… не таково, каким кажется.
– Именно это все и твердят, – огрызнулась она. – Если это не то, чем кажется, тогда скажи, что это такое?
– Незачем, – ответил Синепалый. – И больше я об этом не заговорю. Отныне вечером самостоятельно ступайте в опочивальню – вы, наверно, уже освоились. Только сосчитайте до ста, когда женщины выведут вас из туалетной комнаты.
– Вы обязаны хоть что-нибудь объяснить! – воскликнула Сири.
– Сосуд, – подался к ней Синепалый, – пожалуйста, убавьте голос, мой вам совет. Вы не представляете, сколько фракций перемещается по дворцу. Я состою во многих, и ваше неосторожное слово может… нет, обязательно приведет к моей смерти. Поймите же. Вы в состоянии это понять?
Она заколебалась.
– Я не должен рисковать из-за вас жизнью, – сказал он. – Но в этом замысле есть нечто, с чем я не согласен. И потому предупреждаю вас: не зачинайте ребенка от Бога-короля. Если захотите узнать больше, почитайте ваши летописи. Честно говоря, я надеялся на лучшую подготовку!
И с этими словами человечек ушел.
Сири покачала головой, затем вздохнула, толкнула дверь и вошла в покои Бога-короля. Она закрыла дверь за собой, затем изучающе посмотрела на Бога-короля, который, как всегда, наблюдал за ней. Стянув платье, она осталась в белье. Подошла к кровати и села, после чего, несколько минут подождав, встала на колени и принялась со стонами раскачиваться. Иногда она вносила некоторое разнообразие, подходя к задаче творчески и меняя ритм.
Покончив с делом, она завернулась в одеяла и улеглась на подушки поразмыслить. «Синепалый мог бы выражаться еще туманнее, почему бы и нет?» – подосадовала она. То немногое, что знала маленькая Сири о политических интригах, подсказало ей, что люди в таких случаях предпочитают изъясняться завуалированно.
«Почитайте ваши летописи…»
Это предложение казалось странным. Если секреты на виду, чем же они опасны?
И все-таки, подумав, она поняла, что благодарна Синепалому. Она и правда не могла винить его за уклончивость. Он, вероятно, уже рискнул намного больше, чем следовало. Без него она бы и не узнала, что пребывает в опасности.
В своем роде он был ее единственным другом в городе – человек, похожий на нее; лицо, призванное из другой страны. Той, что ютилась в тени прекрасного, славного Халландрена. Человек, который…
Ее мысли рассеялись от странного ощущения. Она открыла глаза.
В темноте над ней кто-то нависал.
Сири, сама того не желая, изумленно вскрикнула. Спотыкаясь, Бог-король отскочил. С колотящимся сердцем Сири поерзала на кровати, натянув одеяло выше груди, – хотя он, разумеется, так часто видел ее раздетой, что прятаться было нелепо.
Бог-король стоял в своем черном одеянии и выглядел неуверенным в колеблющемся свете камина. Сири ни разу не спросила служанок, почему он носит черное. Ему бы одеться в белое, на которое он мог так эффектно воздействовать биохромой.
Сири несколько минут просидела, укутавшись в одеяла, после чего принужденно расслабилась. «Хватит быть такой дурой, – сказала она себе. – Он тебе ни разу не угрожал».
– Все хорошо, – тихо сказала она. – Вы лишь немного напугали меня.
Он посмотрел на нее. И Сири потрясенно осознала, что обратилась к нему впервые с той самой вспышки на прошлой неделе. Сейчас, когда он стоял, ей было даже лучше видно, каким… героем он выглядел. Высокий, плечистый, похожий на статую. Человек, но с более выразительными пропорциями. Осторожно, выказывая больше неуверенности, чем она ждала от Бога-короля, он вернулся к кровати. Присел на край.
Затем принялся задирать свою рубаху.
«О Остр, – подумала она в изумлении. – О бог, повелитель цветов! Вот оно! Он наконец-то идет ко мне…»
Сири задрожала. Она успела убедить себя в том, что удобно устроилась и живет в безопасности. Она не обязана проходить все по второму кругу. Только не снова!
«Я не могу это сделать! Не могу! Я…»
Бог-король выудил что-то из-под рубахи и уронил подол. Судорожно дыша, Сири сидела и медленно осознавала, что он не делает новых поползновений. Она успокоила себя, приказав шевелюре восстановить прежний цвет. Бог-король положил предмет на постель, и при свете огня стало видно, что это… книга. Сири мгновенно подумала об упомянутых Синепалым летописях, но быстро отбросила эту мысль. Судя по заголовку на корешке, перед ней лишь сборник детских сказок.
Бог-король возложил на книгу пальцы, затем аккуратно открыл на первой странице. Белый пергамент, цвет которого расщепился его биохромой, засиял радужными красками. Это не испортило текст, и Сири осторожно подалась вперед.
Затем она вскинула взгляд на Бога-короля. Его лицо казалось не таким каменным, как обычно. Он кивнул на страницу и указал на первое слово.
– Вы хотите, чтобы я это прочла? – спросила шепотом Сири, памятуя о жрецах, которые могли подслушивать.
Бог-король снова кивнул.
– Здесь написано «Детские сказки», – смущенно проговорила Сири.
Он повернул книгу и посмотрел сам. Задумчиво потер подбородок.
«Что происходит?» – озадачилась Сири. Непохоже, что он вознамерился исполнить супружеский долг. Неужели хотел, чтобы взамен она прочла ему сказку? Ей не верилось, что он просит о чем-то настолько ребяческом. Сири снова взглянула на мужа. Он развернул книгу, указывая на первое слово. Кивнул на него.
– Сказки? – спросила Сири.
Он показал на слово. Она присмотрелась, пытаясь найти тайный смысл или загадочный текст. Вздохнув, подняла глаза.
– Почему вы просто не скажете?
Он помедлил, склонив голову набок. Затем открыл рот. В умирающем свете камина Сири узрела немыслимое.
У Бога-короля Халландрена не было языка.
Только рубец. Он оказался едва заметен, когда она всмотрелась пристальнее. С ним что-то случилось, нечто ужасное, выдравшее язык начисто. Или… его вырезали нарочно? Но зачем удалять язык самому королю?
Ответ явился мгновенно.
«Биохроматический дох, – поняла она, припоминая полузабытый урок из детства. – Для пробуждения нужно отдать команду. Слова, произнесенные ясно и четко. Никакого заикания и бормотания, иначе дох не сработает».
Бог-король вдруг отвернулся, словно стыдясь. Он взял книгу, прижал к груди и собрался встать.
– Пожалуйста, нет, – придвинулась Сири. Она потянулась и тронула его за плечо.
Бог-король застыл. Она немедленно отдернула руку.
– Я не хотела выказать неуважение, – прошептала Сири. – Это не из-за вашего… рта. А потому, что я поняла, зачем это пришлось сделать.
Бог-король внимательно посмотрел на нее и медленно сел обратно. Он держался на расстоянии, чтобы они не соприкасались, а она больше не подавалась к нему. Однако он бережно, почти благоговейно, положил на постель свою книгу. Затем он вновь открыл ее на первой странице и умоляюще посмотрел на Сири.
– Вы не умеете читать? – спросила она.
Ее муж мотнул головой.
– Вот в чем секрет, – прошептала она. – Раскрыть который так боится Синепалый. Вы не король, а марионетка! Подставное лицо. Жрецы водят вокруг вас хоровод и наделили вас столь мощной биохроматической аурой, что люди валятся на колени при виде такого чуда. Однако языка вас лишили и не научили читать, чтобы вы не узнали лишнего и не могли общаться иначе.
Он сидел, отвернувшись.
– Сделали все, чтобы удерживать вас под пятой.
«Неудивительно, что Синепалый так боится. Если они сотворили подобное с собственным богом… то мы, все остальные, – ничто».
Теперь стало ясно, почему ей строго-настрого запретили заговаривать с королем и даже его целовать. Неприязнь к ней полностью объяснилась. Они беспокоились, что кто-нибудь останется наедине с Богом-королем. Кто-то, способный узнать правду.
– Бедняга, – прошептала она.
Он качнул головой, затем посмотрел ей в глаза. В нем была сила, которой Сири не ожидала от человека, изолированного от мира. Наконец он посмотрел вниз, снова указывая на слова. На первое. Первую букву, если на то пошло.
– Это буква «слэш», – улыбнулась Сири. – Если желаете, я могу научить остальным.
Духовенство беспокоилось неспроста.

21

Вашер стоял на вершине дворца Бога-короля, наблюдая за солнцем, которое спускалось за западные дождевые леса. Закат подрагивал в облаках, краски пылали, деревья окрашивались в горящие, восхитительные красные и оранжевые цвета. Затем солнце скрылось, и все великолепие померкло.
Кто-то говорил, что перед смертью биохроматическая аура человека ярко вспыхивает. Как сердце, отдающее прощальный удар; как последняя приливная волна. Вашер лицезрел такое, но не при каждой кончине. Событие было редким, во многом напоминая идеальный закат.
«Грандиозно», – отметил Ночной Хищник.
«Закат?» – уточнил Вашер.
«Да».
«Тебе он не виден», – сказал он мечу.
«Зато я чувствую, каким его видишь ты. Багряным. Как разлитая в воздухе кровь».
Вашер не ответил. Меч не умел видеть. Но благодаря мощной, искаженной биохроме он чувствовал жизнь и людей. Хищника создали, чтобы их защищать. Странно, насколько легко и быстро защита порождает разрушение. Иногда Вашер задумывался, не одно ли это и то же. Защитить цветок – истребить паразита, который им кормится. Защитить здание – в зародыше уничтожить в почве растения.
Защитить человека. Жить с хаосом, который он порождает.
Хотя было темно, жизненное чувство Вашера осталось сильным. Он слабо улавливал, как внизу растет трава, и знал, насколько она далека. Обогатившись дохами, он даже мог следить за ростом лишайника на каменных стенах дворца. Пригнувшись, одной рукой он вцепился в штанину, а другой уперся в камень здания.
– Усиль меня, – приказал он, дыша.
Нога закостенела, а из-под черного камня, что находился рядом, поползла цветовая полоска. Черная. Вашер ни разу не задумывался о подобных вещах, пока не стал пробуждающим. Кисточки на обшлаге напряглись и обхватили лодыжку. Когда он встал на колени, они обвили и ступни.
Вашер положил ладонь на плечо и коснулся другого участка мрамора, когда в мозгу сформировался образ.
– По зову стань моими пальцами и хваткой, – отдал он команду.
Рубашка дрогнула, и запястье обвили кисточки. Пять штук, как пальцев.
Это была непростая команда. Для пробуждения понадобилось намного больше дохов, чем хотелось, – оставшиеся едва держали его на втором повышении, а визуализация команды потребовала практики, чтобы стать совершенной. Пальцы-кисточки того стоили; они зарекомендовали себя весьма полезными, и он предпочитал не действовать без них ночью.
Вашер выпрямился, отметив серую царапину на гладкой черной стене дворца. Он улыбнулся, подумав о негодовании жрецов, когда ее обнаружат.
Сжимая Ночного Хищника, он опробовал крепость ног и осторожно шагнул со стены дворца. Пролетел футов десять; дворец построили из массивных каменных блоков, придав ему крутую пирамидальную форму. Вашер тяжело приземлился на соседнем блоке, и пробужденная одежда отчасти поглотила отдачу, действуя на манер наружного скелета. Он выпрямился, кивнул себе и запрыгал по оставшимся ступеням пирамиды.
Наконец он пал на мягкую траву в северной части дворца подле стены, окружавшей плато. Присел на корточки, безмолвно наблюдая.
«Крадешься, Вашер? – произнес Ночной Хищник. – Ты не мастер подкрадываться».
Вашер не ответил.
«Ты должен атаковать, – сказал Хищник. – Ты в этом деле хорош».
«А ты хочешь силушку показать», – подумал Вашер.
«Ну так да, – ответил меч. – Но ты должен признать, что прячешься плохо».
Вашер оставил слова меча без внимания. Одинокий мужчина в драной одежде, гуляющий по окрестностям с мечом, не может не вызывать подозрений, поэтому он осмотрел местность. Он выбрал ночь, на которую боги не назначили пышных торжеств, но между дворами продолжали шнырять стайки жрецов, менестрелей и слуг.
«Насколько ты уверен в этой твоей информации? – спросил Ночной Хищник. – Я, если честно, не доверяю попам».
«Он не поп», – подумал Вашер.
При свете звезд он осторожно пересек тень карниза. Связник предупредил его, чтобы держался подальше от дворцов влиятельных богов вроде Рдянки и Кремня. Но он также сказал, что для цели Вашера не годится и дворец бога меньшего – например, Даросвета или Мироглада. Взамен Вашер высмотрел дом Милосердной – возвращенной, известной своей политической активностью, но не особо влиятельной.
Этим вечером ее дворец выглядел сравнительно темным, но все равно без охраны не обойдется. У всех халландренских возвращенных было с избытком слуг. Очень скоро Вашер обнаружил пару человек, которые присматривали за нужной ему дверью. На них красовались экстравагантные наряды придворных слуг – желтых и золотых оттенков, как у хозяйки.
Мужчины не были вооружены. Кому придет в голову напасть на дом возвращенной? Они лишь следили, чтобы никто не ошивался поблизости и не тревожил сна их госпожи. Стояли начеку с фонарями, но больше для видимости, чем по надобности.
Вашер спрятал Ночного Хищника под плащ, после чего вышел из темноты, тревожно озираясь по сторонам и бормоча себе под нос. Он сгорбился, чтобы получше скрыть чересчур крупный меч.
«О, я тебя умоляю, – решительно произнес Ночной Хищник. – Косишь под сумасшедшего? Ты же умнее».
«Это сработает, – подумал Вашер. – Здесь Двор богов. Ничто не привлекает неуравновешенных больше, чем перспектива встретиться с божествами».
Заметив его, охранники подняли глаза, но удивления не выразили. Наверное, ежедневные встречи с безумцами входили в их профессиональные обязанности. Вашер видел таких субъектов в очередях с прошениями к возвращенным.
– Здрасте, – сказал один, когда Вашер подошел. – Как ты сюда попал?
Вашер подступил к ним, бормоча что-то о свидании с богиней. Второй взял его за плечо:
– Давай, приятель. Вернем тебя к воротам и поищем ночлежку, куда еще берут постояльцев.
Вашер заколебался. Доброта. Ее он по некоторым причинам не ожидал. Возникло легкое чувство вины за предстоящее.
Он резко отвел руку и дважды шевельнул большим пальцем, веля длинным нарукавным кисточкам повторять движения настоящих пальцев. Сформировал кулак. Кисточки рванулись вперед и обвились вокруг шеи первого охранника.
Тот кашлянул, изумленно и тихо выдохнув. Прежде чем успел опомниться второй охранник, Вашер выхватил Ночного Хищника и ударил стража эфесом в живот. Тот пошатнулся, и Вашер сбил его с ног. Затем сапог Вашера медленно, но уверенно опустился ему на шею. Стражник отчаянно извивался, но ноги Вашера полнились пробужденной силой.
Вашер простоял долго, а оба мужчины боролись, не будучи в силах избежать удушения. Немного позже Вашер сошел с шеи второго охранника. Затем уложил на траву первого и шевельнул большим пальцем, чтобы расслабить кисточки.
«Меня ты почти не использовал, – с обидой произнес Ночной Хищник. – Мог бы и применить. Я лучше рубашки. Я меч».
Вашер проигнорировал эти реплики и всмотрелся во тьму: не заметил ли кто?
«Серьезно, я лучше рубашки. Я бы их убил. Посмотри, они еще дышат. Тупая рубашка».
«Так и было задумано, – возразил Вашер. – Трупы причиняют больше хлопот, чем вырубленные».
«Я могу вырубать», – немедленно отозвался Ночной Хищник.
Качнув головой, Вашер нырнул в здание. Дворцы возвращенных, включая этот, обычно представляли собой множество открытых комнат с цветастыми дверными пологами. Погода в Халландрене стояла такая, что здание можно было не запирать круглый год.
Он не пошел через центральные покои и остался в боковом служебном коридоре. Если информатор Вашера не соврал, искомое хранилось в северо-восточной части дома. На ходу он развязал и снял с талии веревку.
«Пояса тоже тупые, – поведал Ночной Хищник. – Они…»
В эту секунду перед Вашером из-за угла возникла четверка слуг. Вашер поднял глаза, опешив, но не сильно удивившись.
Потрясение слуг длилось на секунду дольше его собственного. За один удар сердца Вашер швырнул веревку вперед.
– Держи вещи, – отдал он команду, простившись с большинством оставшихся дохов.
Веревка захлестнулась на руке одного слуги, хотя Вашер целился в шею. Ругнувшись, Вашер рванул человека вперед. Тот вскрикнул, когда Вашер ударил его об угол. Остальные бросились бежать.
Другой рукой Вашер выхватил Ночного Хищника.
«Да!» – возликовал меч.
Вашер не стал орудовать мечом. Он просто бросил его вперед Клинок проскользил по полу и замер перед тройкой мужчин. Один застыл как вкопанный, в ужасе глядя вниз, на меч. После неуверенно посмотрел в глаза Вашеру и потянулся к клинку.
Двое других пустились наутек, крича о вторжении.
«Проклятье!» – подумал Вашер. Он дернул за веревку, опять свалив с ног пойманного слугу. Когда тот попытался подняться, Вашер метнулся вперед и обмотал веревкой его руки и туловище. Стоявший в стороне последний слуга не обращал внимания ни на Вашера, ни на товарища. Сверкнув глазами, этот человек поднял Ночного Хищника. Он расстегнул на эфесе застежку, уже готовый извлечь клинок.
Стоило ему высвободить узкий участок лезвия, как потек темный, похожий на жидкость дым. Часть стекла на пол, остальные же щупальца выползли змейками и обвили руку, высасывая из кожи цвет.
Вашер ударил пробужденной ногой и сбил человека, понуждая бросить Ночного Хищника. Оставив первого, связанного, извиваться, он сгреб другого, с мечом, и треснул головой о стену.
Тяжело дыша, Вашер схватил Ночного Хищника, замкнул ножны и застегнул застежку. Затем вытянул руку и прикоснулся к веревке, спеленавшей ошеломленного слугу.
– Твой дох – ко мне, – произнес он, извлекши дох из веревки и оставив мужчину связанным.
«Ты не дал мне его убить», – раздраженно сказал Ночной Хищник.
«Нет, – согласился Вашер. – Трупы же, помнишь?»
«А… двое от меня удрали. Так не годится».
«Тебе не соблазнить чистых сердцем, Ночной Хищник». Не важно, сколь часто он это втолковывал, – назидание находилось за пределами понимания меча.
Вашер понесся по коридору. Пройти оставалось совсем чуть-чуть, но уже били тревогу и звали на помощь. Он не хотел сражаться с армией солдат и слуг. В неуверенности он остановился в невзрачном проходе. Рассеянно отметил, что пробуждение веревки ненароком похитило цвет плаща и сапог – единственных предметов его одежды, которые не были пробуждены.
Серая одежда сразу же выдаст, кто он такой. Но мысль об отступлении заставила его поморщиться. В досаде он стиснул зубы и ударил кулаком по стене. Предполагалось, что все пройдет намного глаже.
«Я же сказал, не умеешь подкрадываться», – напомнил Ночной Хищник.
«Заткнись», – подумал Вашер, решивший не бежать. Он вынул из поясного кошеля дохлую белку.
«Тьфу», – фыркнул Ночной Хищник.
Вашер опустился на колени, возложил на животное руку.
– Пробудись моим дохом, – приказал он, – служи моим нуждам, живи по моей команде и моему слову. Павшая веревка.
Последние слова, «павшая веревка», были кодовыми. Вашер мог выбрать любые другие, но уцепился за первое, что пришло в голову.
Из тела вытек дох и втянулся в труп мелкого грызуна. Тварь задергалась. Вернуть этот дох Вашер не мог, ибо безжизненный создавался навечно. Обескровленная, белка утратила всякую окраску, кроме серой. Пробуждающая подкормка собственного телесного цвета помогла запустить трансформацию. Белка – серая изначально, и разницу трудно заметить. Именно поэтому Вашер любил ими пользоваться.
– Павшая веревка, – сказал он существу, и на него взглянули серые глазки. Произнеся кодовые слова, Вашер мог приказывать твари во многом так же, как поступал при выполнении стандартного пробуждения.
– Шуми. Носись. Кусай людей, которые не я. Павшая веревка.
Повторение слов запечатывало воспринятое, исключая другую команду.
Белка вскочила на лапы и помчалась по коридору к открытой двери, за которой исчезли слуги. Вашер выпрямился и снова побежал, надеясь, что отвлекающий маневр подарит ему время. Действительно, чуть позже он услышал вопли, донесшиеся с порога.
Последовали шум и гам. Безжизненного трудно остановить, особенно свежеизготовленного и получившего приказ кусаться.
Вашер улыбнулся.
«Мы бы справились с ними», – сказал Ночной Хищник.
Вашер устремился в названное информатором место. Оно было отмечено трещиной в стенной доске и выглядело естественным износом постройки. Вашер присел на корточки в надежде, что осведомитель не солгал. Он поискал на полу вокруг, после чего замер, найдя потайной запор.
Распахнул дверь люка. Дворцы возвращенных только считались одноэтажными. Он улыбнулся.
«А вдруг из этого туннеля нет другого выхода?» – спросил Ночной Хищник, когда Вашер нырнул в дыру, препоручив пробужденной одежде поглотить удар от падения.
«Тогда ты, наверное, перебьешь кучу людей», – подумал Вашер. Однако добытые сведения пока не подводили его. Он подозревал, что и остальные – не хуже.
Оказалось, что жрецы Радужных тонов кое-что скрывали от всего королевства. И от своих богов.

22

Стихийник, божество бурь, взял из штатива деревянный шар и взвесил его в руке. Тот был специально изготовлен, чтобы заполнить ладонь бога, и утяжелен свинцовым сердечником. Темно-синяя поверхность была изрезана кругами.
– Двойной? – спросил Животворец. – Смелый шаг.
Стихийник присмотрелся к собравшейся позади стайке богов. Среди них был и Жаворонок, который потягивал сладкий оранжевый фруктовый напиток, чуть сдобренный чем-то спиртосодержащим. С тех пор как бог отваги позволил Лларимару вытащить себя из постели, прошло несколько дней, но он все еще не решил, что делать дальше.
– Воистину смелый, – ответил Стихийник, подбросив шар и поймав его. – Скажи-ка, Жаворонок Отважный. Тебе понравился этот бросок?
Боги усмехнулись. Играли четверо. Стихийник, как всегда, нарядился в зеленый с золотом хитон, ниспадавший с плеча, а набедренная повязка доходила до середины бедра. Облачение, скопированное с древних одежд возвращенных по полотнам прошлого многовековой давности, подчеркивало его лепную мускулатуру и божественный стан. Он встал на краю балкона, поскольку пришла его очередь бросать.
Сзади сидели трое других. Жаворонок – слева, а Животворец – бог исцеления – в центре. Правдозов, бог природы, сидел далеко справа, одетый в узорный плащ и темно-бордовый с белым мундир.
Три бога представляли собой вариации на одну тему. Если бы Жаворонок не знал их прекрасно, затруднился бы различить. Каждый был ростом почти семь футов с шарами-мускулами, которым позавидует любой смертный. Впрочем, у Животворца были каштановые волосы, у Стихийника – светлые, а у Правдозова – черные. Но у всех троих – одинаковые черты: квадратные челюсти, безукоризненные прически и врожденная идеальная грация, по которым в них узнавали возвращенных божеств. Разнообразие вносили только наряды.
Жаворонок отпил своего напитка.
– Благословить ли мне твой бросок, Стихийник? – спросил он. – Разве у нас не состязание?
– Полагаю, оно, – ответил бог, подбрасывая деревянный шар.
– Тогда с какой же стати мне тебя благословлять, если ты играешь против меня?
Стихийник лишь ухмыльнулся, затем отвел руку и метнул шар через площадку. Тот подпрыгнул, прокатился в траве и в итоге остановился. Эту часть внутреннего двора превратили в широкое спортивное поле, разделенное канатами и шестами. Жрецы и слуги бегали по краям, записывая результаты и ведя счет, чтобы богам не пришлось утруждаться самим. Тарачин – игра, в которую играли только состоятельные. Жаворонок так и не потрудился выучить правила.
Играть веселее, когда понятия не имеешь, что делаешь.
Его бросок был следующим. Встав, он выбрал из штатива тот деревянный шар, что совпадал по цвету с его напитком. Подбросил оранжевый мяч, поймал и, никуда специально не целясь, запустил в поле. Шар залетел намного дальше, чем, вероятно, был должен; Жаворонок обладал идеальным и сильным для метателя телом. Отчасти поэтому поле было так велико. Его разбили для богов, и потому, когда шла игра, им требовался балкон, чтобы играть и следить за игрой с возвышения.
Тарачин считался одной из сложнейших игр. В нем требовались сила для правильного метания шара; острый ум для понимания, куда бросать; координация для подобающей меткости и превосходное знание стратегии, чтобы правильно выбирать снаряд и господствовать на игровом поле.
– Четыреста тринадцать очков! – объявил слуга, получив отчет от трудившихся внизу писцов.
– Еще один великолепный бросок, – сказал Правдозов, заерзавший в раскладном кресле. – Как ты это делаешь? Мне бы и в голову не пришло использовать для такого броска реверсивный шар.
«Так называются оранжевые?» – подумал Жаворонок, возвращаясь на место.
– Тебе нужно просто понимать игровое поле и проникать в сознание шара, – объяснил он. – Думать и рассуждать, как он.
– Рассуждать, как шар? – переспросил Животворец, вставая. На нем были просторные одежды его цветов, синего и серебристого. Он выбрал зеленый шар и уставился на него. – Но как же деревянный шар рассуждает?
– Я полагаю, кружным путем, – беззаботно заявил Жаворонок. – И это по совпадению мой излюбленный способ. Наверное, поэтому я так хорошо играю.
Животворец нахмурился, открыл рот для ответа, но в итоге захлопнул его, сконфуженный замечанием Жаворонка. Увы, превращение в бога не улучшало умственные способности – только физические данные. Жаворонок не переживал. Для него истинный азарт тарачина никогда не зависел от места приземления шара.
Животворец выполнил бросок, потом сел.
– Я вот что скажу, Жаворонок, – улыбнулся он. – Я расцениваю это как комплимент, но твое общество утомительно.
– Да, – согласился Жаворонок, отпивая из чаши. – В этом смысле я настоящий комар. Правдозов, теперь твоя очередь?
– Вообще-то, она снова твоя, – сказал Стихийник. – С последним броском ты вышел в финал – забыл?
– Ах да, как это я запамятовал, – ответил, вставая, Жаворонок.
Он взял новый шар, бросил через плечо на зеленое поле и снова сел.
– Пятьсот семь очков, – объявил жрец.
– А теперь ты выпендриваешься, – сказал Правдозов.
Жаворонок промолчал. По его мнению, это вскрыло неисправимый изъян игры: тот, кто знал меньше, всегда играл лучше. Однако он усомнился, что остальные с ним согласятся. Все трое были крайне преданы своему виду спорта и играли еженедельно. Тарачин стал благословенной добавкой к обыденному времяпрепровождению.
Жаворонок подозревал, что его продолжают звать лишь из желания опровергнуть его непобедимость. Узнай он правила, попытался бы слить игру, чтобы больше не приглашали. Однако ему нравилось раздражать товарищей победами, хотя, разумеется, они неизменно вели себя прилично. Так или иначе, в сложившихся обстоятельствах он подозревал, что не сумеет проиграть и при желании.
Правдозов наконец поднялся для броска. Он всегда предпочитал воинственный стиль в одежде, и багряное с белым богу природы очень шли. Жаворонок подозревал в нем постоянную зависть из-за того, что ему не вменили в придворную обязанность командование безжизненными и поручили взамен надзирать за торговлей с другими королевствами.
– Я слышал, Жаворонок, что несколько дней назад ты беседовал с королевой? – спросил Правдозов, совершив бросок.
– Да, было дело, – подтвердил Жаворонок, потягивая напиток. – Должен сказать, она чрезвычайно мила.
Стихийник негромко хохотнул, очевидно усматривая в последнем замечании сарказм, и это слегка раздосадовало Жаворонка, ибо он сказал искренне.
– Весь двор гудит, – заметил Правдозов, поворачиваясь и ставя на место козырек. Затем он прислонился к балконным перилам, ожидая, когда подсчитают очки. – Идрийцы, можно сказать, нарушили договор.
– Принцесса не та, – согласился Стихийник. – Это развязывает нам руки.
– Да, но для чего? – задумчиво произнес Правдозов.
– Для атаки! – ответил Животворец в своей обычной тупой манере. Божества природы и бурь взглянули на него, покоробленные.
– Выгадать можно гораздо больше, Животворец.
– Да, – кивнул Стихийник, лениво высосав остатки вина из своей чаши. – Мои планы уже, конечно, осуществляются.
– И что же это за планы, божественный брат? – осведомился Правдозов.
Стихийник улыбнулся:
– Не стану же я портить сюрприз!
– Смотря какой, – ровно сказал Правдозов. – Не помешают ли они потребовать от идрийцев большего доступа к торговым путям? Я готов поспорить, что некоторый… нажим на новую королеву способен склонить ее к такому предложению. Говорят, она довольно наивна.
Жаворонка начало подташнивать. Он знал, как божества строили заговоры, вечно интриговали. Они играли в свои шары, но не менее важная причина для встреч на этих соревнованиях – обозначение позиции и заключение сделки.
– Невежество может быть притворным, – заметил Животворец в редкую минуту прозорливости. – Ее бы не прислали, будь она и впрямь настолько неопытна.
– Она идрийка, – пренебрежительно сказал Правдозов. – В их крупнейших городах населения меньше, чем в маленьком пригороде Т’Телира. Бьюсь об заклад, она едва ли вообще понимает, что такое политика. Они привыкли общаться с овцами, а не с людьми.
Стихийник кивнул:
– Даже если по их меркам она «подготовлена», вертеть ею здесь не составит труда. Главное, не подпустить к ней первыми остальных. Какое у тебя впечатление, Жаворонок? Она встанет перед богами на цырлы?
– Я честно не знаю, – ответил он и подал знак принести еще сока. – Вам же известно, меня не сильно интересуют политические игрища.
Стихийник и Правдозов насмешливо переглянулись. Как большинство при дворе, они считали Жаворонка безнадежным, когда речь заходила о делах практических. А «практическое» в их понимании означало возможность «получить преимущество».
– Жаворонок, – с бестактной честностью заявил Животворец, – тебе и правда не мешает побольше интересоваться политикой. Это бывает презабавно. Да знал бы ты, в какие тайны меня окунают!
– Мой милый Животворец, – ответил Жаворонок, – пожалуйста, поверь мне, когда я говорю, что не желаю знать, куда тебя окунают. Не интересны мне и твои тайны.
Животворец наморщил лоб, силясь осмыслить услышанное.
Жрецы огласили счет после заключительного броска, и боги вновь принялись обсуждать королеву. Странно, но Жаворонок все большее тревожился. Когда Животворец поднялся за шаром, Жаворонок тоже встал.
– Мои божественные братья, – объявил он, – я что-то выдохся. Не иначе хватил не того.
– Надеюсь, не с моей подачи? – осведомился Правдозов.
Дворец был его.
– Нет, я не о пище, – возразил Жаворонок. – Наверное, о других твоих сегодняшних подачах. Мне правда нужно идти.
– Но ты же ведешь! – воскликнул Правдозов. – Если сейчас уйдешь, нам придется играть заново на следующей неделе!
– Твои угрозы стекают с меня, как вода, мой божественный брат, – сказал Жаворонок, поочередно и почтительно кланяясь каждому. – Прощаюсь с вами до поры, когда вы снова притащите меня играть в эту вашу трагическую игру.
Все рассмеялись. Он не знал, порадоваться или обидеться, ибо они зачастую принимали его шутки за серьезные утверждения – и наоборот.
Он забрал своих жрецов, включая Лларимара, из комнаты, в которую переходил балкон, но говорить с ними не захотел. По-прежнему озабоченный, он пересек бело-красный дворец. Боги на балконе – скромные любители по сравнению с асами политики вроде Рдянки. Их замыслы тупы и предсказуемы.
Но даже тупые и предсказуемые бывают опасны, особенно для такой женщины, как королева, неопытной в подобных делах.
«Я ведь уже решил, что не могу ей помочь», – подумал Жаворонок, покидая дворец и выходя на природу. Справа сложная сеть канатных квадратов и контуров обозначала поле для игры в тарачин. Издалека донесся шлепок: в траву упал шар. Жаворонок пошел по упругой лужайке в другую сторону и даже не дождался, пока жрецы прикроют его балдахином от полуденного солнца.
Его тревожила мысль: что, если он попробует помочь и сделает только хуже? Но оставались сны. Война и насилие. Он снова и снова взирал на падение самого Т’Телира, разгром его родины. Он больше не мог игнорировать сны, пусть даже не считал их пророческими.
Рдянка полагала, что война важна. Или важно как минимум к ней подготовиться. Он доверял ей больше, чем прочим богам и богиням, но также был озабочен ее агрессивностью. Она явилась к нему с предложением участвовать в ее замыслах. Быть может, она поступила так, потому что знала о его большей сдержанности? Возможно, она целенаправленно искала равновесия?
Он выслушивал прошения, хотя не собирался отдавать свой дох и умирать. Истолковывал картины, хотя вообще не видел в них никаких прорицаний. Может ли он подготовиться и обезопасить власть при дворе, если не верует в значимость своих видений? Особенно если эти приготовления помогут молодой женщине, у которой, вне всяких сомнений, других союзников нет?
Лларимар предложил ему поступить наилучшим образом. Это представлялось колоссальным трудом. К несчастью, безделье начинало казаться трудом еще большим. Порой, когда во что-нибудь вляпаешься, единственный выход – остановиться и отряхнуться.
Качая головой, Жаворонок вздохнул.
– Наверное, я об этом пожалею, – пробормотал он под нос.
Затем отправился на поиски Рдянки.

* * *

Мужчина был хрупок, сущий скелет, и каждый высосанный им моллюск заставлял Вивенну кривиться по двум причинам. Во-первых, она не могла поверить, что кому-то нравится такая слизистая пища. Во-вторых, мидии были крайне редкой и дорогой разновидности.
А платила она.
Днем ресторан заполнялся до отказа – люди, как правило, перекусывали в середине дня, когда удобнее купить еду, чем вернуться за ней домой. Сама идея ресторанов продолжала казаться странной. Разве у этих мужчин не было жен или слуг, чтобы приготовить еду? Разве уютно питаться при таком скоплении народа? Место было совершенно… безликим.
По бокам от нее сидели Дент и Тонк Фах. И они, разумеется, тоже угощались мидиями. Вивенна не знала наверняка – не спрашивала, – но думала, что мидии сырые.
Сидевший напротив заморыш схомячил еще одну. Судя по виду, он не особенно наслаждался дорогой обстановкой и бесплатной кормежкой. Губы глумливо кривились, и, хотя мужчина с виду не нервничал, Сири заметила, что он не спускал глаз с ресторанной двери.
– Итак, – заговорил Дент, кладя на стол очередную пустую раковину и вытирая пальцы о скатерть – обычное дело в Т’Телире. – Ты можешь нам помочь или нет?
Человечек, звавшийся Фобом, пожал плечами:
– Ты мелешь чушь, наемник.
– Ты меня знаешь, Фоб. Когда я тебе лгал?
– Всегда, когда тебе за это платили, – фыркнул Фоб. – Мне просто ни разу не удалось тебя подловить.
Тонк Фах хохотнул, потянувшись за очередной мидией. Та выскользнула из раковины, едва он поднес ее к губам, и Вивенне пришлось полностью собраться, чтобы не блевануть от мокрого шлепка, с которым моллюск ударился о стол.
– Но ты согласен, что война приближается, – сказал Дент.
– Конечно, – кивнул Фоб. – Но она приближается уже не один десяток лет. С чего ты взял, что в этом году наконец начнется?
– Тебе плевать на такую возможность?
Фоб малость скривился и вновь принялся за мидии. Тонк Фах затеял строить из раковин башню, желая выяснить, сколько та простоит. Вивенна до поры молчала. Неучастие в переговорах не волновало ее. Она наблюдала, училась и размышляла.
Фоб был землевладельцем. Он вырубал леса, затем сдавал землю фермерам. При вырубке он часто полагался на безжизненных – работников, предоставленных ему правительством. Условие при ссуде было только одно: в случае войны и на ее время все продовольствие, произведенное в его владениях, немедленно становилось собственностью возвращенных.
Это была хорошая сделка. Во время войны правительство и так захватит его земли, а потому он ничего не терял, кроме права пожаловаться.
Он съел еще одну мидию. «Как в нем столько помещается?» – подумала Вивенна. Фоб ухитрился высосать почти вдвое больше мерзких маленьких тварей, чем Тонк Фах.
– Твой урожай не созреет, Фоб, – сказал Дент. – Ты многого лишишься в этом году, если мы окажемся правы.
– Но! – подал голос Тонк Фах, наращивая раковиной башню. – Собери урожай пораньше, продай запасы – и на голову обойдешь конкурентов.
– Тебе-то что за дело? – осведомился Фоб. – Откуда мне знать – может быть, они вас и наняли убедить меня в скорой войне?
За столом наступила тишина, и стало слышно, как трапезничают другие клиенты. Дент наконец повернулся, смотря на Вивенну, и кивнул.
Она подняла шаль – не прежнюю солидную, из Идриса, а шелковую, легкую, раздобытую Дентом. Она взглянула Фобу в глаза и сделала волосы темно-красными. При поднятой шали перемену заметили только сидевшие за столом и наблюдавшие с близкого расстояния.
Фоб обмер.
– Повтори, – сказал он.
Она превратилась в блондинку.
Фоб моргнул, мидия вывалилась из раковины и шлепнулась возле той, что уронил Тонк Фах.
– Королева?.. – потрясенно спросил Фоб.
– Нет, – ответила Вивенна. – Ее сестра.
– Что тут происходит? – осведомился Фоб.
Дент улыбнулся:
– Она здесь, чтобы организовать сопротивление возвращенным богам и еще до войны обеспечить преимущество Идриса в Т’Телире.
– Ты же не думаешь, что старый король с Высот пришлет свою дочь просто так? – сказал Тонк Фах. – Война. Вот единственное, что могло подвигнуть его на столь отчаянный шаг.
– Сестра, – проговорил Фоб, рассматривая Вивенну. – А ко двору прислали младшую. Почему?
– Королю виднее, что делать, Фоб, – заметил Дент.
Фоб принял задумчивый вид. Наконец он бросил выпавшую мидию в тарелку с ракушками и потянулся за свежей.
– Я знал, что за приездом этой девушки кроется нечто большее, чем простая случайность.
– Так ты соберешь урожай? – спросил Дент.
– Я подумаю, – ответил Фоб.
– Надеюсь, что хорошенько, – кивнул наемник.
Он также кивнул Вивенне и Тонку Фаху, и все трое оставили Фоба доедать мидии. Вивенна оплатила счет, который оказался даже больше, чем она опасалась, и они присоединились к ждавшим снаружи Парлину, Брюлики и Клоду Безжизненному. Компания двинулась прочь от ресторана, проталкиваясь сквозь толпу без труда благодаря лишь тому, что каланча-безжизненный вышагивал первым.
– Куда теперь? – спросила Вивенна.
Дент смерил ее взглядом:
– Что, ни капельки не устали?
У Вивенны болели ноги, ей хотелось спать, но она не призналась.
– Дент, мы работаем на благо моего народа. Легкая усталость – невелика цена.
Дент зыркнул на Тонка Фаха, но тучный наемник вклинился в толпу, направляясь к торговой стойке, а Парлин увязался за ним. Вивенна отметила, что Парлин, вопреки ее неодобрению, снова напялил нелепую зеленую шляпу. Что с ним такое? Да, он не блистал умом, но всегда оставался уравновешенным.
– Брюлики! – крикнул Дент. – Отведи нас в «Раймар».
Брюлики кивнула и отдала Клоду команду, которой Вивенна не расслышала. Отряд свернул через толпу в другую сторону.
– Оно слушается только ее? – спросила Вивенна.
Дент пожал плечами.
– У него есть основные указания делать то, что приказываем мы с Тонком, и у меня заготовлены кодовые слова на случай, если понадобится больший контроль.
– Кодовые слова? – нахмурилась Вивенна.
Дент взглянул на нее:
– Наша беседа приобретает довольно еретический характер. Вы уверены, что хотите продолжить?
Вивенна оставила без внимания его веселость.
– Мне по-прежнему не нравится присутствие этой твари, особенно если я не могу ее обуздать.
– Все пробуждение осуществляется через команду, принцесса, – сообщил Дент. – Вы наполняете нечто жизнью, затем командуете. Безжизненные бесценны, потому что им можно отдавать разные команды после того, как вы их создали, в отличие от обычных пробужденных предметов, которым приказывают только однажды, заранее. Вдобавок безжизненные способны запоминать цепочки сложных приказов и обычно хорошо их понимают. Я думаю, в них сохраняется толика человеческого.
Вивенна содрогнулась. Безжизненные оказались разумнее и чувствительнее, чем ей хотелось.
– Однако это означает, что управлять безжизненными может кто угодно, – заметил Дент. – Не только их создатели. Поэтому мы внушаем кодовые слова. Их два, и, не зная их, нельзя зарядить создание новыми командами.
– Какие же кодовые слова для Клода?
– Я должен спросить у Брюлики, можно ли вам сказать.
Вивенна открыла рот, готовая выразить недовольство, но передумала. Денту, судя по всему, не хотелось связываться с Брюлики и ее деятельностью. Вивенна попросту укажет на это позднее, когда они окажутся в более укромном месте. Взамен она принялась рассматривать Клода. Тот был одет просто. Серые штаны и серая рубаха плюс обесцвеченный кожаный джеркин. На поясе у него висел большой клинок. Не дуэльный меч – более грубое оружие с широким лезвием.
«Все в сером, – подумала Вивенна. – Потому что им хочется, чтобы все признавали в Клоде безжизненного?» Несмотря на слова Дента о том, что безжизненные – явление заурядное, многие люди обходили его за версту. «А в джунглях обычное дело – змеи, но это не значит, что людям приятно их видеть».
Брюлики спокойно болтала с безжизненным, хотя тот не отзывался ни словом. Он шел как заведенный, глядя перед собой, и не был похож на живого человека в устойчивом ритме своих шагов.
– Она всегда… с ним так разговаривает? – передернуло Вивенну.
– Ага, – сказал Дент.
– Это признак весьма нездоровый.
Дент слегка озадачился, хотя ничего не сказал. Чуть погодя вернулись Тонк Фах и Парлин. К неудовольствию Вивенны, у Тонка Фаха на плече сидела мартышка. Немного подрожав, она перебежала на другое плечо.
– Новая любимица? – спросила Вивенна. – А что стряслось с попугаем?
Тонк Фах выглядел виноватым, а Дент лишь покачал головой:
– Тонк не очень-то жалует зверушек.
– Попугай все равно был занудой, – сказал Тонк Фах. – Обезьяны гораздо занятнее.
Вскоре они прибыли в следующий ресторан, куда менее шикарный, чем предыдущий. Как обычно, Брюлики, Парлин и безжизненный заняли места снаружи, а Вивенна с наемниками вошли внутрь.
Встречи становились обыденным делом. За последнюю пару недель они познакомились как минимум с дюжиной. Одни были вожаками подполья, которых Дент считал способными устроить волнения. Другие – торговцами вроде Фоба. В целом Вивенну впечатлило разнообразие способов, которыми Дент собирался учинить беспорядки в Т’Телире.
Однако большинство планов требовало показа королевских локонов Вивенны. Собеседники мгновенно осознавали важность присутствия в городе королевской дочери, и ей оставалось гадать, как собирался добиться успеха Лемекс, не имевший столь убедительных доказательств.
Дент усадил их за угловой столик, и Вивенна мрачно отметила, насколько грязен был ресторан. Свет проникал лишь в узкие окна, как через щели между шторами, и рассылал по потолку лучи, но даже этого хватало, чтобы увидеть въевшуюся сажу. Невзирая на голод, она мгновенно решила, что в этом заведении не съест ничего.
– Зачем мы ходим по ресторанам? – спросила она и села, но только после того, как вытерла стул носовым платком.
– Так нас труднее выследить, – объяснил Дент. – Я продолжаю предупреждать вас, принцесса. Затея опаснее, чем кажется. Пусть примитивные застолья не сбивают вас с толку. В любом другом городе мы бы встречались в притонах, игорных салонах или в переулках. Лучше все время двигаться.
Они устроились, и Дент с Тонком Фахом заказали еду, как будто только что не прикончили второй за день завтрак. Вивенна сидела смирно, готовясь к знакомству. Божий Пир был в Халландрене своего рода священным днем, хотя по тому, что она видела, жители языческого города не имели внятного представления о «священном дне». Вместо того чтобы работать в поле или помогать нуждающимся, население закатывало пышные обеды и ужины и обжиралось, как будто боги ждали от них экстравагантности.
Не исключено, что действительно ждали. Судя по услышанному, возвращенные были распутными существами. Это побуждало их почитателей проводить свои «священные дни» в чревоугодии и праздности.
Связной прибыл раньше заказанных блюд. Он вошел с двумя личными телохранителями. На нем была красивая одежда, то есть кричащая, как любили в Т’Телире, но борода оказалась длинной и засаленной, а нескольких зубов не хватало. Он подал знак, и его охранники придвинули к столу Вивенны второй, поставили три стула. Человек сел, настороженно держась подальше от Дента и Тонка Фаха.
– Легкая паранойя? – осведомился Дент.
Мужчина вскинул руки:
– Осторожность никогда не повредит.
– Коли так, подавайте еще еды, – распорядился Тонк Фах, когда прибыло блюдо.
Это были куски чего-то… отбитого и зажаренного. Мартышка тотчас сползла по руке Тонка Фаха и прихватила несколько.
– Значит, – произнес гость, – ты и есть гадкий Дент.
– Он самый. Ты, полагаю, Миляга?
Тот кивнул.
«Из городских воров рангом пониже, – подумала Вивенна. – Ярый сторонник восстания Вахра». Об этой встрече договаривались несколько недель.
– Отлично, – сказал Дент. – Мы по ряду причин заинтересованы в том, чтобы кое-какие продуктовые подводы исчезли по пути в город.
Он изложил это предельно откровенно. Вивенна огляделась, проверяя, не слишком ли близко другие столы.
– Это ресторан Миляги, принцесса, – шепнул Тонк Фах. – Каждый второй в этом зале, скорее всего, охранник.
«Замечательно», – подумала она, раздраженная тем, что ей не сказали заранее. Она еще раз огляделась, занервничав гораздо сильнее.
– Серьезно? – спросил Миляга, когда внимание Вивенны вернулось к беседе. – Ты хочешь, чтобы товары исчезли? Караваны продовольствия?
– Да, мы просим о трудном деле, – мрачно ответил Дент. – Это не караваны, что прибывают издалека. Большинство направится в город с окрестных ферм.
Он кивнул Вивенне, и та извлекла небольшой кошелек с монетами. Вручила наемнику, и он швырнул его на соседний стол.
Телохранитель изучил содержимое.
– Это тебе за беспокойство, коли пришел, – пояснил Дент.
Вивенне сделалось дурно, когда деньги перешли из рук в руки. Казалось откровенно неправильным выделять королевские фонды на подкуп таких, как Миляга, людей. То, что она отдала, даже не было собственно взяткой – просто платой за ускорение, «смазкой», как обозвал это Дент.
– Теперь о подводах, про которые мы говорим… – продолжил Дент.
– Стоп, – оборвал его Миляга. – Давайте сначала взглянем на волосы.
Вивенна со вздохом изготовилась приподнять шаль.
– Никаких платков, – потребовал Миляга. – Никаких фокусов. Здесь все свои.
Вивенна бросила взгляд на Дента, и тот кивнул. Тогда она пару раз изменила цвет волос. Миляга, копаясь в бороде, пристально наблюдал.
– Славно, – изрек он в итоге. – Действительно здорово. Где ты ее откопал?
– Что? – нахмурился Дент.
– Женщину, в которой достаточно королевской крови для имитации принцессы.
– Она не самозванка, – ответил Дент, покуда Тонк Фах трудился над блюдом чего-то жареного.
– Да ладно, – протянул Миляга с кривой и широкой улыбкой. – Мне ты можешь сказать.
– Это правда, – вмешалась Вивенна. – Принадлежность к королевскому роду – не только кровь. Это родословная и божественное призвание Остра. У моих детей не будет королевских локонов, пока я не стану королевой Идриса. Изменять цвет волос способны лишь потенциальные наследники.
– Суеверный бред, – отозвался Миляга. Он подался вперед, игнорируя ее и сосредоточившись на Денте. – Мне наплевать на твои караваны, Дент. Я хочу выкупить у тебя девку. Почем она?
Дент не сказал ни слова.
– В городе о ней заговорят, – продолжил Миляга. – Я понимаю, чем ты занят. С личностью якобы королевского рода ты можешь расшевелить массу людей и навести немалый шухер. Не знаю, где ты ее нашел и как натаскал так здорово, но я ее хочу.
Дент медленно встал.
– Уходим, – произнес он.
Поднялись и охранники Миляги.
Дент пришел в движение.
Последовали вспышки – отраженный солнечный свет. Тела перемещались слишком быстро, чтобы потрясенный рассудок Вивенны сумел за ними уследить. Затем движение прекратилось. Миляга остался в своем кресле. Дент стоял ровно, его дуэльный клинок пронзил шею телохранителя.
У охранника был удивленный вид, меч все еще оставался в руке. Вивенна даже не заметила, когда Дент извлек свое оружие. Второй телохранитель споткнулся; кровь запятнала джеркин там, куда Дент поразительным образом ухитрился пырнуть и его.
Охранник сполз на пол, в предсмертных судорогах пиная стол Миляги.
«Повелитель цветов… – подумала Вивенна. – Так быстро!»
– Значит, ты и правда хорош, как сказывают, – изрек Миляга по-прежнему беззаботно.
По залу рассредоточились новые люди. Человек двадцать. Тонк Фах взял еще пригоршню чего-то жареного и локтем толкнул Вивенну.
– Возможно, придется встать, – прошептал он.
Дент выдернул меч из шеи телохранителя, и тот присоединился к товарищу, который, истекая кровью, умирал на полу. Не вытирая, Дент бросил клинок в ножны. Взора с Миляги он не сводил.
– О тебе говорят, – сообщил Миляга. – Толкуют, что ты явился ниоткуда дней десять назад. Набрал себе бригаду лучших – увел их у серьезных людей. Или из серьезных тюрем. Никто не знает о тебе ничего, кроме того, что ты расторопен. Иные твердят, будто нечеловечески.
Дент кивнул на дверь. Вивенна, вздрогнув, встала, затем позволила Тонку Фаху провести себя через комнату. Охранники держались за мечи, но никто не напал.
– Жаль, что мы не провернули дельце, – вздохнул Миляга. – Надеюсь, ты не забудешь меня, когда займешься чем-нибудь другим.
Дент наконец отвернулся, примкнул к Вивенне с Тонком Фахом, и все они вышли из ресторана на солнечную улицу. Парлин и Брюлики пустились вдогонку.
– Он отпускает нас? – с колотящимся сердцем спросила Вивенна.
– Он захотел взглянуть на мой клинок, – ответил Дент, оставаясь напряженным. – Что ж, бывает.
– Не считая того, что вздумал выторговать принцессу, – добавил Тонк Фах. – Одно из двух: он либо убеждается в даре Дента, либо приобретает вас.
– Но вы могли его убить! – воскликнула Вивенна.
Тонк Фах фыркнул:
– И разозлить половину городского ворья, взломщиков и убийц? Нет, Миляга знал, что мы ему ничего не сделаем.
Дент оглянулся на нее:
– Простите, что зря потратил ваше время. Я думал, он окажется полезнее.
Она нахмурилась, отметив наконец, сколь тщательно скрывал свои чувства Дент. Она всегда считала его безалаберным, как Тонка Фаха, но сейчас усмотрела еще кое-что. Выдержку. Впервые за их знакомство его самоконтроль грозил лопнуть.
– Ну что ж, вреда не причинили, – сказала она.
– Разве что недотепам, которых проткнул Дент, – уточнил Тонк Фах, радостно подкармливая свою мартышку.
– Нам нужно…
– Принцесса? – донеслось из толпы.
Дент и Тонк Фах повернулись разом. Вивенна не заметила, как вновь выскочил меч Дента. Однако на этот раз он не ударил. Человек позади не представлял особой угрозы. Он был одет в бурые обноски, лицо задубело от солнца. Он походил на фермера.
– О, принцесса! – проговорил человек, спеша вперед и не обращая внимания на мечи. – Это вы! До меня доходили слухи, но… ох, вы и правда здесь!
Дент зыркнул на Тонка Фаха, и наемник-бугай преградил рукой путь, пока пришлый тип не подобрался слишком близко к Вивенне. Она сочла бы такую предосторожность излишней, когда бы не видела, как Дент в мгновение ока убил двоих. Опасность, которую Дент поминал постоянно, медленно проникала в ее рассудок. Если у этого человека припрятано оружие и есть сколько-то мастерства, он убьет ее до того, как она осознает происходящее.
Вивенну пробрал озноб.
– Принцесса, – сказал человек, валясь на колени, – я ваш слуга.
– Пожалуйста, – ответила она, – не ставьте меня выше других.
– О, – вскинул глаза незнакомец. – Виноват. Я так давно покинул Идрис! Но это все-таки вы!
– Как вы узнали, что я здесь?
– От идрийцев в Т’Телире, – ответил тот. – Они говорят, что вы прибыли вернуть трон. Нас угнетали здесь так долго, что я принял новости за выдумки. Но это правда! Вы здесь!
Дент посмотрел сперва на нее, потом – на ресторан Миляги, который еще виднелся чуть позади. Он кивнул Тонку Фаху:
– Возьми его, обыщи, и где-нибудь в другом месте мы потолкуем.

* * *

«Другим местом» оказались развалины дома в бедняцком квартале, примерно в четверти часа ходьбы от ресторана.
Вивенна сочла трущобы Т’Телира весьма занятными – по крайней мере, для ума. Цвета пестрили даже здесь. Народ носил вылинявшую одежду. Полоски ярких тканей свисали из окон, натягивались между карнизами и даже лежали в уличных лужах. Цвета повсюду – приглушенные или грязные. Подобие карнавального шествия по помойке.
Вивенна, Брюлики, Парлин и идриец ждали перед лачугой, пока Дент и Тонк Фах проверяли, нет ли в здании незримых угроз. Вивенна в странном отчаянии обвила себя руками. Выцветшие краски в переулке казались неправильными. Мертвыми. Так падает наземь красивая птица – ее очертания сохраняются, но магия исчезает.
Загубленное красное, заляпанное желтое, испорченная зелень. В Т’Телире было принято ярко раскрашивать даже простые вещи – например, ножки стульев или складские мешки. Сколько же тратили горожане на красители и чернила? Без Слез Эдгли – живописных цветков, которые росли только в т’телирском климате, – это было бы невозможно. Халландрен выстроил экономику на выращивании особых цветов, их сборе и производстве красок.
Вивенна поморщилась от вони отходов. Теперь она острее ощущала запахи, во многом так же, как цвета. Дело было не в улучшении обоняния – сами вещи стали более пахучими. Ее передернуло. Даже сейчас, через недели после вливания дохов, ей было не по себе. Она чувствовала суету горожан и присутствие рядом Парлина, который с подозрением наблюдал за соседними переулками. Она улавливала пребывание в доме Дента и Тонка Фаха – один вроде бы обследовал подвал.
Она могла…
Она застыла. Она не могла ощутить Брюлики. Глянула в сторону – женщина-коротышка стояла там, уперев руки в бока и бормоча под нос что-то вроде «надо остаться с детками». Ее безжизненный урод маячил рядом; Вивенна не ожидала в себе способности его воспринять. Но почему же она не чувствовала Брюлики? Вивенна запаниковала, решив, что Брюлики – некое извращенное безжизненное существо. Затем, однако, нашлось простое объяснение.
У Брюлики не было доха. Она – бесцвет.
Теперь, когда Вивенна знала, что искать, это стало очевидно. Даже не будучи столь богатой дохами, Вивенна могла отмечать некоторые вещи. В глазах Брюлики слабее искрилась жизнь. Она казалась более угрюмой, менее обходительной. Похоже, она злила окружающих.
Вдобавок Брюлики никогда не замечала, что Вивенна за ней наблюдает. Какое бы чувство ни побуждало других оглянуться под пристальным взглядом, им Брюлики не обладала. Вивенна отвернулась и обнаружила, что краснеет. Рассматривать человека без доха… как будто следить за ним, когда он переодевается. Прозревать его наготу.
«Несчастная женщина, – подумала она. – Хотелось бы знать, как это произошло». Сама продала? Или отняли? Вивенне вдруг стало крайне неловко. «Почему у меня должно быть так много, а у нее – ничего?» Худшая показуха на свете.
Она почувствовала приближение Дента до того, как наемник распахнул дверь, чуть не сорвав ее с петель.
– Порядок, – доложил он. Затем присмотрелся к Вивенне. – Принцесса, вы не обязаны участвовать в происходящем, если не желаете зря терять время. Брюлики отведет вас домой. Мы допросим этого человека и сообщим вам.
Она помотала головой:
– Нет. Я хочу его выслушать.
– Я так и подумал. Правда, нам придется отменить следующую встречу. Брюлики, ты…
– Я отменю, – вмешался Парлин.
Дент, глядя на Вивенну, помолчал.
– Послушайте, мне, может быть, не все понятно в этом городе, – сказал Парлин, – но простое послание я передать могу. Я же не кретин.
– Пусть идет, – разрешила Вивенна. – Я ему доверяю.
Дент пожал плечами:
– Ладно. Иди прямо по этому переулку, пока не увидишь площадь с разбитой конной статуей; затем поверни на восток и ступай той дорогой со всеми ее поворотами. Так ты выберешься из трущоб. Встреча назначена в ресторане «Маршрут земляка», ты увидишь его на западной стороне рынка.
Парлин кивнул и снялся с места. Дент махнул Вивенне и остальным, чтобы заходили в дом. Нервный идриец, Тейм, вошел первым. Вивенна последовала за ним и с удивлением обнаружила, что изнутри здание выглядело намного прочнее, чем представлялось снаружи. Тонк Фах нашел стул и поставил его посреди комнаты.
– Присаживайся, приятель, – пригласил жестом Дент.
Тейм с затравленным видом устроился на стуле.
– Итак, – осведомился Дент, – почему ты не говоришь, откуда узнал, что сегодня принцесса собралась посетить именно тот ресторан?
У Тейма забегали глаза.
– Я случайно шел мимо и…
Тонк Фах с хрустом сжал кулаки. Вивенна посмотрела на него, вдруг заметив, что Тонк Фах выглядит более… грозным. Ленивый, тучный человек, любитель вздремнуть, исчез. Его сменил головорез с закатанными рукавами, обнаживший внушительно выпиравшие мускулы.
С Тейма градом лил пот. Сбоку в комнату вошел Клод Безжизненный. Его нечеловеческие глаза канули в тень, лицо напоминало восковую маску. Муляж человека.
– Я… был на побегушках у одного городского заправилы, – сообщил Тейм. – По мелочам. Ничего серьезного. У нас берутся за любую работу, какую поручат.
– У вас? – спросил Дент, кладя руку на эфес.
– Идрийцев.
– Дружище, я видел в городе идрийцев на хороших должностях, – сказал Дент. – Купцов. Ростовщиков.
– Везунчики, сударь, – судорожно вздохнул Тейм. – У них водятся деньги. Люди работают с любым, у кого есть деньги. Если же ты самый обыкновенный, дела обстоят иначе. Люди смотрят, как ты одет; прислушиваются к твоему акценту и нанимают других. Нас они считают ненадежными. Или занудными. Или ворьем.
– А ты такой и есть? – вставила Вивенна.
Тейм посмотрел на нее, затем вперил взор в грязный пол.
– Бывает, – сказал он. – Но не всегда. Если потребует хозяин.
– Это, дружище, все равно не объясняет, как ты пронюхал, где нас найти, – невозмутимо произнес Дент.
Вивенну покоробило подчеркнутое слово «дружище» вкупе с Тонком Фахом с одной стороны и безжизненным – с другой.
– Мой господин слишком много болтает, – сообщил Тейм. – Он знал, что происходило в том ресторане, и продал сведения паре людей. Я услышал бесплатно.
Дент посмотрел на Тонка Фаха.
– Всем известно, что она в городе, – быстро проговорил Тейм. – Слухи быстро расходятся. Это не совпадение. Дела наши плохи. Хуже, чем когда бы то ни было. Принцесса пришла к нам на помощь, да?
– Дружище, – сказал Дент. – По-моему, тебе лучше забыть об этой встрече. Я понимаю, что возникнет соблазн продать информацию. Но я обещаю тебе: если ты это сделаешь, мы узнаем. И можем…
– Достаточно, Дент, – попросила Вивенна. – Хватит пугать человека.
Наемник глянул на нее так, что Тейм подскочил.
– О, во имя Остра! – Она шагнула вперед и присела на корточки у его стула. – Тебе ничего не сделают, Тейм. Ты хорошо поступил, разыскав меня, и я доверяю тебе сохранить в тайне факт нашей встречи. Но объясни, почему бы не вернуться в Идрис, если в Т’Телире дела так плохи?
– Путешествие стоит денег, ваше высочество, – ответил тот. – Я не могу себе это позволить, как и большинство из нас.
– А много ли вас здесь?
– Да, ваше высочество.
– Я хочу встретиться с остальными, – кивнула Вивенна.
– Принцесса… – подал голос Дент, но она взглядом заставила его замолчать.
– Кое-кого я соберу, – рьяно закивал Тейм. – Обещаю. Меня знает много идрийцев.
– Хорошо, – сказала Вивенна. – Ибо я действительно пришла на помощь. Как нам связаться?
– Поспрашивайте о Рире, – ответил тот. – Это мой хозяин.
Вивенна выпрямилась и указала на дверь. Тейм выскочил, не дожидаясь подсказки. Брюлики, которая охраняла вход, нехотя отступила в сторону и дала ему смыться.
В комнате с минуту было тихо.
– Брюлики, – позвал Дент, – ступай за ним.
Та кивнула и была такова.
Вивенна оглянулась на двоих наемников, ожидая застать их в ярости.
– Уф, зачем так быстро отпустили? – угрюмо спросил Тонк Фах, садясь на пол.
Все его устрашающие маневры сошли на нет – испарились быстрее, чем вода на солнцепеке.
– Ну, вы добились своего, – сказал Дент. – Теперь он до ночи не улыбнется.
– Я больше никогда не буду злодеем, – заявил Тонк Фах, валясь на спину и вперивая взгляд в потолок.
Мартышка подскочила и уселась на его объемистое пузо.
– Переживете, – закатила глаза Вивенна. – И все же, почему вы так на него насели?
Дент пожал плечами:
– Знаете, что мне меньше всего нравится в наемничестве?
– Подозреваю, именно то, что вы собрались сообщить, – ответила Вивенна, сложив на груди руки.
– Тебя постоянно хотят надуть, – сказал он, садясь на пол возле Тонка Фаха. – Люди считают, что раз ты наемный мордоворот, то круглый болван.
Он выдержал паузу, словно ожидая обычного контрдовода от Тонка Фаха, но амбал-наемник лишь таращился в потолок.
– Гада всегда изображал Арсталь, – сказал он в конце концов.
Дент со вздохом наградил Вивенну взглядом из разряда «это все вы натворили».
– Так или иначе, – продолжил он, – я не мог быть уверен, что наш приятель не сорняк, подсаженный Милягой. Он мог прикинуться верным, проникнуть сквозь нашу оборону и ударить в спину. Лучше подстраховаться.
Вивенна села на стул, и ее подмывало сказать, что Дент делает из мухи слона, но… что ж, она только что видела, как он убил двоих, защищая ее. «Я им плачу, – подумала принцесса. – Наверно, пусть делают свое дело».
– Тонк Фах, – позвала она, – сыграете гада в следующий раз.
Он поднял глаза:
– Обещаете?
– Да.
– А можно во время допроса орать?
– Конечно, – заверила она.
– Рычать на него я могу? – спросил он.
– Пожалуй.
– Пальцы ломать?
Вивенна нахмурилась:
– Нет!
– Даже не сильно важные? – не унимался Тонк Фах. – Я имею в виду, что у людей их целых пять. Мизинцы так вообще ни к чему.
Вивенна помедлила, и Тонка Фаха с Дентом разобрал смех.
– О, честно, – заявила она, отворачиваясь. – Мне не понять, когда вы переходите от серьезного к нелепому.
– Потому и смешно, – объяснил Тонк Фах, продолжая посмеиваться.
– Значит, уходим? – спросила Вивенна, вставая.
– Не, – возразил Дент. – Давайте чуток подождем. Я все еще не уверен, что нас не ищет Миляга. Лучше на несколько часов затаиться.
Она нахмурилась, глянув на Дента. Поразительно, но Тонк Фах уже тихо похрапывал.
– Мне померещилось или вы сказали, что Миляга нас отпустит? – напомнила Вивенна. – Что он нас просто испытывал – хотел увидеть, насколько вы хороши.
– Скорее всего, это так, – ответил Дент. – Но мне случалось ошибаться, и об этом известно многим. Он мог отпустить нас, поскольку боялся моего меча, который оказался слишком близко к нему. Но может и передумать. Мы выждем несколько часов, затем вернемся и справимся у моих дозорных, не шнырял ли кто вокруг дома.
– Дозорных? – переспросила Вивенна. – У вас есть люди, которые наблюдают за нашим домом?
– Конечно. Городская ребятня работает за гроши. Овчинка стоит выделки, даже если речь не идет о защите принцессы из враждебного королевства.
Сложив руки, она поднялась. Сидеть ей не нравилось, и она принялась расхаживать.
– Я бы не сильно переживал из-за Миляги, – произнес Дент, усаживаясь обратно, закрывая глаза и прислоняясь к стене. – Это лишь предосторожность.
Вивенна покачала головой:
– Смысл в этом есть, Дент, если ему захочется отомстить. Вы убили двух его человек.
– Порой мужчины в этом городе, принцесса, тоже ценятся невысоко.
– Вы говорите, он вас испытывал, – сказала Вивенна. – Но зачем? Подтолкнуть к действию, чтобы позволить уйти?
– Проверить, насколько я опасен, – ответил Дент, поводя плечами и не размыкая век. – Или, что вероятнее, выяснить, стою ли я тех денег, которых обычно требую. Опять же, я бы не стал чересчур волноваться.
Она вздохнула и подошла к окну – понаблюдать за улицей.
– Вам лучше отойти от окна, – посоветовал Дент. – На всякий случай.
«Сначала он просит не волноваться, а потом не велит высовываться», – досадливо подумала принцесса и направилась в заднюю часть комнаты к двери, которая вела в подвал.
– Я бы и этого не делал, – заметил Дент. – Несколько ступенек сломано. Да и взглянуть особо не на что. Грязный пол. Грязные стены. Грязный потолок.
Снова вздохнув, Вивенна отвернулась от двери.
– Что с вами? – поинтересовался он, не открывая глаз. – Обычно вы так не нервничаете.
– Не знаю, – ответила она. – Мне тревожно сидеть взаперти в таком месте.
– Я-то думал, принцесс приучают к терпению, – заметил Дент.
«Он прав, – поняла Вивенна. – Нечто подобное я сказала бы Сири. Что со мною творится в последние дни?» Она заставила себя сесть на стул, сложила руки на коленях и убедилась во власти над волосами, которые затеяли бунтовать и посветлели до каштановых.
– Расскажите мне, пожалуйста, об этом месте, – попросила она, стараясь говорить терпеливо. – Почему вы выбрали это здание?
Дент приподнял веко.
– Мы его сняли, – сказал он в итоге. – Милое дело – иметь надежные дома по всему городу. Поскольку мы пользуемся ими не очень часто, находим самые дешевые.
«Я заметила», – подумала Вивенна, но промолчала, осознавая, насколько неуклюже пыталась завести разговор. Она сидела молча, смотря себе на руки и пытаясь уразуметь, что же довело ее до грани.
Дело не только в борьбе. Правду сказать, ее беспокоило время, проводимое в Т’Телире. Отец должен был получить ее письмо две недели назад и узнать, что в Халландрене оказались сразу две его дочери. Ей оставалось надеяться на логику письма, которая вкупе с угрозами удержит его от глупости.
Она обрадовалась, когда Дент решил бросить дом Лемекса. Пошли отец агентов ее спасать, те, разумеется, сразу бы принялись искать Лемекса – как и она сама. Однако по малодушию она сожалела о такой предусмотрительности Дента. Если бы они по сей день жили у Лемекса, ее бы уже нашли. И была бы она на обратном пути в Идрис.
Как решительно она действовала! И в самом деле, порой Вивенна становилась предельно решительной. Например, в минуты, когда она думала о Сири и тяготах королевства. Но королевские мысли возникали довольно редко. Во всех прочих случаях она задавалась вопросами.
Чем она занималась? Она ничего не знала ни о маневрах, ни о военном деле вообще. За всем, что она якобы «делала» ради спасения Идриса, стоял Дент. Изначальные подозрения Вивенны подтвердились. Ее подготовка и познания мало что значили. Она понятия не имела, как спасать Сири. Она не знала, как поступить с поглощенными дохами. Говоря откровенно, Вивенна даже не ведала, охота ли ей оставаться в этом безумном, перенаселенном, размалеванном городе.
Выражаясь короче, от нее не было толку. Плюс еще одно, главное, к чему ее никогда не готовили.
– Вы правда хотите встречаться с идрийцами? – спросил Дент.
Вивенна подняла глаза. Близился вечер, снаружи смеркалось.
«Хочу ли я? – задумалась она. – Будь у отца в этом городе агенты, они могли бы там оказаться. Но если я в силах чем-то помочь этим людям…»
– Желательно, – ответила она.
Наемник промолчал.
– Вам это не по душе, – заметила она.
Он помотал головой.
– Это будет трудно устроить и сохранить в тайне, а вас – защитить. Те встречи, что у нас состоялись, проходили под надзором. При общении с простым народом это будет невозможно.
Она спокойно кивнула.
– Я все равно хочу это сделать, Дент. Я обязана хоть что-нибудь предпринять. Сделать что-то полезное. Демонстрации помогают, но мне нужно больше. Если приближается война, мы обязаны подготовить этих людей. Оказать им какую-то помощь.
Она вскинула голову, глядя на окна. Клод Безжизненный стоял в углу там, где его оставила Брюлики. Вивенну передернуло, она отвернулась.
– Я хочу помочь сестре, – сказала она. – И послужить моему народу. Но меня не покидает чувство, что я немногое совершаю для Идриса, оставаясь в городе.
– Это лучше, чем из него уехать, – возразил Дент.
– Почему?
– Потому что тогда мне никто не заплатит.
Она закатила глаза.
– Это не шутка, – заметил Дент. – Мне очень нравится, когда платят. Но есть и бо́льшие основания остаться.
– Например?
Он пожал плечами:
– Зависит от обстоятельств. Послушайте, принцесса, я не великий советчик. Я наемник. Вы платите мне, показываете цель, и я отправляюсь резать. Но мне сдается, что если вы поразмыслите, то поймете: бегство в Идрис – наименее полезный поступок. Там вам останется сидеть сиднем и вышивать салфеточки. У вашего отца есть другие наследники. Здесь же от вас, может быть, не так много толку, но там вы не нужны совершенно.
Он умолк, потянулся и чуть плотнее прижался к стене. «Порой он слишком суров для бесед», – сочла Вивенна, встряхнув головой. Тем не менее он утешил ее. С улыбкой она отвернулась и обнаружила, что Клод стоит аккурат у ее стула.
Она завопила, попятилась и чуть не упала. Дент уже был на ногах с мечом наголо, а Тонк Фах – неподалеку позади.
Вивенна, путаясь в юбках, неуклюже поднялась и приложила руку к груди, унимая сердцебиение. Безжизненный стоял и смотрел на нее.
– Он иногда так делает. – Смешок Дента показался Вивенне натянутым. – Просто подходит к людям.
– Как будто интересуется ими, – Тонк Фах.
– Они не могут интересоваться, – сказал Дент. – У них вообще нет эмоций. Клод. Вернись в свой угол.
Безжизненный развернулся и зашагал.
– Нет, – возразила Вивенна, дрожа. – Посадите его в подвал.
– Но лестница… – начал Дент.
– Живо! – гаркнула Вивенна, краснея кончиками волос.
– Клод, в подвал, – вздохнул Дент.
Безжизненный вновь повернулся и пошел к задней двери. Он принялся спускаться по ступеням, и Вивенна услышала, как одна слегка треснула, но, судя по звукам шагов, существо благополучно справилось. Вивенна снова села, восстанавливая дыхание.
– Соболезную, – сказал Дент.
– Я его не чувствую, – ответила она. – Это выбивает из колеи. Я забываю, что он здесь, и не замечаю, когда он приближается.
– Понимаю, – кивнул Дент.
– И Брюлики, – добавила она, посмотрев на него. – Она бесцвет.
– Ну да, – согласился Дент, снова усаживаясь. – Она такая с детства. Родители продали ее дох одному богу.
– Им, чтобы выжить, нужно по доху в неделю, – пояснил Тонк Фах.
– Ужас какой, – сказала Вивенна. «Мне и правда надо быть с ней поласковее».
– Не так это плохо на самом деле, – признался Дент. – Я и сам был без доха.
– Вы?
Он кивнул:
– Остаться без денег случается каждому. Дох хорош тем, что им всегда можно откупиться.
– Кто-то же всегда продаст новый, – сказал Тонк Фах.
Вивенна покачала головой, дрожа.
– Но ведь какое-то время без него приходится жить. Не имея души.
Дент рассмеялся, и на сей раз совершенно искренне.
– О, принцесса, это лишь суеверие. Без доха вы не настолько уж изменитесь.
– Доброты становится меньше, а раздражения больше, – возразила она. – Как у…
– Брюлики? – весело докончил Дент. – Не, она все равно была бы такой. Я в этом уверен. Так или иначе, продав дох, я не почувствовал большой разницы. Нужно очень пристально присмотреться, чтобы вообще заметить нехватку чего-то.
Вивенна отвернулась. Она и не рассчитывала на его понимание. Назвать ее убеждения суеверием было легко, но те же слова она могла запросто обратить против Дента. Люди видели то, что хотели увидеть. Его вера в себя прежнего, без доха, – лишь простенький способ оправдать продажу, а после – покупку другого доха у невинного человека. Да и зачем же его выкупать, если и так хорошо?
Беседа сошла на нет и не возобновилась, пока не вернулась Брюлики. Она вошла, и Вивенна снова едва ее заметила. «Я начинаю слишком полагаться на это жизненное чувство», – подумала она раздраженно, вставая, когда Брюлики кивнула Денту.
– Он тот, кем назвался, – доложила Брюлики. – Я поспрашивала, и трое людей, кому я типа доверяю, подтвердили.
– Коли так – ладно, – ответил Дент, потянулся и встал. Пинком разбудил Тонка Фаха. – Возвращаемся в дом. Осторожно.

23

Жаворонок нашел Рдянку на травянистом участке внутреннего двора за ее дворцом. Она наслаждалась мастерством известного городского садовника.
Жаворонок пошел по траве; свита несла над ним зонт и всячески старалась угодить. Он миновал сотни вазонов, горшков и ваз, наполненных разнообразной растительностью, и все это было выстроено в виде симметричных узоров в сочетании с ровными рядами.
Недолговечные цветники. Боги – слишком божественны, чтобы выходить со двора в городские сады, а потому сады перенесли к ним. Для столь неслыханного предприятия понадобились десятки рабочих и подвод, заполненных растениями. Но ничто в глазах богов не выглядело достаточно хорошим.
Конечно, кроме свободы.
Рдянка любовалась очередной вазой, доставленной как образец. Она заметила приближение Жаворонка. Движение его биохромы под полуденным солнцем раззадоривало цветы. Рдянка оделась на диво скромно. Безрукавное платье казалось сшитым из одного-единственного отреза зеленого шелка, но прикрывало важнейшие части тела и некоторые второстепенные.
– Жаворонок, дорогуша, – улыбнулась она. – Посещаешь даму на дому? Какая чарующая прямота. Ладно, хватит коротких бесед. Идем-ка расслабимся в спальне.
Он улыбнулся и помахал листком бумаги, когда подошел вплотную.
Богиня помедлила, потом взяла письмо. Одну сторону покрывали разноцветные точки – ремесленный шрифт.
– Что это? – спросила Рдянка.
– Я понял, что знаю, как начнется наш разговор, – сказал он, – и вот избавил нас от необходимости его заводить. Я написал это заранее.
Рдянка вскинула бровь, затем прочла.
«Для начала Рдянка изрекает нечто умеренно соблазнительное».
– Умеренно? Я пригласила тебя в спальню. Я бы назвала это вопиющим.
– Я тебя недооценил, – повинился Жаворонок. – Прошу, продолжай.
«Тогда Жаворонок произносит нечто, уводящее ее в сторону, – прочла Рдянка. – Это настолько очаровательно и тонко, что она поражается его уму и несколько минут не в силах вымолвить ни слова…»
– О, честно, Жаворонок, я должна это читать?
– Это шедевр, – ответил он. – Лучшее, что я создал. Пожалуйста, следующая часть важна.
Она вздохнула.
«Рдянка говорит что-то о политике, и это отчаянно скучно, но она возмещает ущерб колыханием грудей. После этого Жаворонок извиняется за отчужденность в последнее время. Он объясняет, что должен был закончить кое-какие дела».
Рдянка помедлила, изучая его.
– Означает ли это, что ты наконец готов разделить мои планы?
Он кивнул. В сторонке бригада садовников собрала цветы и оформила их в виде волн, создав вокруг Рдянки и Жаворонка образы маленьких деревьев, цветущих в объемистых кадках. Живой калейдоскоп с двумя возвращенными богами посередине.
– Я не думаю, что королева участвует в заговоре о захвате престола, – сказал Жаворонок. – Я в этом убежден, хотя проговорил с ней совсем недолго.
– Тогда зачем примыкать ко мне?
Он молча постоял, любуясь цветами.
– Потому что, – ответил он, – я собираюсь позаботиться, чтобы ты не раздавила ее. Или нас всех.
– Мой милый Жаворонок, – сказала Рдянка, поджимая ярко-красные губы. – Клянусь, я безобидна.
Он выгнул бровь:
– Сомневаюсь.
– Ладно-ладно, – сдала она обороты. – Никогда не указывай, если дама чуток приврет. В любом случае я рада, что ты пришел. Нам предстоит работа.
– Работа? Это звучит, как… работа.
– Конечно, дорогуша, – сказала она, трогаясь с места.
Садовники тотчас ринулись отодвигать деревца и расчищать дорогу. Главный садовник лично руководил расстановкой нарождавшейся композиции, как дирижер ботанического оркестра.
Жаворонок прибавил шаг и догнал богиню.
– Работа, – повторил он. – Тебе известна моя философия относительно этого слова?
– У меня почему-то возникло смутное впечатление, что ты его не одобряешь, – ответила Рдянка.
– О, я бы так не сказал. Работа, моя милая Рдянка, есть слабое удобрение.
– Пахнет?
Он улыбнулся.
– Нет, удобряет порядок вещей, который мне нравится. Только вляпаться неохота.
– Это прискорбно, – заметила Рдянка. – Ты же только что согласился.
– Да вроде учуял что-то, – вздохнул он.
– Не будь занудой, – сказала она, улыбнувшись рабочим, которые обставляли дорожку вазами. – Это становится смешно. – С искрой в глазах она повернулась к нему. – Прошлой ночью напали на Милосердную.

* * *

– О, дорогая Рдянка! Случилась настоящая трагедия!
Жаворонок поднял бровь. Милосердная была пышной и чувственной женщиной, создававшей поразительный контраст с Рдянкой. Разумеется, обе были идеальными образчиками женской красоты. Рдянка – стройна, хотя и грудаста, а Милосердная представляла собой аппетитную, пышную – и тоже грудастую – особь. Милосердная возлежала на мягкой кушетке, и несколько слуг обмахивали ее пальмовыми листьями.
У нее отсутствовало тонкое чувство стиля, которым обладала Рдянка. Способность выбрать яркий наряд, не доводя его до крикливого – настоящее искусство. Жаворонок и сам этого не умел, но располагал толковыми слугами. Милосердная, очевидно, даже не знала о существовании такого навыка.
«Впрочем, – подумал Жаворонок, – оранжевый и золотой не самые простые цвета для достойного гардероба».
– Милосердная, милочка, – участливо произнесла Рдянка. Слуга проворно подставил мягкий стул, едва она опустилась у локтя Милосердной. – Воображаю твои чувства!
– Неужели? – усомнилась та. – Разве тебе по силам? Это ужасно. Какой-то… какой-то нечестивец проник в мой дворец, пристал к моим слугам! В личную обитель богини! Что за безумие?
– Действительно, наверняка сумасшедший, – проворковала Рдянка.
Жаворонок стоял рядом и сочувственно улыбался, сцепив за спиной руки. Внутренний двор и шатер продувались прохладным дневным ветерком. Несколько садовников Рдянки принесли цветы и деревья, которыми окружили шатер, наполнив воздух ароматической смесью.
– В голове не укладывается, – сказала Милосердная. – Привратники должны предотвращать подобные вещи! Зачем нам стены, если можно запросто войти и разгромить наши дома? Я больше не чувствую себя в безопасности.
– Я уверена, что в дальнейшем охрана будет действовать прилежнее, – отозвалась Рдянка.
Жаворонок мрачно взирал на дворец Милосердной, где слуги жужжали, как пчелы вокруг разоренного улья.
– Как по-вашему, чего хотел злоумышленник? – спросил он больше у себя самого. – Возможно, он явился за произведениями искусства? Но куда проще ограбить купцов.
– Мы, может, и не знаем, чего добиваются недруги, – пропела Рдянка, – но нам, по крайней мере, кое-что известно о них.
– Да ну? – вскинулась Милосердная.
– Да, милочка, – подтвердила Рдянка. – В дом богини посмеет ворваться лишь тот, кто не уважает ни традиции, ни собственность, ни веру. Кто-то низкий. Наглый. Неверующий…
– Идриец? – догадалась Милосердная.
– Ты никогда не задумывалась, милочка, почему они прислали Богу-королю младшую дочь, а не старшую?
– Так и сделали? – нахмурилась Милосердная.
– Да, дорогая.
– Но это же довольно подозрительно?
– Милосердная, при Дворе богов что-то происходит, – доверительно склонилась к ней Рдянка. – Возможно, для Короны настали опасные времена.
– Рдянка, – вмешался Жаворонок, – можно тебя на одно словечко?
Она окинула его раздраженным взглядом. Он и ухом не повел, и она вздохнула. Погладив Милосердную по руке, Рдянка вышла с ним из шатра, жрецы и слуги потянулись следом.
– Что ты делаешь? – осведомился Жаворонок, как только они отошли настолько, чтобы Милосердная их не слышала.
– Вербую. – Рдянка сверкнула глазами. – Нам понадобятся ее команды для безжизненных.
– Я еще не вполне убежден, что они пригодятся, – сказал Жаворонок. – Война, глядишь, не понадобится.
– Я же сказала, нужно действовать осторожно. Это лишь подготовка.
– Хорошо, – согласился он, найдя довод разумным. – Но мы не знаем, что во дворец Милосердной вломился именно идриец. Почему ты на этом настаиваешь?
– А ты считаешь это совпадением? Кто-то прокрадывается к нам во дворец как раз сейчас, когда война у порога?
– Да, это совпадение.
– А злоумышленник совершенно случайно подался к одной из четверых возвращенных, кому известны кодовые слова для безжизненных? Если бы я собралась воевать с Халландреном, то первым же делом постаралась выяснить, что это за приказы. Проверить, не записаны ли они где, а то и убить владельцев-богов.
Жаворонок оглянулся на дворец. В словах Рдянки имелся определенный резон, но их было мало. Ему внезапно дико захотелось глубже вникнуть в случившееся. Однако это напоминало работу. Он воистину не мог позволить себе исключения и изменить привычкам, тем паче без долгого предварительного нытья. Намечался плохой прецедент. Поэтому он только кивнул, и Рдянка увлекла его обратно в шатер.
– Дорогая, – сказала Рдянка, быстро садясь подле Милосердной и выглядя чуть более встревоженной. Она подалась ближе. – Мы все обсудили и решили тебе довериться.
Милосердная села.
– Довериться – мне? В чем?
– В знании, – шепнула Рдянка. – Некоторые из нас боятся, что идрийцы недовольны своими горами и настроены прибрать заодно и низины.
– Но кровь породнит нас, – возразила Милосердная. – На трон воссядет халандренский Бог-король с королевской кровью в жилах.
– Ой ли? – усомнилась Рдянка. – А не случится ли так, что это будет идрийский король с халландренской кровью?
Милосердная задумалась. Затем, как ни странно, посмотрела на Жаворонка.
– Ты в это веришь?
Зачем на него глядели? Он делал все, чтобы казаться шутом гороховым, но люди все равно вели себя так, словно он был нравственным авторитетом.
– Я думаю, что кое-какая… подготовка уместна, – ответил он. – Хотя, конечно, то же самое можно сказать и про обед.
Рдянка наградила его недовольным взглядом, но вновь стала ласковой, когда повернулась к Милосердной.
– Мы понимаем, что день выдался трудный, – сказала она. – Но будь добра, обдумай наше предложение. Нам бы хотелось совместно принимать меры предосторожности.
– Что за меры предосторожности? – спросила Милосердная.
– Элементарные, – быстро сказала Рдянка. – Думать, обсуждать, строить планы. В итоге, если мы сочтем улики достаточными, поделимся ими с Богом-королем.
Похоже, это успокоило Милосердную. Она кивнула.
– Да, я понимаю. Подготовка. Это будет мудро.
– Тогда отдыхай, дорогая, – сказала Рдянка, вставая и выводя Жаворонка из шатра.
Они неспешно пересекли безукоризненно ухоженную лужайку, направляясь обратно к личному дворцу Рдянки. Жаворонок, правда, шел неохотно. Что-то во встрече не давало ему покоя.
– Она лапочка, – улыбнулась Рдянка.
– Ты говоришь это лишь потому, что ею легко манипулировать.
– Конечно, – кивнула та. – Я положительно люблю людей, которые поступают правильно. То есть по-моему.
– По крайней мере, ты откровенна, – признал Жаворонок.
– Тебе, дорогой, я открыта, как книга.
Он фыркнул:
– Может, из тех, что еще не перевели на халландренский язык.
– Ты не читал меня всерьез, – улыбнулась она. – Правда, я вынуждена признать, кое-что в Милосердной отчаянно раздражает.
– И что же это?
– Ее войска, – ответила Рдянка, скрещивая руки. – С какой такой стати она, богиня доброты, наделяется правом командовать десятком тысяч безжизненных? Ужасная ошибка. Особенно притом, что у меня вообще нет войск.
– Рдянка, – ответил он весело, – ты же богиня честности, общения и межличностных отношений. Зачем поручать тебе командование армиями?
– С ними связаны многие межличностные отношения, – заметила она. – В конце концов, как называется, когда один разит другого мечом? Это межличностное дело.
– Безусловно, – согласился Жаворонок, вновь оглянувшись на шатер Милосердной.
– Итак, – продолжила Рдянка, – я думаю, ты оценишь мои доводы, поскольку отношения фактически – война. Как ясно по отношениям нашим, дорогой Жаворонок. Мы… – Она умолкла, затем ткнула его в плечо. – Жаворонок? Удели мне внимание!
– Да, слушаю?
Она недовольно передернула плечами:
– Я вынуждена отметить, что твое добродушие нынче выключено. Наверно, мне придется найти другого партнера для игр.
– Гм, да, – ответил он, не сводя глаз с дворца. – Трагедия. Давай-ка поговорим о вторжении к Милосердной. Это был одиночка?
– Предположительно. Не имеет значения.
– Кто-нибудь пострадал?
– Пара слуг, – отмахнулась Рдянка. – Одного, по-моему, нашли мертвым. Тебе следует уделять внимание мне, а не этому…
Жаворонок застыл.
– Кого-то убили?!
– Так говорят, – пожала плечами она.
Он развернулся:
– Я хочу вернуться и еще с ней немного потолковать.
– Прекрасно! – выпалила Рдянка. – Но только без меня. Я буду любоваться садами.
– Ладно, – согласился Жаворонок, уже уходя. – Побеседуем позже.
Рдянка негодующе выдохнула и, уперев руки в бока, проводила его взглядом. Однако Жаворонку не было дела до ее возмущения, он больше сосредоточился…
На чем? Итак, пострадали слуги. Уголовщина не его дело. И все же он прямиком направился к шатру Милосердной, как всегда сопровождаемый жрецами и слугами.
Та по-прежнему полулежала на кушетке.
– Жаворонок? – нахмурилась она.
– Я только что узнал, что твоего слугу при нападении убили.
– Ах да, – сказала она. – Бедняга. Какое ужасное происшествие. Я уверена, он обретет блаженство на небесах.
– Забавно, что там это ищут в последнюю очередь, – заметил Жаворонок. – Расскажи, как произошло убийство?
– На самом деле все очень странно, – ответила Милосердная. – Двоих привратников оглушили. Злоумышленника обнаружила четверка моих слуг, которые шли по служебному коридору. Он схватился с ними, сшиб одного, убил другого, а двое убежали.
– Как убили этого человека?
Милосердная вздохнула.
– Не знаю, честно говоря, – махнула она рукой. – Тебя может просветить мое духовенство. Боюсь, я была слишком потрясена, чтобы вникать в детали.
– То есть ничего страшного, если я с ними поговорю?
– Ну, если должен. Я же расписала, в каких я расстроенных чувствах? Впору решить, что ты надумал меня утешить.
– Моя дорогая Милосердная, – сказал он, – если ты хоть немного меня знаешь, то поймешь, что оставить тебя в одиночестве намного лучше утешения, которое я могу предложить.
Она подняла глаза, надулась.
– Шутка, милая, – успокоил ее Жаворонок. – Хохмач из меня, увы, никудышный. Шныра, ты идешь?
Лларимар, как обычно стоявший среди жрецов, посмотрел на него:
– Ваша милость?
– Незачем еще больше расстраивать остальных, – сказал Жаворонок. – Я думаю, нас двоих хватит для этого упражнения.
– Как прикажет ваша милость, – сказал Лларимар.
Слуги Жаворонка в очередной раз оказались разлученными со своим богом. Они неуверенно собрались на траве, ни дать ни взять стайка брошенных родителями детей.
– В чем дело, ваша милость? – негромко осведомился Лларимар, когда они направились к дворцу.
– Честное слово, понятия не имею, – сказал Жаворонок. – Но я чувствую, что здесь творится нечто странное. Вторжение. Гибель того человека. Что-то не так.
Лларимар посмотрел на него с недоверием.
– Что такое? – спросил бог.
– Ничего, ваша милость, – наконец ответил Лларимар. – Разве что совершенно не похоже на вас.
– Знаю, – бросил Жаворонок, тем не менее уверенный в своем решении. – Мне искренне непонятно, что меня подтолкнуло. Наверное, любопытство.
– Любопытство, которое перевешивает желание уклоняться от… всякой деятельности?
Жаворонок пожал плечами. Во дворец он вошел, исполненный энергии и сил. Его обычная сонливость исчезла, он дрожал от возбуждения. Это было почти знакомо. В служебном коридоре он наткнулся на компанию болтавших жрецов. Жаворонок устремился к ним, и они, повернувшись, изумились.
– А, да будет вам, – сказал Жаворонок. – Полагаю, вы подробнее расскажете мне об этом вторжении.
– Ваша милость, – произнес один, и остальные трое склонили головы. – Уверяю вас, мы все поставили под контроль. Ни вам, ни вашим людям ничто не грозит.
– Да-да, – кивнул Жаворонок, изучая коридор. – Значит, это здесь человека убили?
Те переглянулись.
– Вон там, – нехотя ответил один, указав на угол.
– Великолепно. Сопроводите меня, будьте любезны.
Жаворонок дошел до искомого участка. Группа рабочих снимала половицы – вероятно, для замены. Запятнанной кровью древесине, как бы ее ни отчистили, не было места в доме богини.
– Гм, – произнес Жаворонок. – Отвратное зрелище. Как это произошло?
– Мы точно не знаем, ваша милость, – ответил один жрец. – Злодей оглушил людей, которые охраняли дверь, но в остальном не причинил им вреда.
– Да, Милосердная об этом обмолвилась, – сказал Жаворонок. – Но затем он сразился с четверкой слуг?
– «Сразился» – не совсем то слово, – вздохнул жрец.
Хотя Жаворонок не их бог, он все же богом оставался. Они были повязаны клятвой отвечать на его вопросы.
– Одного он опутал пробужденной веревкой, – продолжил жрец. – Потом другой встал сзади, чтобы задержать злоумышленника, а еще двое побежали за подмогой. Негодяй быстро сбил оставшегося с ног и лишил сознания. В тот миг связанный был еще жив. – Жрец взглянул на коллег. – Когда помощь наконец подоспела – ее задержало безжизненное животное, которое безобразничало, – второго обнаружили так и лежащим без чувств. Первый же, по-прежнему связанный, был мертв. Ему пронзили сердце дуэльным клинком.
Жаворонок кивнул, опускаясь на колени у сломанных досок. Трудившиеся там рабочие склонили головы и отступили. Он не знал, что рассчитывал найти. Пол дочиста отскребли, затем разломали. Однако невдалеке виднелся странный клок. Жаворонок подошел, склонился и рассмотрел пристальнее. «Полностью обесцвечено», – подумал он. Вскинув взгляд, он вперил его в жрецов.
– Пробуждающий, говорите?
– Без сомнения, ваша милость.
Он оглянулся на серый клок. «Идриец никак не мог это сделать, – осознал Жаворонок. – Никак, если нападающий прибегнул к пробуждению».
– О какой безжизненной твари вы говорили?
– О безжизненной белке, ваша милость, – ответил один. – Преступник использовал ее для отвлечения.
– И хорошо была сработана?
Все кивнули.
– Судя по ее действиям, с применением современных командных слов, – сказал жрец. – Даже с гнилостным алкоголем вместо крови. Мы чуть ли не целую ночь ловили эту бестию!
– Понятно, – произнес Жаворонок, выпрямляясь. – Но злоумышленник скрылся?
– Да, ваша милость.
– Как по-вашему, чего он хотел?
Жрецы призадумались.
– Ваша милость, мы не знаем наверняка, – ответил другой. – Мы спугнули его до того, как он достиг цели. Жрец видел, как он улепетывает тем же путем, которым пришел. Не иначе сопротивление оказалось слишком серьезным.
– Мы думаем, ваша милость, это был обычный взломщик, – высказался следующий жрец. – Прокрался в галерею, чтобы украсть картину.
– По мне, так вполне правдоподобно, – ответил Жаворонок. – Во всем – и там, и тут – видна хорошая работа.
Он развернулся и пошел к выходу, не в силах избавиться от странного сюрреалистического чувства.
Жрецы ему лгали.
Он не понимал, с чего это взял. Но в глубине души знал благодаря каким-то инстинктам, наличия которых он не сознавал. Вместо того чтобы рассердить, ложь почему-то взбодрила его.
– Ваша милость! – поспешил к нему Лларимар. – Вы нашли, что искали?
– Сюда вломился не идриец, – негромко сообщил Жаворонок, когда они вышли на солнечный свет.
Лларимар поднял брови:
– Ваша милость, бывали случаи, когда идрийцы приходили в Халландрен и покупали дох.
– А ты когда-нибудь слышал, чтобы они пользовались безжизненными?
Лларимар замолчал.
– Нет, ваша милость, – признался он наконец.
– Идрийцы ненавидят безжизненных. Считают их мерзостью или по меньшей мере нелепостью. В любом случае идрийцу не было смысла вторгаться таким манером. Зачем? Для покушения на одну-единственную возвращенную? Бога или богиню заменят, а в действующих протоколах пропишут, что даже безжизненные войска нельзя надолго оставлять без командования. Возможность отмщения окажется намного дороже выигрыша.
– Значит, вы считаете, что это был вор?
– Конечно нет, – сказал Жаворонок. – «Обычный взломщик», которому хватает денег или дохов, чтобы израсходовать безжизненного с единственной целью – отвлечь? Кто бы сюда ни вторгся, он уже богат. И кстати, зачем было красться по служебному коридору? Там нет ничего ценного. Вот в интерьере дворца добра куда больше.
Лларимар снова умолк. Задрав голову, он обнаружил на лице Жаворонка все то же заинтересованное выражение.
– Это весьма основательные умопостроения, ваша милость.
– Я знаю, – сказал Жаворонок. – Я чувствую, что совершенно не похож на себя. Наверное, мне нужно пойти и напиться.
– Вы не можете напиться.
– Да, но попытки мне все равно нравятся.
Они вернулись к его дворцу, собирая слуг по пути. Лларимар выглядел так, будто был не в своей тарелке. Зато Жаворонок был не на шутку взбудоражен. «Убийство при Дворе богов, – думал он. – Да, погиб всего лишь слуга, но я считаюсь богом для всех, а не только для важных персон. Интересно, как долго здесь никого не убивали? На моей памяти, пока я живу – точно нет».
Жрецы Милосердной что-то скрывали. Зачем злодею понадобился такой дорогостоящий отвлекающий маневр, если он намеревался бежать? Слуги возвращенных не были закаленными воинами. Так почему он так легко сдался?
Серьезные вопросы, которыми уж он-то не должен был задаваться. И все-таки задавался.
По пути во дворец, за едой и всю ночь напролет.

24

Служанки неуверенно столпились вокруг Сири, когда в их сопровождении она вошла к писцам. Вокруг царил кавардак. Сири была в сине-белом платье с десятифутовым шлейфом. Стойло ей появиться, как писцы и жрецы вскинули взоры, потрясенные; некоторые тотчас повскакивали, кланяясь. Другие только пялились на ее шествие, а служанки прилагали все усилия, чтобы держать шлейф с достоинством.
Исполненная решимости, Сири продолжила путь через комнату, больше смахивавшую на коридор. Вдоль стен стояли длинные столы, заваленные кипами бумаг, за которыми трудились писцы: из Пан-Каля – в буром, халландренцы – в цветах дня сегодняшнего. Стены, конечно же, были черными. Расцвечивали помещения только в центре дворца, где Бог-король и Сири проводили большую часть времени. Раздельно, разумеется.
«Впрочем, ночью все немного меняется», – улыбнулась Сири. Она казалась себе настоящей заговорщицей, обучавшей мужа грамоте. У нее был секрет, хранимый от всего королевства, – тайна, касавшаяся одного из самых могущественных на свете людей. Это повергало ее в трепет. Она понимала, что должна бы сильнее тревожиться. Действительно, в минуты наибольшей задумчивости ее беспокоила реальность, скрывавшаяся за предупреждениями Синепалого. Именно поэтому она пожаловала к писцам.
«Интересно, почему королевская опочивальня расположена в таком месте? – подумала она. – Вне главной части дворца, в черном отсеке».
Так или иначе, служебное помещение, за исключением спальни Бога-короля, было последним местом, где писцов могла побеспокоить королева. Сири заметила, что стоило ей дойти до дальних дверей, как несколько ее служанок виновато глянули на мужчин. Слуга распахнул дверь, и она шагнула в новую, средних размеров комнату.
Там непринужденно листала книги компания жрецов. Они посмотрели на нее. Один потрясенно выронил том.
– Мне нужны кое-какие книги! – объявила Сири.
Духовенство уставилось на нее.
– Книги? – наконец переспросил один.
– Да, – подтвердила Сири, упершись руками в бедра. – Я не ошиблась, это же дворцовая библиотека?
– В общем-то, да, Сосуд, – ответил жрец, глядя на товарищей.
Все были в рясах своих орденов, а нынешнему дню соответствовали фиолетовый и серебристый цвета.
– В общем-то, тогда, – передразнила его Сири, – я хочу набрать книг. Меня утомили заурядные развлечения, и в свободное время я буду читать.
– Этих книг вам никак не захочется, Сосуд, – подал голос другой жрец. – Все они скучные – о религии или городских финансах. Куда уместнее будет сборник рассказов.
Сири вскинула бровь.
– И где же мне найти сей «более уместный» труд?
– Мы можем попросить чтеца доставить книгу из городского собрания, – предложил жрец, плавно шагнув вперед. – Он скоро прибудет.
Сири замялась:
– Нет. Мне этот вариант не нравится. Я возьму что-нибудь отсюда.
– Нет, не возьмешь, – раздался сзади новый голос.
Сири обернулась. За спиной стоял первосвященник Бога-короля Треледиз: пальцы сплетены, на голове – митра, лицо – мрачное.
– Вы не можете мне отказать, – сказала Сири. – Я ваша королева.
– Я могу и откажу тебе, Сосуд, – возразил Треледиз. – Видишь ли, эти книги весьма ценны, и если с ними что-нибудь случится, последствия для королевства будут тяжелыми. Даже нашим жрецам запрещено их выносить.
– Кто бы мог подумать, что здесь, во дворце, им может что-то грозить!
– Таково правило, Сосуд. Это собственность бога. Сьюзброн дал понять, что желает держать книги здесь.
«Ой ли?» Треледизу и духовенству был очень удобен безъязыкий бог. Жрецы оглашали его мнение в зависимости от сиюминутной ситуации, а он не мог возразить.
– Если вам абсолютно необходимо прочесть книги, – сказал Треледиз, – вы можете заняться этим здесь.
Она окинула взглядом комнату и представила себя в окружении чванливых жрецов, которые будут слушать каждое ее слово, а она – выставлять свою дурость. Если в этих томах найдется нечто деликатное, они наверняка сумеют ее отвлечь и не дадут прочесть.
– Нет, – отказалась Сири, покидая людную комнату. – Может быть, в другой раз.

* * *

«Я жы сказал, что тебе не дадут книг», – написал Бог-король.
Сири закатила глаза и шлепнулась на постель. На ней по-прежнему было тяжелое вечернее платье. Способность общаться с Богом-королем почему-то сделала ее застенчивее. Платья она снимала только перед самым сном, который в последнее время наступал все позднее и позднее. Сьюзброн сидел рядом, но не на матраце, как в первую ночь. Взамен он придвинул к кровати свой стул. Он продолжал казаться огромным и властным. По крайней мере, пока не смотрел на нее взглядом открытым и честным. Он взмахом руки подзывал ее к себе с доской и писал угольком, который она тайком приносила.
«Не сырдис так на жруцов», – писал он с чудовищными, но понятными ошибками.
Жрецы. Она украла чашку, потом спрятала ее в комнате. Если приложить к стене и прислушаться, то иногда можно расслышать разговоры с другой стороны. После ночных стонов и качаний она обычно различала, как двигают стулья и закрывают дверь. Затем в соседней комнате наступала тишина.
Жрецы либо уходили каждую ночь в уверенности, что дело сделано, либо оставались при своих подозрениях и обманывали ее, притворяясь, будто ушли. Инстинкт подсказывал первое, хотя для верности, на всякий случай, она обращалась к Богу-королю только шепотом.
«Сири, – написал он. – О чем ты думаеш?»
– О твоих жрецах, – прошептала она. – Они изводят меня! Нарочно делают мне назло.
«Они хорошые люди. Очень много работают, штобы сохронить мое королевство».
– Они отрезали тебе язык, – напомнила она.
Какое-то время Бог-король сидел неподвижно.
«Так было нада, – написал он. – Я слишком могуч».
Она придвинулась. Он, как всегда, отстранился и убрал с ее пути руку. В этом движении не было высокомерия. Сири подумала, что до него вообще крайне редко дотрагиваются и опыт его небогат.
– Сьюзброн, – шепнула она, – этим людям нет до тебя никакого дела. Они сделали больше, чем вырезали язык. Они говорят от твоего имени, творя все, что заблагорассудится.
«Они не вроги, – написал он упрямо. – Это хорошые люди».
– Да? – съехидничала она. – Тогда почему ты скрываешь от них, что учишься грамоте?
Он снова умолк, глядя в пол.
«Какое унижение для того, кто правил Халландреном пятьдесят лет, – подумала Сири. – Во многом он сущее дитя».
«Я не хачу штоб они знали, – написал он в итоге. – Я не хачу их агорчить».
– Не сомневаюсь, – ровно сказала Сири.
Он помедлил.
«Ты не сомнивашся? Тоесть веришь мне?»
– Нет, – ответила Сири. – Это был сарказм, Сьюзброн.
Бог нахмурился.
«Я не знаю этой вещи. Саркасм».
– Сарказм, – повторила она по буквам. – Это… – Она задумалась. – Это когда ты говоришь одно, но имеешь в виду обратное.
Он хмуро посмотрел на нее, затем яростно вытер доску и снова начал писать.
«В этом нет смысла. Пачиму не сказать прямо?»
– Потому что, – ответила Сири, – это, как… о, я не знаю. Это способ быть умным, когда высмеиваешь людей.
«Высмеиваешь людей?» – написал он.
«Повелитель цветов!» – подумала Сири, прикидывая, как объяснить. Ей казалось диким, что он не имел представления о насмешках. И тем не менее прожил всю жизнь как почитаемое божество и монарх.
– Насмешка – это когда дразнишься, – сказала Сири. – Если выразиться зло, то можно обидеть, но можно говорить любовно или как бы играючи. Для гадости бывает достаточно слов. Сарказм – один из способов, которыми мы подшучиваем: говорим обратное, но преувеличенно.
«Откуда ты знаишь, что человек любовен, играючий или гадкий?»
– Не знаю, – призналась Сири. – Пожалуй, тут важно, как это сказано.
Бог-король сидел в смятении, но при этом напряженно размышлял.
«Ты очень нормальная», – написал он наконец.
Сири нахмурилась:
– Гм. Спасибо!
«Это был хороший сарказм? Потому што на самом деле ты совсем странная».
– Стараюсь изо всех сил, – улыбнулась она.
Он поднял глаза.
– Это был снова сарказм, – объяснила она. – Я не «стараюсь» быть странной. Так получается.
Он посмотрел на нее. Как можно бояться этого человека? Как она обманулась? Его взгляд не был ни надменным, ни бесчувственным. Это взор мужчины, который отчаянно пытается понять окружающий мир. Невинный. Серьезный.
Однако он не был прост. Это стало видно по скорости, с которой он обучался. Правда, до их знакомства он уже усвоил устный язык и запомнил все буквы. Для последнего шага ей лишь требовалось объяснять ему правила написания и произношения.
Ее все равно изумило, как быстро он уловил главное. Она улыбнулась ему, и Сьюзброн ответил нерешительной улыбкой.
– Почему ты говоришь, что я странная? – спросила она.
«Ты делаешь не так, как другие, – написал он. – Мне постоянно кланяются. Никто со мной не разговаривает. Даже жруцы, они лишь инагда дают мне инструхции – и не делали это годами».
– Тебя обижает, что я не кланяюсь и говорю, как с другом?
Он протер доску.
«Обижает? Почему это должно миня обижать? Ты делаешь это в сарказме?»
– Нет, – быстро сказала она. – Мне правда нравится с тобой разговаривать.
«Тогда не понимаю».
– Все остальные тебя боятся, – объяснила Сири. – Из-за твоего могущества.
«Но у миня отобрали язык, штобы не был опасен».
– Их пугает не твой дох, а власть над войсками и народом. Ты Бог-король. Ты можешь приказать убить любого жителя королевства.
«Но зачем мне это делать? – написал он. – Я не убью харошего человека. Они должны это знать».
Сири откинулась на пышном ложе. Позади них потрескивал в камине огонь.
– Теперь я это знаю, – ответила она. – Но больше – никто. Знают не тебя, известно только твое могущество. Вот тебя и боятся. И потому выражают уважение.
Он помедлил.
«А ты, выходит, не уважаишь меня?»
– Конечно уважаю, – вздохнула она. – Я просто редко соблюдаю правила. Когда мне указывают, что делать, обычно хочется поступить наоборот.
«Это очинь странно, – написал он. – Я думал, все люди делают, што им говорят».
– Ты скоро обнаружишь, что в большинстве случаев – нет, – улыбнулась она.
«Такой ты попадешь в беду».
– Это жрецы сказали?
Он покачал головой, затем потянулся и достал свою книгу. С детскими сказками. Он постоянно приносил ее с собой и прикасался к ней столь трепетно, что Сири понимала, как она ему дорога.
«Наверно, это его единственное личное достояние, – решила она. – Все остальное ежедневно забирают и заменяют каждое утро».
«Эта книга, – написал он. – Мать читала мне эти сказки, кагда я был ребенком. Я выучил их все до того, как ее забрали. Они о многих детях, которые делают не то, што им велено. Их часто пожырают чудовища».
– Да неужто? – улыбнулась Сири.
«Не бойся, – написал он. – Мать объяснила, што чудовища ненастоящие. Но я помню уроки этих рассказов. Слушаться – хорошо. С людьми нада поступать хорошо. Не ходить одному в джунгли. Не лгать. Не абижать других».
Сири улыбнулась шире. Все, что он выучил в жизни, было усвоено либо из морализаторских народных сказок, либо от духовенства, которое приучало его служить марионеткой. Едва она это осознала, ей стало не так уж трудно понимать простого и честного человека, которым он оказался.
Но что подстегнуло его отвергнуть эти учения и взять в наставницы ее? Почему он хотел сохранить свое обучение в тайне от тех, кому его всю жизнь учили повиноваться и доверять? Он был не так невинен, как казалось.
– Это сказки, – напомнила она. – Ты желаешь хорошо обращаться с людьми. Поэтому и не стал… брать меня в те первые ночи?
«Брать тебя? Не понимаю».
Сири вспыхнула, волосы побагровели в тон.
– Я имею в виду – почему ты сидел сиднем?
«Не знал, што делать еще, – сказал он. – Я знал, што нам нада завести ребенка. Вот сидел и ждал, когда это произойдет. Должно быть, мы делали што-то неправильно, и ребенок не появился».
Сири остолбенела, затем моргнула. Не может же быть…
– Ты не знаешь, откуда берутся дети?
«В сказках, – написал он, – мущина и женщина праводят ночь вместе. Потом у них появляется ребенок. Мы правели вместе много ночей, а детей так и нет».
– И никто, ни один из твоих жрецов, не объяснил тебе процесс?
«Нет. О коком процессе ты гаваришь?»
Какое-то время Сири просидела молча. «Нет, – думала она, чувствуя, как все гуще краснеет. – Я не буду его сейчас просвещать».
– Давай-ка в другой раз.
Он написал:
«Мне было очинь странно, когда ты пришла в комнату первой ночью. Честно, я очинь испугался тебя».
Сири улыбнулась, припомнив собственный ужас. Ей даже в голову не пришло, что и он был напуган. С какой стати? Это же Бог-король.
– Значит, – проговорила она, барабаня пальцем по покрывалу, – тебя никогда не водили к другим женщинам?
«Нет, – написал он. – Мне была очинь интересна ты обнаженная».
Она снова вспыхнула, хотя ее волосы, очевидно, решили остаться просто рыжими.
– Мы сейчас не об этом, – сказала она. – Я хочу знать о других женщинах. Не было никаких госпожей? Никаких сожительниц?
«Нет».
– Они всерьез опасаются, что у тебя появится ребенок.
«Зачем ты так гаваришь? – написал он. – Тебя же прислали».
– Через пятьдесят лет царствования, – кивнула Сири. – И только под строжайшим присмотром, из подобающего рода, чтобы родилось дитя нужной крови. Синепалый считает, что этот ребенок может быть опасен для нас.
«Я не понимаю пачиму. Этого все хотят. Должен явиться наследник».
– Зачем? – осведомилась Сири. – Ты все еще выглядишь едва ли на двадцать лет. Биохрома замедляет твое старение.
«Королевства без наследника в опасности. Если меня убьют, править будет некому».
– А что, все эти пятьдесят лет такой опасности не было?
Он выдержал паузу, наморщил лоб и неторопливо протер доску.
– Наверное, считают, что опасность возникла сейчас, – медленно проговорила Сири. – Но не из-за болезни – даже я знаю, что возвращенные не болеют. Они вообще хоть стареют?
«Не думаю», – написал Сьюзброн.
– Как умер прошлый Бог-король?
«Всего было четверо. Я точна не знаю, как умерли».
– Только четыре короля за семьсот лет, и все скончались при таинственных обстоятельствах…
«Мой отец умер раньше, чем я сильно вырос, штобы его запомнить, – написал Сьюзброн. – Мне сказали, он отдал жызнь за королевство – испустил свой биохромотиский дох как возвращенный бог, штобы изгнать страшный мор. Другой возвращенный исцелит только одново человека, но Бог-король способен вылечить многих. Так мне говорили».
– Тогда об этом должна существовать запись, – сказала Сири. – Где-то в книгах, которые так стойко охраняют жрецы.
«Жаль, тебе не дадут прачесть», – написал он.
Она безразлично отмахнулась.
– Шансы на то, что получится, были невелики. Мне придется как-то иначе подобраться к этим летописям.
«Ребенок – опасность, – подумала она. – Именно об этом предупредил Синепалый. Значит, что бы ни грозило моей жизни, оно случится только после рождения наследника. Синепалый помянул и угрозу для Бога-короля. После этого уже кажется, что опасность исходит от самого духовенства. Почему оно готово причинить вред собственному богу?»
Сири посмотрела на Сьюзброна, который внимательно листал свою книгу сказок. Она улыбнулась сосредоточенному взгляду, с которым он разбирал текст.
«Что ж, – подумала она, – с учетом того, что он знает о близости, нам в обозримом будущем вряд ли стоит сильно беспокоиться о ребенке».
Тревожило, конечно, и то, что отсутствие потомства окажется таким же опасным, как и его наличие.

25

Вивенна шла среди т’телирцев, и ей казалось, что все ее узнают.
Она подавила страхи. На самом деле чистое чудо, что Тейм, прибывший из ее родного города, ухитрился ее высмотреть. У окружающих не было ни малейшей возможности связать Вивенну со слухами, которые до них, возможно, доходили. Да и ее сегодняшняя одежда не способствовала узнаванию.
Кричащие наслоения красного и желтого расцветили ее платье. Парлин и Тонк Фах сумели найти всего один наряд, который удовлетворял ее строгим и скромным запросам. Платье, похожее на трубку, было покроя заграничного, из Тедрадела, что за Внутренним морем. Оно доходило почти до щиколоток и, хотя обтягивало и выделяло бюст, прикрывало ее чуть ли не до шеи, да и рукава были приличествующей длины.
Непокорная местной моде, она подловила себя на том, что посматривает на других женщин в просторных, коротких юбках и топах без рукавов. Так обнажаться – чистый скандал, но солнце палило, проклятый прибрежный воздух был влажен, и она понимала желание оголяться.
Проведя в городе месяц, Вивенна начала разбираться и в уличном движении. Она все еще не горела желанием выходить на люди, но Дент был настойчив и убедителен.
«Знаете, что самое худшее может произойти с телохранителем? – спросил он. – Гибель подопечного, когда тебя даже рядом нет. У нас небольшая бригада, принцесса. Мы либо разделимся и оставим вас с кем-то одним, либо вы отправитесь с нами. Лично я предпочел бы второе, чтобы не выпускать вас из виду».
И она пошла. Одетая в новое платье; с желтыми – но не по-идрийски – волосами, свободно распущенными сзади. Она обошла парковую площадь, как бы прогуливаясь и стараясь не выглядеть растревоженной. Т’телирцы любили сады и парки – их, самые разные, разбивали по всему городу. Судя по увиденному Вивенной, большая часть города и была садом. На каждой улице росли пальмы и папоротники, повсюду круглый год цвели экзотические цветы.
На площади пересекались четыре улицы, и четыре участка возделанной почвы создавали подобие шахматной доски. На каждом произрастала дюжина разных пальм. Здания вокруг парков были богаче тех, что высились вдоль дороги к рынку. И несмотря на обилие пешеходов, народ лепился к плиточным тротуарам, так как хватало и карет. Это был богатый торговый район. Никаких палаток. Меньше актеров. Высшего качества товары и более дорогие магазины.
Вивенна прохаживалась по периметру северо-западного участка парка. Справа росли трава и папоротники. Через улицу слева стояли популярные, богатые и, разумеется, разноцветные магазины. Между двумя такими блаженно пристроились Тонк Фах и Парлин. Парлин держал на плече мартышку, которую прихватил в придачу к ярко-красному жилету и зеленой шляпе. Вивенна невольно подумала, что в Т’Телире лесник выглядит даже более неуместно, чем она, но на Парлина не обращали никакого внимания.
Вивенна продолжала идти. Брюлики шла за нею в толпе. Молодец! Вивенна замечала ее только изредка, мельком, и лишь потому, что ей подсказали, куда смотреть. Дента она не увидела ни разу. Он скользил где-то рядом, слишком скрытный для ее взора. Дойдя до конца улицы и повернув назад, она заметила Клода. Безжизненный стоял столбом, словно одна из статуй Д’Денира, украшавших сады, и бесстрастно наблюдал за проходившими толпами. Большинство людей его игнорировало.
Дент был прав. Безжизненные не кишели кишмя, но и не выглядели диковиной. И ни один не был таким рослым и мускулистым, как Клод, – безжизненные являлись во всем людском многообразии. Их привлекали к охране магазинов. Брали в разносчики. Дворники. И все они окружали Вивенну.
Не сбавляя шаг, она мельком засекла в толпе Брюлики. «Как ей дается такая непринужденность?» – подивилась Вивенна. Все наемники были невозмутимы, словно на пикнике.
«Не думай об опасности», – сказала себе Вивенна, сжимая кулаки. Она сосредоточилась на садах. Правду сказать, она немного завидовала т’телирцам. Люди отдыхали, сидели на траве, лежали в тени деревьев, их дети играли и смеялись. Суровые статуи Д’Денира выстроились в шеренгу, воздевши руки с оружием наготове, как будто охраняли народ. Деревья вздымались высоко в небо, раскидывая ветви, которые росли причудливыми пучками, словно соцветия.
В вазонах красовались цветы с широкими лепестками, в том числе Слезы Эдгли. Остр высаживал их, где хотел. Срезать их для украшения комнаты или дома считалось показухой. А выращивать посреди города, на радость каждому?
Она отвернулась. Ее биохрома продолжала воспринимать красоту. Плотность жизни на отдельно взятом участке порождала нервную дрожь.
«Неудивительно, что им нравится жить так кучно, – подумала она, заметив, как цветки изменили оттенок, покачиваясь в центре вазона. – И если живешь так компактно, то единственный способ узреть природу – внедрить ее повсюду».
– На помощь! Пожар!
Вивенна, как большинство прохожих, обернулась. Горело здание рядом с тем, возле которого стояли Тонк Фах и Парлин. Вивенна не стала глазеть на огонь – вместо этого посмотрела на парковый центр. Большинство людей, находившихся в самом парке, остолбенели и пялились на дым, клубами поднимавшийся в воздух.
Отвлекающий маневр номер один.
Народ поспешил через улицу на подмогу, вынуждая кареты резко замедляться. В этот миг вперед шагнул Клод. Он вторгся в толпу и дубинкой ударил лошадь по ноге. Вивенна не услышала хруста кости, но увидела, как заржавшее животное упало и увлекло за собой экипаж. С крыши кареты свалился на проезжую часть сундук.
Карета принадлежала Нанроваху, первосвященнику бога Кремня. Разведка Дента донесла, что будут перевозить ценности. Но и без них первосвященник, оказавшийся в опасности, привлек бы немалое внимание. Сундук грохнулся оземь. И, прихотью удачи, раскололся, рассыпав золотые монеты.
Отвлекающий маневр номер два.
Вивенна отследила Брюлики, стоявшую по другую сторону кареты. Та посмотрела на Вивенну и кивнула. Пора идти. Неподалеку Дент с бандой грабителей должен был совершить налет на магазин. Воры намеревались сохранить добро. Вивенна лишь хотела, чтобы определенные товары исчезли.
На пути к выходу к ней присоединились Брюлики и Парлин. Ее удивило, как бешено бьется сердце. Почти ничего не случилось. Никакой серьезной опасности. Всего лишь пара «происшествий».
Но так и было задумано.

* * *

Через несколько часов Дент и Тонк Фах так и не вернулись в дом. Вивенна чинно сидела на новеньком стуле, сложив на коленях руки. Мебель была зеленая. Очевидно, коричневый цвет не почитался в Т’Телире.
– Который час? – спокойно спросила Вивенна.
– Не знаю, – отрезала Брюлики, глядевшая из окна на улицу.
«Терпение, – приказала себе Вивенна. – Она не виновата в своей резкости. У нее украли дох».
– Они вернутся?
Брюлики пожала плечами:
– Может быть. Смотря как решат: пересидеть в надежном месте, пока все не уляжется, или нет.
– Ясно. Сколько, по-вашему, нам нужно ждать?
– Сколько придется, – ответила Брюлики. – Послушайте, вы можете помолчать? Я буду искренне благодарна.
Она вновь повернулась к окну.
Оскорбленная Вивенна оцепенела. «Терпение! – велела она себе. – Поставь себя на ее место. Этому и учат пять видений».
Вивенна встала, затем тихонько подошла к Брюлики. Робко тронула ее за плечо. Брюлики немедленно подскочила – очевидно, без доха ей было труднее заметить чье-то приближение.
– Все в порядке, – сказала Вивенна. – Я понимаю.
– Понимаете? – переспросила Брюлики. – Что?
– У вас забрали дох, – пояснила принцесса. – Это недопустимое варварство.
Вивенна улыбнулась, отстранилась и направилась к лестнице.
Брюлики рассмеялась. Вивенна, оглянувшись, остановилась.
– Вы думаете, что понимаете меня? – спросила Брюлики. – Или что? Вам жаль меня, потому что я бесцвет?
– Ваши родители не должны были так поступать.
– Мои родители послужили Богу-королю. Мой дох прямо ему и отдали. Большей чести представить нельзя, и где уж вам понять.
Вивенна немного постояла молча, усваивая услышанное.
– Вы верите в Радужные тона?
– Конечно верю, – сказала Брюлики. – Или я не халландренка?
– Но другие…
– Тонк Фах – из Пан-Каля. И я понятия не имею, из каких цветов появился Дент. Но я-то из самого Т’Телира.
– Нельзя же почитать так называемых богов после того, что с вами сделали! – возразила Вивенна.
– А что со мной сделали? Имейте в виду, я отдала дох добровольно.
– Вы были ребенком!
– Мне было одиннадцать, и родители предложили выбирать. Я сделала правильный выбор. Отец работал в красильной промышленности, но поскользнулся и упал. Он повредил спину и больше не мог работать, а у меня было пять братьев и сестер. Вы знаете, каково наблюдать, как голодают близкие? Годами раньше родители уже продали свои дохи, чтобы раздобыть денег и открыть собственное дело. Продав же мой, мы получили их достаточно, чтобы прожить почти год!
– Душа бесценна, – ответила Вивенна. – Вы…
– Хорош меня осуждать! – прорычала Брюлики. – Чтоб тебя забрали призраки Калада, женщина! Я гордилась тем, что продала дох! И продолжаю гордиться. Частица меня живет в Боге-короле. Благодаря мне он сам продолжает жить. Я часть этого королевства, и мало кто может этим похвастать!
Встряхнув головой, Брюлики отвернулась.
– Вот почему вы, идрийцы, нас бесите. Такие возвышенные, настолько уверенные в своей правоте! Если ваш бог попросит дох – ваш или даже вашего ребенка, – вы отдадите? Вы сплавляете детей в монастыри, навязываете им неволю – разве не так? Это считается признаком веры. Но когда что-то делаем мы, служа нашим богам, вас корежит и вы называете нас богохульниками.
Вивенна открыла рот, но не нашлась с ответом. Монастырь для детей – совсем другой удел.
– Мы приносим жертвы нашим богам, – изрекла Брюлики, глядя в окно. – Но это не значит, что нами пользуются. Мою семью благословили за наше деяние. У нас не только появились деньги на пропитание, но и отец поправился, а через несколько лет снова открыл красильное предприятие. Братья по-прежнему им управляют. Вы не обязаны верить в мои чудеса. Можете, если уж так должны, называть их случайностями или совпадениями. Но не жалейте меня за мою веру. И не воображайте, будто вы лучше меня лишь потому, что верите во что-то другое.
Вивенна закрыла рот. Спорить было бессмысленно. Брюлики не в том настроении, чтобы воспринимать сочувствие. Вивенна продолжила подниматься по лестнице.

* * *

Несколько часов спустя начало темнеть. Вивенна стояла на балконе второго этажа, взирая на город. Такие балконы имелись на фасадах большинства домов на их улице. Претенциозные или нет, они обеспечивали с косогора хороший вид на Т’Телир.
Город был залит светом. На крупных магистралях вдоль тротуаров выстроились высокие фонари, которые еженощно зажигали городские работники. Освещались и многие здания. Вивенну по-прежнему изумлял такой перерасход свечей и масла. Но Внутреннее море было близко, и масло обходилось намного дешевле, чем на Высотах.
Она не знала, как отнестись к внезапной откровенности Брюлики. Как можно гордиться тем, что твой дох украли и скормили алчному возвращенному? Тон женщины выдавал искренность. Она, очевидно, уже думала об этом раньше. Наверное, ей пришлось рационально осмыслить события, чтобы сжиться с ними.
Вивенна угодила в капкан. Пять видений учили, что она должна стараться понимать людей. Запрещали ставить себя выше других. И все-таки, по учению Остра, Брюлики совершила мерзость.
Одно противоречило другому. Считать, что Брюлики не права – поставить себя выше ее. Но согласие с ее доводами означало отрицание остризма. Другой бы посмеялся над ее замешательством, но Вивенна отчаянно старалась сохранить веру. Она поняла, что должна быть в этом строга, коль скоро желает выжить в языческом Халландрене.
Языческом. Не ставит ли она себя выше Халландрена, описывая его таким словом? Но здесь проживали язычники. Она не могла принять возвращенных как истинных богов. И вот уже всякая вера показалась ей чванством.
Наверно, она заслуженно схлопотала от Брюлики.
Кто-то приблизился. Вивенна обернулась в миг, когда Дент распахнул деревянную дверь и вышел на балкон.
– Мы вернулись, – объявил он.
– Я знаю, – сказала она, глядя на город с его световыми блестками. – Чуть раньше я почувствовала, как вы входите в дом.
Он со смешком встал рядом.
– Я и забыл, что у вас столько дохов, принцесса. Вы ими так и не пользуетесь.
«Кроме того, что ощущаю чужое присутствие, – подумала она. – Но с этим же ничего не поделать?»
– Узнаю этот досадливый взгляд, – заметил Дент. – Все беспокоитесь, что план срабатывает недостаточно быстро?
– Совсем не поэтому, Дент, – покачала она головой.
– Наверное, не стоило так надолго оставлять вас наедине с Брюлики. Надеюсь, она не сильно вас искусала.
Вивенна не ответила. Наконец она со вздохом повернулась к нему:
– Как прошло дело?
– Безупречно. Когда мы напали на лавку, никто вообще на нас не смотрел. Если учесть, что там каждую ночь выставляют охрану, они, должно быть, чувствуют себя изрядными тупицами, раз их обчистили средь бела дня.
– Я все равно не понимаю, какая от этого будет польза, – призналась она. – Лавка торговца специями?
– Погреба, – уточнил Дент. – Мы либо расколошматили, либо вывезли все бочки с солью. Это один из троих продавцов, которые запасаются солью в неизмеримом количестве; большинство других торговцев специями у него и отовариваются.
– Да, но соль! – не успокоилась Вивенна. – Какой в ней смысл?
– Жарко было сегодня? – спросил Дент.
– Очень, – пожала она плечами.
– Что на жаре происходит с мясом?
– Гниет, – ответила Вивенна. – Но для его сохранения не обязательно нужна соль. Можно взять…
– Лед? – со смешком подсказал Дент. – Нет, принцесса, только не здесь. Если хочешь сберечь мясо – засоли его. А если хочешь, чтобы войско несло с собой рыбу из Внутреннего моря, желая атаковать столь далекое место, как Идрис…
Вивенна улыбнулась.
– Грабители, с которыми мы работали, отправят соль морем обратно, – сообщил Дент. – Контрабандой, в отдаленные королевства, где ею можно торговать открыто. К тому времени, когда начнется эта война, у Короны возникнут нешуточные проблемы с поставками мяса для солдат. Всего лишь очередной мелкий удар, но они накапливаются.
– Спасибо вам, – сказала Вивенна.
– Не надо нас благодарить, – возразил Дент. – Только платите.
Она кивнула. Они немного помолчали, рассматривая город.
– Брюлики действительно верит в Радужные тона? – спросила наконец Вивенна.
– Не менее страстно, чем любит вздремнуть Тонк Фах, – ответил Дент. Он изучил ее взглядом. – Вы что же, поспорили с ней?
– Вроде того.
Дент присвистнул.
– И все еще стоите на ногах? Мне придется поблагодарить ее за выдержку.
– Как она может верить? – проговорила Вивенна.
Дент пожал плечами:
– По мне, так вполне нормальная религия. То есть можно пойти и посмотреть на своих богов. Поговорить с ними, полюбоваться их сиянием. Понять такое вовсе не трудно.
– Но она работает на идрийцев, – заметила Вивенна. – Подрывает способность богов вести войну. Карета, которую мы нынче перевернули, принадлежала жрецу.
– И очень важному на самом-то деле, – со смехом подхватил Дент. – Ах, принцесса! Это трудновато для понимания. Строй мысли наемника. Нам платят за некие дела – но делаем их не мы. Это вы занимаетесь ими. Мы всего-навсего ваши орудия.
– Орудия, которые направлены против халландренских богов.
– Это не повод к неверию, – сказал Дент. – Одно дело – мы, другое – наша работа. Возможно, как раз поэтому нас ненавидят. Люди не понимают одного: если мы убиваем товарища на поле боя, то совершаем это не от бездушия или вероломства. Мы делаем то, за что нам платят. Как всякий, в кого ни ткни.
– Это другое, – возразила Вивенна.
Дент пожал плечами:
– По-вашему, мастер учитывает, что из металла, им очищаемого, в итоге получится меч, которым убьют его друга?
Вивенна смотрела поверх городских огней и всех людей с их представлениями о жизни – разными верованиями, различным мышлением, несхожими противоречиями. Наверно, она была не единственная, кто старался поверить сразу в две вещи, на вид диаметрально противоположные.
– Как насчет вас, Дент? – спросила она. – Вы халландренец?
– Боги, нет, – отмахнулся он.
– Тогда во что вы верите?
– Я не особо и верил. Во всяком случае, недолго.
– А родные? Они во что верили?
– Все мои родные мертвы. То, во что они веровали, уже большинством забыто. Я в этом никогда не участвовал.
Вивенна нахмурилась:
– Вы должны хоть во что-нибудь верить. Если не в богов, то в кого-то другого. Это образ жизни.
– Однажды было такое дело.
– Вы всегда отвечаете столь расплывчато?
Он посмотрел на нее:
– Да. Кроме, пожалуй, этого вопроса.
Она закатила глаза.
Дент оперся о перила.
– Про мою прошлую веру, – сказал он. – Я не знаю, был ли в ней смысл и будете ли вы вообще слушать, если я расскажу.
– Вы утверждаете, что ищете денег, – ответила она. – Но это не так. Я видела записи Лемекса. Он платил вам не так уж много. Гораздо меньше, чем я предполагала. А вы, если бы захотели, могли бы ограбить карету того жреца и забрать деньги. Сделать это было вдвое легче, чем вынести соль.
Он не ответил.
– Я не могу вычислить ни королевства, ни короля, которым бы вы служили, – продолжила Вивенна. – Вы больше мечник, чем телохранитель, – подозреваю, что чуть ли не самый лучший, раз так легко демонстрируете мастерство бандитского вожака. Подайтесь вы в спортивное фехтование, обрели бы славу, учеников и награды. Вы заявляете, что подчиняетесь своим нанимателям, но чаще отдаете приказы, чем выполняете, – да весь наем, наверное, только ширма, поскольку деньги вас не заботят.
Она выдержала паузу.
– По сути, – сказала Вивенна, – я видела искорку в ваших глазах только раз, когда речь зашла о том человеке, Вашере.
Едва она назвала это имя, Дент напрягся.
– Кто вы? – спросила она.
С суровым взглядом Дент повернулся к ней, в очередной раз показывая, что весельчак, которого он являл миру, – маска. Фарс. Мягкая оболочка с камнем внутри.
– Я наемник, – ответил он.
– Ладно, тогда кем вы были?
– Вы этого не узнаете, – сказал он.
И, тяжело ступая, удалился, оставив ее одну на темном деревянном балконе.

26

Проснувшись, Жаворонок немедленно выбрался из постели. Он встал, потянулся и улыбнулся.
– Замечательный денек, – сказал он.
Слуги неуверенно стояли по углам, наблюдая.
– В чем дело? – осведомился Жаворонок, простирая руки. – Давайте одеваться.
Те бросились вперед. Вскоре после этого вошел Лларимар. Жаворонок часто удивлялся, как рано жрец встает, ибо каждое утро, стоило Жаворонку подняться, Лларимар уже топтался рядом.
Лларимар смотрел на него не без удивления.
– Сегодня вы ранняя пташка, ваша милость.
Он пожал плечами:
– Я почувствовал, что пора вставать.
– На целый час раньше обычного.
Жаворонок призадумался, пока слуги шнуровали его одежды.
– Серьезно?
– Да, ваша милость.
– Чушь какая-то, – сказал Жаворонок и кивнул слугам, когда те отступили, одев его.
– Тогда перейдем к вашим снам? – спросил Лларимар.
Жаворонок помедлил, в голове вспыхнул образ. Ливень. Буря. Шторм. И ярко-красная пантера.
– Не, – отказался Жаворонок, направляясь к выходу.
– Ваша милость…
– О снах поговорим в другой раз, Шныра, – сказал Жаворонок. – У нас есть дела поважнее.
– Дела поважнее?
Жаворонок улыбнулся, дошел до двери и обернулся.
– Я хочу вернуться во дворец Милосердной.
– Зачем, помилуйте?
– Не знаю! – радостно ответил он.
Лларимар вздохнул:
– Отлично, ваша милость. Но, может быть, сначала хоть посмотрим картины? Они от людей, хорошо заплативших за ваше мнение. Некоторых просто распирает от нетерпения – так хотят услышать, что вы думаете об их шедеврах.
– Ладно, – согласился Жаворонок. – Но покончим с этим быстрее.

* * *

Жаворонок всмотрелся в картину.
Красное на красном; оттенки столь тонкие, что живописец, должно быть, достиг как минимум первого повышения. Свирепые, ужасные багровые тона, набегающие друг на дружку волнами, которые только смутно напоминали людей, но этим передавали бой лучше, чем всякое реалистичное и подробное изображение.
Хаос. Кровавые раны на таких же мундирах поверх окровавленной кожи. Как много насилия в красном! Его собственном цвете. Он ощутил себя на картине – почувствовал, как его затягивает в водоворот сражения, дезориентирует, потрясает.
Волны мужчин указывали на одну фигуру в центре. Женщину, небрежно выписанную парой кривых мазков. И все же вышло очевидное. Она стояла высоко и с воздетой рукой, на гребне всесокрушающей волны солдат – откинув голову, уловленная на пике движения.
Держа черный, подобно ночи, меч, из-за которого темнело красное небо вокруг.
– Битва при Сумеречном водопаде, – тихо произнес Лларимар, стоявший рядом в белом коридоре. – Последнее сражение Панвойны.
Жаворонок кивнул. Откуда-то он это знал. Лица многих солдат подернула серая дымка. Это были безжизненные. Панвойна стала первым конфликтом, где их в больших количествах использовали на поле боя.
– Я знаю, что вы не жалуете военных сцен, – сказал Лларимар. – Но…
– Эта мне нравится, – перебил жреца Жаворонок. – Очень нравится.
Лларимар затих.
Жаворонок изучал картину с ее водопадами красного, выписанными так тонко, что они передавали ощущение, а не просто образ войны.
– Возможно, это лучшее, что проходило через мою галерею.
Священники, стоявшие у противоположной стены, принялись яростно записывать. Озабоченный Лларимар только смотрел на него.
– Что такое? – спросил Жаворонок.
– Пустяки, ничего, – ответил тот.
– Шныра… – настойчиво повторил Жаворонок, сверля его взглядом.
Жрец вздохнул:
– Я не могу высказываться, ваша милость. Я не вправе влиять на ваше впечатление от картин.
– А ведь в последнее время многие боги благосклонно отзывались о батальной живописи, – заметил Жаворонок, возвращаясь к прежней теме.
Лларимар не ответил.
– Наверное, в этом нет ничего особенного, – сказал Жаворонок. – Думаю, это лишь реакция на придворные споры.
– Вероятно, – кивнул Лларимар.
Жаворонок умолк. Он знал, что для Лларимара это вовсе не «пустяки». По его мнению, Жаворонок не просто отзывался о картинах, а предсказывал будущее. Что за пророчество в том, что ему понравилось столь красочное, брутальное изображение войны? Была ли то реакция на сон? Но минувшей ночью ему не снилась война. Наконец-то. Правда, приснился шторм, но это другое дело.
«Мне следовало помалкивать», – подумал он. И все же оценка картин была единственным важным делом, которым он занимался.
Он изучал смелые мазки. Каждая фигура – лишь пара треугольников. Красиво. Бывает ли война красивой? Как смог он увидеть прекрасное в серых лицах, схватившихся с живой плотью; в безжизненных, убивающих людей? Этот бой не имел никакого значения. Он не решил исхода войны даже притом, что в битве погиб главнокомандующий Панским Союзом – королевствами, объединившимися против Халландрена. С Панвойной покончено благодаря дипломатии, а не кровопролитию.
«Мы затеваем это заново? – подумал Жаворонок, по-прежнему завороженный красотой. – Не приведут ли мои действия к войне?»
«Нет, – сказал он себе. – Нет, я осторожничаю. Помогаю Рдянке укрепить политическую фракцию. Всяко лучше, чем предоставить вещам идти своим ходом. Панвойна началась из-за беспечности королевской семьи».
Картина притягивала его.
– Что это за меч? – спросил Жаворонок.
– Меч?
– Черный. В руке у женщины.
– Я… я не вижу меча, ваша милость, – сказал Лларимар. – Откровенно говоря, я не вижу и женщины. Для меня все это сплошь дикие мазки краски.
– Ты назвал это «Битвой при Сумеречном водопаде».
– Так она называется, ваша милость, – ответил Лларимар. – Я предположил, что вы тоже оказались в замешательстве, как и я, вот и сообщил, как назвал ее художник.
Оба умолкли. Наконец Жаворонок повернулся и двинулся прочь от картины.
– На сегодня с осмотром все. – Он помедлил. – Эту картину не сжигать. Сохраните ее для моей коллекции.
Лларимар кивнул. Выйдя из дворца, Жаворонок попытался частично восстановить свой задор и преуспел в этом, хотя воспоминание об ужасной и прекрасной сцене его не покинуло. Слившись с памятью о последнем сне, полном порывов ветра.
Но даже это не омрачило его настроения. Что-то изменилось. Что-то разволновало его. При Дворе богов произошло убийство.
Он не понимал, почему счел это настолько захватывающим. Уж если на то пошло – событие было трагичным или хотя бы грустным. Но до сих пор он жил на всем готовом. Ответы на вопросы, развлечения по любому капризу. Почти случайно он стал обжорой. Ему запрещали только две вещи: знать свое прошлое и свободно покидать двор.
Ни одно из этих ограничений не собирались отменять. Но здесь, в пределах двора – безопасного и избыточно уютного места, – что-то пошло не так. Мелочь. Событие, на которое большинство возвращенных не обратило бы внимания. Всем было наплевать. Никто и знать ничего не хотел. Кто же тогда воспротивится расспросам Жаворонка?
– Ваша милость, вы ведете себя очень странно, – заметил Лларимар, догнавший его, когда они пересекали газон.
Сзади беспорядочно следовали слуги, старавшиеся развернуть большой красный зонт.
– Я знаю, – ответил Жаворонок. – Однако мне кажется, мы сойдемся в том, что я всегда был странноватым богом.
– Вынужден признать вашу правоту.
– В таком случае и на самом деле я веду себя вполне обычно, – заявил Жаворонок. – И все в порядке во вселенной.
– Мы действительно возвращаемся во дворец Милосердной?
– Именно так. Как по-твоему, она на нас рассердится? Это было бы занятно.
Лларимар только вздохнул:
– Вы уже готовы обсудить ваши сны?
Жаворонок ответил не сразу. Слуги наконец справились с зонтом, который теперь раскинулся над его головой.
– Мне приснилась буря, – в итоге сообщил Жаворонок. – Я стоял в самой гуще без всякой опоры. Лил дождь, а ветер дул в лицо и заставлял пятиться. Буря была настолько сильна, – казалось, земля колышется под ногами.
Лларимар слушал встревоженно.
«Новые знаки войны, – подумал Жаворонок. – Или, по крайней мере, ему так кажется».
– Что-нибудь еще?
– Да, – кивнул Жаворонок. – Красная пантера. Она блестела, отражала свет, словно была из стекла или чего-то похожего. И караулила в гуще бури.
Лларимар присмотрелся к нему:
– Вы сочиняете, ваша милость?
– Что? Нет! Я именно это и видел.
Лларимар вздохнул, но кивнул младшему жрецу, который поспешил все записать. В скором времени они достигли изжелта-золотого дворца Милосердной. Жаворонок помедлил перед зданием, сознавая, что раньше никогда не посещал богов, не выслав предварительно гонца.
– Желает ли ваша милость, чтобы я отправил кого-нибудь доложить о вашем приходе? – спросил Лларимар.
Жаворонок поколебался.
– Нет, – отказался он в итоге, заметив двух стражей у главного входа.
Эта пара выглядела намного крепче обычных слуг и была вооружена мечами. Дуэльными клинками, предположил Жаворонок, хотя в жизни не видел ни одного.
Он подошел к мужчинам:
– Дома ли ваша госпожа?
– Боюсь, что нет, ваша милость, – ответил один. – Она отправилась с дневным визитом ко Всематери.
«Всематерь, – подумал Жаворонок. – Еще одна с распоряжениями для безжизненных. Дело рук Рдянки?» Возможно, позднее заглянет и он – соскучился по болтовне с Всематерью. Она его, к сожалению, терпеть не могла.
– Ах вот как, – сказал он стражу. – Что ж, мне нужно только осмотреть коридор, где прошлой ночью совершили преступление.
Охранники переглянулись.
– Я… не знаю, можно ли вам это позволить, ваша милость.
– Шныра! – позвал Жаворонок. – Они могут мне запретить?
– Только по прямому распоряжению Милосердной.
Жаворонок снова взглянул на мужчин. Те нехотя расступились.
– Все в полном порядке, – заверил он их. – Она попросила меня присматривать. Вроде того. Заходим, Шныра?
Лларимар последовал за ним в коридоры. Жаворонка окатила волна странного удовлетворения. Неведомые инстинкты толкали его на поиски места гибели слуги.
Дерево заменили – взор Повышенного легко различил разницу между старой и новой древесиной. Он прошел немного дальше. Участок, где дерево стало серым, тоже исчез, его незаметно заменили свежим материалом.
«Интересно, – подумал он. – Но ожидаемо. Хотелось бы знать, есть ли другие пятна?» Он углубился еще чуть-чуть и обнаружил очередную вставку древесины. Квадратную.
– Ваша милость? – произнес новый голос.
Подняв глаза, Жаворонок увидел немногословного молодого жреца, с которым разговаривал накануне. Жаворонок улыбнулся:
– А, замечательно. Я надеялся, что вы придете.
– Ваша милость, это крайне неприлично, – заявил тот.
– Я слышал, что, если съесть побольше фиг, все как рукой снимет, – ответил Жаворонок. – Теперь мне нужно переговорить с охранниками, которые видели злоумышленника.
– Но зачем, ваша милость? – спросил жрец.
– Потому что я эксцентричен. Пошлите за ними. Мне надо побеседовать со всеми слугами и стражниками, кто видел убийцу.
– Ваша милость, – неловко проговорил жрец. – Городские власти уже разобрались. Они установили, что это был вор, который хотел похитить картины Милосердной, и они обязались…
– Шныра, – кликнул Жаворонок, – может ли этот человек игнорировать мое требование?
– Только в случае величайшей опасности для его души, ваша милость, – ответил Лларимар.
Жрец окинул обоих злобным взглядом, после чего повернулся и отправил слугу выполнять просьбу Жаворонка. Жаворонок опустился на колени, и слуги зашептались в тревоге. Они, очевидно, сочли, что богу не подобает согбенная поза.
Не обращая на них внимания, Жаворонок рассматривал квадрат нового дерева. Тот был больше двух других, взломанных, но оттенок подходящий. Всего лишь квадратный участок древесины, который цветом только слегка отличался от соседних. Без доха – без многих дохов – он не заметил бы разницы.
«Люк, – внезапно и потрясенно сообразил он. Жрец пристально за ним наблюдал. – Этот участок не такой свежий, как те, что сзади. Он новый лишь по сравнению с другими досками».
Жаворонок пополз по полу, намеренно не обращая внимания на потайную дверь. И вновь неожиданные инстинкты предупредили его: нельзя говорить о находке. Откуда такая настороженность? Может быть, повлияли беспокойные сны и живописные образы? Или дело в чем-то большем? Он словно погружался в глубины своей психики, извлекая наружу бдительность, в которой ранее не нуждался.
Так оно было или иначе, но он удалялся от квадрата, притворяясь, что не заметил люк и ищет взамен ворсинки, которые могли остаться на дереве. Он подобрал и высоко поднял одну, слетевшую, очевидно, с одежды слуги.
Священник слегка успокоился.
«Значит, ему известно о люке, – сделал вывод Жаворонок. – И… может быть, знал и преступник?»
Жаворонок поползал еще немного, смущая слуг, пока не собрались призванные им люди. Он выпрямился, позволил паре своих служителей отряхнуть с его одежды пыль и направился к новоприбывшим. В коридоре стало очень тесно, и он выставил всех на свежий воздух.
Снаружи он занялся группой из шести человек.
– Назовитесь. Вот ты, который слева, кто такой?
– Меня зовут Отрыгун, – ответил мужчина.
– Соболезную, – сказал Жаворонок.
Тот зарделся.
– Это в честь отца, ваша милость.
– А его в честь чего? Слишком подолгу просиживал в местной таверне? Ладно, какова твоя роль в этом безобразии?
– Я был привратником, когда вломился злоумышленник.
– Ты стоял один? – спросил Жаворонок.
– Нет, – подал голос другой человек. – С ним был я.
– Хорошо. Давайте-ка вы оба, идите куда-нибудь туда. – Он махнул рукой в сторону лужайки.
Мужчины переглянулись, затем пошли, как было велено.
– Подальше, чтобы не слышать нас! – крикнул Жаворонок.
Те кивнули и продолжили путь.
– Отлично, – ободрил остальных Жаворонок. – А вы четверо, кто будете?
– Тот человек напал на нас в коридоре, – сообщил один слуга. Он кивнул на двоих товарищей. – На всю нашу троицу. И… еще на одного. Того, который погиб.
– Ужасное невезение, – заметил Жаворонок, указывая на другой конец лужайки. – Ступайте. Идите, пока не перестанете меня слышать, потом ждите.
Все трое побрели прочь.
– А теперь твой черед, – сказал Жаворонок, уперев руки в бока и рассматривая последнего – жреца-коротышку.
– Я видел, как злодей убегал, ваша милость, – доложил тот. – Смотрел в окно.
– Очень своевременно с твоей стороны, – оценил Жаворонок, указывая на третий участок лужайки, достаточно удаленный от других.
Коротышка ушел. Жаворонок вновь повернулся к жрецу, который, очевидно, был за главного.
– Ты сказал, что преступник выпустил безжизненное животное?
– Белку, ваша милость. Мы поймали ее.
– Сходи за ней.
– Ваша милость, она совершенно дикая и… – Он осекся под взглядом Жаворонка и махнул слуге.
– Нет, – возразил Жаворонок. – Не слуга. Ты пойдешь и принесешь ее сам.
Жрец не поверил ушам.
– Да-да, – кивнул бог и помахал ему, чтобы шел прочь. – Я понимаю. Это оскорбляет твое достоинство. Быть может, ты подумываешь о переходе в остризм. Пока же ступай.
Жрец с ворчанием удалился.
– Все остальные ждут здесь, – объявил Жаворонок, обратившись к собственным слугам и жрецам.
У тех был смиренный вид. Наверное, они постепенно привыкали к тому, что он пренебрегал их услугами.
– Шныра, идем, – позвал Жаворонок, направившись к первой отосланной на лужайку группе – двоим охранникам.
Лларимар заспешил, стараясь не отставать от Жаворонка, который широкими шагами приближался к этой паре.
– Теперь, – обратился к ним Жаворонок так, чтобы другие не слышали, – расскажите, что видели.
– Он подошел, ваша милость, прикидываясь безумцем, – сообщил один страж. – Выполз из тьмы, бормоча под нос невнятицу. Но это было притворством, и он вырубил нас обоих, как только приблизился.
– Как? – спросил Жаворонок.
– Обвил мне шею кисточками пробужденного плаща, – сказал один и кивнул на товарища. – А его ударил в живот эфесом меча.
Второй охранник задрал рубаху и продемонстрировал большой синяк на животе. Потом склонил голову набок и показал на шее второй.
– Придушил нас обоих, – заключил первый охранник. – Меня кисточками, а Франу поставил на шею сапог. Это последнее, что мы помним. Когда очухались, его уже след простыл.
– Он придушил тебя, но не убил, – заметил Жаворонок. – Ровно настолько, чтобы ты отключился?
– Именно так, ваша милость, – кивнул страж.
– Будь добр, опиши этого человека.
– Крупный, – ответил тот. – Всклокоченная борода. Не очень длинная, но и не стриженная.
– От него ничем не разило, и грязным он не был, – подхватил второй. – Похоже, ему было плевать, как он выглядит. Волосы длинные, почти до плеч, и щетки давненько не знали.
– Одежда драная, – продолжил первый. – Местами залатана, ничего яркого, но ничего и по-настоящему темного. Она просто… блеклая. Не очень-то халландренская – скажу теперь, когда об этом задумываюсь.
– И он был вооружен? – спросил Жаворонок.
– Мечом, которым ударил меня, – сказал второй охранник. – Здоровая штука. Не дуэльный клинок – скорее, восточный. Прямой и страсть какой длинный. Был спрятан под плащом, а шел этот тип так затейливо, что меча мы не увидели.
– Спасибо, – кивнул Жаворонок. – Останьтесь здесь.
С этими словами он развернулся и пошел ко второй группе.
– Это очень интересно, ваша милость, – заметил Лларимар. – Но я искренне не понимаю смысла.
– Я любопытен, – ответил Жаворонок.
– Прошу прощения, ваша милость, но вы не из любопытных.
Жаворонок продолжил идти. Все свои поступки он совершал в основном бездумно, но ощущая их правильность. Он подошел к следующей компании.
– Значит, это вы увидели преступника в коридоре? – спросил у них Жаворонок.
Мужчины кивнули. Один быстро оглянулся на дворец Милосердной. Лужайка перед ним теперь заполнилась пестрой толпой жрецов и слуг – как хозяйкиных, так и Жаворонка.
– Расскажите, что случилось, – потребовал Жаворонок.
– Мы шли по служебному коридору, – ответил один. – Нас отпустили на вечер, и мы собирались сгонять в городскую таверну, тут неподалеку.
– Потом увидели, что в коридоре кто-то есть, – подхватил другой. – Пришлый, не из наших.
– Опишите его, – велел Жаворонок.
– Здоровый мужик, – сказал один. Остальные кивнули. – В лохмотьях и с бородой. С виду – неряха.
– Нет, – возразил третий. – Одежда старая, но грязным этот человек не был. Просто неопрятным.
– Продолжайте, – кивнул Жаворонок.
– Так больно-то много и не расскажешь, – отозвался один. – Он напал на нас. Набросил пробужденную веревку на беднягу Таффа и мигом связал. Рарив и я побежали за подмогой. Беблин остался.
Жаворонок посмотрел на третьего мужчину.
– Ты остался? Почему?
– Помочь Таффу, конечно, – ответил тот.
«Лжет, – подумал Жаворонок. – Слишком волнуется».
– Серьезно? – произнес он, подступая ближе.
Беблин потупился:
– Ну, в основном. То есть там еще был и меч…
– О, точно, – спохватился другой. – Он бросил в нас меч. Престранная штука.
– Не выхватил? – уточнил Жаворонок. – Он именно бросил его?
Слуги затрясли головами.
– Он запустил им в нас, вместе с ножнами. Беблин его поднял.
– Я думал сразиться с ним, – объяснил Беблин.
– Интересно, – сказал Жаворонок. – Значит, вы двое остались?
– Ага, – поддакнул один. – Когда мы вернулись с подмогой, обойдя стороной эту бешеную белку, то нашли Беблина на полу, без сознания, а бедный Тафф… ну, он лежал по-прежнему связанный, хотя веревка уже не была пробужденной. Его проткнули насквозь.
– Вы видели, как он умер?
– Нет, – сказал Беблин, вскидывая руки, будто защищаясь. Жаворонок заметил, что одна рука у него забинтована. – Преступник вырубил меня, ударил кулаком по башке.
– Но у тебя же был меч, – напомнил Жаворонок.
– Слишком большой, чтобы воспользоваться, – ответил тот, глядя в землю.
– Значит, он запустил в тебя мечом, затем подбежал и ударил?
Слуга кивнул.
– А что у тебя с рукой? – осведомился Жаворонок.
Беблин замялся, спрятав кисть.
– Вывих. Ничего особенного.
– А при запястном вывихе нужен бинт? – удивился Жаворонок. – Ну-ка, покажи.
Мужчина колебался.
– Показывай, сын мой, иначе потеряешь душу, – проговорил Жаворонок, надеясь, что глас его звучит достаточно божественно.
Слуга медленно вытянул руку. Лларимар шагнул вперед и снял повязку.
Кисть была совершенно обесцвеченной, серой.
«Невозможно, – подумал потрясенный Жаворонок. – Пробуждение не делает подобного с живой плотью. Оно не может высосать цвет из живого существа – только из вещи. Из половиц, одежды, мебели».
Слуга отдернул руку.
– Что это? – спросил Жаворонок.
– Не знаю. Я очнулся, и она была такой.
– Ой ли? – бесстрастно осведомился Жаворонок. – И я должен верить, что больше ты не имел к этому ни малейшего отношения? Не сотрудничал с преступником?
Слуга вдруг упал на колени, залившись слезами:
– Прошу, повелитель! Не забирай мою душу. Я не самый хороший человек. Хожу по борделям. Жульничаю в игре.
Двое его товарищей ошеломленно вздрогнули.
– Но я ничего не знаю об этом убийстве, – продолжил Беблин. – Пожалуйста, вы должны мне поверить! Я просто хотел этот меч. Такой прекрасный черный меч! Мне хотелось извлечь его, взмахнуть им, наброситься на того человека. Я потянулся за ним и отвлекся, а тот напал на меня. Но я не видел, как он убил Таффа! Клянусь! И раньше никогда не видел этого злодея! Вы должны мне поверить!
Жаворонок выдержал паузу.
– Верю, – изрек он в итоге. – Пусть это будет предупреждением. Будь благочестив. Прекрати мошенничать.
– Да, мой повелитель.
Жаворонок кивнул, и они с Лларимаром оставили слуг.
– Я и впрямь себя чувствую богом, – заявил Жаворонок. – Ты видел, как я заставил каяться этого человека?
– Поразительно, ваша милость, – отозвался Лларимар.
– И что ты думаешь об их показаниях? Что-то странное все-таки происходит, согласись?
– Я продолжаю, ваша милость, недоумевать, с чего вы решили, что именно вам нужно вести расследование.
– Да мне и заняться-то больше нечем.
– Кроме того, чтобы быть богом.
– Эта роль переоценивается, – ответил Жаворонок, направляясь к последнему человеку. – Есть свои плюсы, но будни ужасны.
Лларимар тихо фыркнул, когда Жаворонок взялся за последнего свидетеля – жреца-коротышку в желтом с золотом одеянии. Тот был заметно моложе другого жреца Милосердной.
«Не выбран ли он из-за кажущейся невинности, чтобы лгать мне? – лениво прикинул Жаворонок. – Или я попросту фантазирую?»
– Что можешь рассказать? – осведомился Жаворонок.
Юный жрец поклонился.
– Я собирался исполнить мои обязанности – отнести в святилище, где хранятся отчеты, несколько пророчеств, которые изрекла госпожа. Вдали я услышал шум. Выглянул из окна на звук, но ничего не увидел.
– Где ты находился?
Юноша указал на окно:
– Вон там, ваша милость.
Жаворонок нахмурился. Жрец был на стороне дворца, противоположной той, где произошло убийство. Однако преступник вошел в здание именно оттуда.
– Ты видел вход, у которого злодей обездвижил охранников?
– Да, ваша милость. Правда, заметил их не сразу. Я почти отошел от окна, чтобы поискать источник шума, но в этот миг при свете фонаря у входа действительно увидел нечто странное: движущуюся фигуру. Тогда-то я и приметил лежащих стражей. Я решил, что они покойники, и испугался призрачного силуэта, который плыл между ними. Я завопил и бросился за помощью. К тому времени, когда на меня обратили внимание, фигура исчезла.
– Ты спустился ее поискать? – спросил Жаворонок.
Тот кивнул.
– И сколько времени это заняло?
– Несколько минут, ваша милость.
Жаворонок медленно кивнул:
– Что ж, очень хорошо. Благодарю.
Молодой жрец направился к группе своих коллег.
– Ох, погоди! – спохватился Жаворонок. – Не удалось ли тебе ненароком хорошенько взглянуть на преступника?
– Толком нет, ваша милость. Он был в темном одеянии, такое в глаза не бросается. И находился слишком далеко, чтобы рассмотреть.
Жаворонок махнул рукой, отпуская его. Какое-то время он задумчиво тер подбородок, после чего уставился на Лларимара.
– Ну?
– Что – «ну», ваша милость? – поднял брови жрец.
– Что ты об этом думаешь?
Лларимар покачал головой:
– Я… честно не знаю, ваша милость. Но важность события очевидна.
Жаворонок помедлил.
– В самом деле?
– Да, ваша милость, – кивнул Лларимар. – Из-за слов человека, которому поранили руку. Он упомянул черный меч. Вы предсказали это, помните? По картине, с утра?
– Это не предсказание, – возразил Жаворонок. – Меч там был.
– Именно так и делается пророчество, ваша милость, – заметил Лларимар. – Неужели не понимаете? Вы смотрите на картину, и вашему взору открывается весь образ. Все, что увидел я, – беспорядочные красные мазки. Сцена же, описанная вами, вещи, которые вы узрели, – пророческие. Вы – бог.
– Но я увидел в точности то, что было указано в подписи! – воскликнул Жаворонок. – Еще до того, как ты мне ее прочел.
Лларимар понимающе кивнул, как будто это доказывало его правоту.
– А, забудь. Духовенство! Несносные фанатики, все до единого. Но ты все равно согласен, что здесь творится нечто необычное.
– Бесспорно, ваша милость.
– Отлично, – сказал Жаворонок. – Тогда будь добр не ныть, когда я веду следствие.
– На самом деле, ваша милость, – сказал Лларимар, – ваше неучастие даже важнее. Вы предсказали, что это случится, но вы оракул. Вам нельзя соприкасаться с предметами ваших предсказаний. Если вы ввяжетесь, то расшатаете очень и очень многое.
– Мне нравится быть расшатанным, – ответил Жаворонок. – К тому же дело приняло слишком занятный оборот.
Лларимар, как обычно, не отреагировал на пренебрежение своим советом, но, когда они зашагали назад к основной группе, задал вопрос:
– Ваша милость! Исключительно для удовлетворения моего личного любопытства – что вы сами думаете об убийстве?
– Это же очевидно, – небрежно бросил Жаворонок. – Преступников было двое. Первый – здоровяк с мечом. Он обезвредил охрану, напал на слуг, выпустил на волю безжизненного, затем исчез. Второй человек – тот, которого видел молодой жрец, – явился следом за первым. Этот второй и есть убийца.
– Почему вы так считаете? – наморщил лоб Лларимар.
– Первый не потрудился убивать, – ответил Жаворонок. – С риском для себя он оставил стражей живыми, а они могли в любую секунду очнуться и забить тревогу. Он не обратил меч против слуг, лишь попытался их приструнить. Ему было незачем убивать того, связанного, тем паче что он уже оставил свидетелей. Однако, если там находился второй… тогда это вполне разумно. Убитый слуга единственный оставался в сознании, когда пришел второй преступник. И только покойник видел второго злодея.
– Значит, вы думаете, что за человеком с мечом последовал кто-то еще, убил единственного свидетеля, а дальше…
– Оба исчезли, – докончил Жаворонок. – Я нашел люк. Я полагаю, что под дворцом есть потайные ходы. Мне это представляется совершенно очевидным. Впрочем, кроме одного. – Он глянул на Лларимара, замедлив шаг, благо они дошли до жрецов и слуг.
– И что же это, ваша милость?
– Как, во имя цветов, я все это вычислил?
– Я сам пытаюсь понять, ваша милость.
Жаворонок покачал головой:
– Это что-то из прошлого, Шныра. Все, что я делаю, воспринимается как естественное. Кем я был до смерти?
– Не знаю, о чем вы, ваша милость, – сказал Лларимар, отворачиваясь.
– О, да полно, Шныра! Большую часть моей возвращенной жизни я провел в праздности, но стоило кого-то убить, как я выскакиваю из постели и не могу удержаться от разбирательства. Тебе не кажется это подозрительным?
Лларимар не смотрел на него.
– Цвета! – выругался Жаворонок. – Я был кем-то полезным? Я уже принялся убеждать себя, что умер оправданно – например, свалившись спьяну с пенька.
– Вы знаете, что умерли с отвагой, ваша милость.
– Пень мог быть очень высоким.
Лларимар только качнул головой:
– Как угодно вашей милости, но вам известно, что я не могу сказать, кем вы были раньше.
– Ладно, эти инстинкты откуда-нибудь да выплыли, – сказал Жаворонок, когда они подошли к основной массе зрителей – жрецам и слугам. Первосвященник вернулся с маленьким деревянным ящиком. Внутри кто-то бешено скребся.
– Благодарю, – рявкнул Жаворонок, забирая ящик и проходя мимо, даже не замедляя шаг. – Говорю тебе, Шныра, я недоволен.
– С утра вы пребывали в весьма приподнятом настроении, ваша милость, – заметил Лларимар, когда они удалились от дворца Милосердной.
Ее жрец остался позади с жалобой, угасающей на губах. Свита Жаворонка последовала за своим божеством.
– Я был рад, потому что не знал о происходившем, – ответил Жаворонок. – Как же мне пребывать в подобающей праздности, если меня так и тянет к расследованию? Право слово, это убийство начисто уничтожит мою с трудом завоеванную репутацию.
– Мои соболезнования, ваша милость. Мнимая мотивация причинила вам неудобства.
– Истинно так, – вздохнул Жаворонок. Он протянул ящик с безжизненным бешеным грызуном. – Держи. Как по-твоему, мои пробуждающие сумеют взломать кодовый заговор?
– Рано или поздно, – ответил Лларимар. – Правда, это – животное, ваша милость. Оно ничего нам не скажет.
– Все равно пусть займутся. А я тем временем еще поразмыслю над этим делом.
Они вернулись в его дворец. Но Жаворонка теперь ошеломило другое: тот факт, что он использовал слово «дело» по отношению к убийству. Он никогда его не слышал в подобном контексте, однако знал, что употребил к месту. Инстинктивно.
«Когда я вернулся, мне не пришлось учиться говорить, – подумал он. – Ходить, читать и все остальное. Утрачены только личные воспоминания. Но, очевидно, не все».
И это оставило его в раздумьях насчет других действий, которые он мог бы предпринять.

27

«С прошлыми Богами-королями что-то случилось, – думала Сири, пролетая по бесконечным комнатам дворца Бога-короля. Прислуга поспешала за ней. – Что-то такое, чего боится Синепалый, поскольку это может произойти со Сьюзброном. Это опасно и для Бога-короля, и для меня».
Она шла, влача за собою шлейф из бессчетных кистей прозрачного зеленого шелка. Дневной наряд был тонок, как паутина, – она сама его выбрала, после чего приказала служанкам подобрать светонепроницаемое белье. Забавно, как быстро ее перестало заботить, что выглядит вызывающе, а что – нет.
Заботиться следовало о вещах поважнее.
«Жрецы опасаются за Сьюзброна, – уверенно размышляла она. – Они ждут не дождутся, когда я произведу на свет наследника. Они утверждают, что дело в преемственности, но преспокойно прожили без нее пятьдесят лет. Они прождали двадцать, чтобы заполучить невесту из Идриса. В чем бы ни заключалась опасность, она еще не показала себя, но приблизилась вплотную – судя по поведению жрецов».
Возможно, им до того хочется невесту из королевского рода, что они рискнут угрожать. Впрочем, им совершенно незачем ждать двадцать лет. Вивенна уже несколько лет как созрела.
Хотя не исключено, что в договоре прописали срок, а не возраст. Может быть, там сказано, что через двадцать лет король Идриса обязуется представить Богу-королю невесту. Тогда понятно, почему отец сумел послать взамен Сири.
Она обругала себя за прогулы уроков, на которых разбирался договор. Она и правда не знала его условий. Ей было известно одно: об опасности можно вычитать из самого документа.
Ей требовалось больше информации. Увы, духовенство мешало, слуги молчали, а Синепалый – что ж…
Она наконец заметила его в одной комнате, он шел и на ходу что-то записывал в гроссбух. Шурша шлейфом, Сири поспешила к нему. Он обернулся, бросил на нее взгляд, затем с округлившимися глазами прибавил скорость и нырнул в соседнее помещение. Сири окликнула его, мчась со всей прытью, какую позволяло платье, но, добежав, обнаружила, что в комнате пусто.
– Цвета! – выругалась она, чувствуя, как негодующе багровеют волосы. – Тебе все еще кажется, что он меня не чурается? – обратилась она к старейшей служанке.
Женщина потупила взор.
– Придворному не подобает избегать своей королевы. Должно быть, он вас не заметил.
«Конечно, – подумала Сири, – и так постоянно». Когда «его королева» за ним посылала, он всегда прибывал после того, как она сдавалась и уходила. Когда писала ему письма – отвечал столь туманно, что она только сильнее досадовала.
Ей запрещали брать книги из дворцовой библиотеки, а если она пыталась читать их на месте, жрецы нарочно ее всячески отвлекали. Она заказывала книги из города, но духовенство настояло, чтобы их доставляли жрецы и читали вслух – дабы она «не напрягала глаза». Она была абсолютно уверена, что, если в книге содержалось что-нибудь нежелательное, чтец попросту пропускал такой фрагмент.
Она всецело зависела от духовенства и писцов во всем, включая доступ к информации.
«Кроме…» – подумала Сири, все еще стоя в ярко-красной комнате. Другой источник информации существовал. Она обратилась к главной служанке:
– Чем занимаются сегодня при дворе?
– Многим, Сосуд, – ответила женщина. – Пришли художники, они пишут картины и делают наброски. Еще явились дрессировщики с экзотическими животными с юга – по-моему, у них есть и слоны, и зебры. Еще несколько торговцев красками выставляют новейшие цветовые гаммы. И менестрели, конечно, на месте.
– А что в том здании, куда мы ходили раньше?
– На арене, Сосуд? По-моему, там вечером начнутся игры. Соревнования в физическом мастерстве.
– Готовьте ложу, – кивнула Сири. – Я хочу их посетить.

* * *

На родине Сири случалось видеть соревнования по бегу. Они обычно устраивались спонтанно, поскольку монахи не одобряли позерства. Остр наделил талантами всех. Щеголять ими считалось нескромным.
Но мальчишек не так-то легко удержать. Она наблюдала их забеги и даже подстрекала к ним. Однако их состязания не имели ничего общего с теми, что нынче преподнесли халландренцы.
В одночасье происходило полдюжины разных событий. Одни мужчины метали на дальность большие камни. Другие мчались по широкому кругу, взбивая песок и обильно потея в знойной халландренской духоте. Остальные метали копья, стреляли из луков или соревновались в прыжках.
Сири смотрела и заливалась краской, которая добиралась до самых кончиков волос. На мужчинах были только набедренные повязки. За несколько недель в огромном городе она ни разу не видела ничего столь… занятного.
«Даме не пристало глазеть на юношей, – поучала ее мать. – Это неприлично».
Но если не глазеть, какой смысл в их красоте? Сири не совладала с собой, и не только из-за обнаженной кожи. Эти мужчины усердно тренировались и отточили свои способности до блеска. Наблюдая, Сири заметила, что победителям в каждом отдельном соревновании выдавали скромные призы. Впрочем, главным была не победа как таковая, а мастерство, необходимое для борьбы.
В этом смысле дух состязания совпадал с идрийским, хотя одновременно и по иронии был его полной противоположностью.
Красота игр отвлекала ее слишком долго, а волосы сохранили темно-бордовый цвет даже после того, как она привыкла к виду полуобнаженных мужчин. В конце концов она заставила себя встать и отвернуться от зрелища. Ей предстояло дело.
Служанки оживились. Они принесли всевозможную утварь. Пышные кушетки и подушки, фрукты и вина – прихватили даже нескольких мужчин с опахалами, лишь бы ей было прохладно. Она провела во дворце всего несколько недель, но такая роскошь уже казалась естественной.
– Недавно ко мне подошел один бог и говорил со мной, – сообщила Сири, обозревая амфитеатр, где многие каменные ложи украшали цветные балдахины. – Кто это был?
– Жаворонок Отважный, Сосуд, – ответила служанка. – Бог храбрости.
Сири кивнула:
– А его цвета?
– Золотой и красный, Сосуд.
Сири улыбнулась. Судя по балдахину, он был здесь. Он не единственный бог, который представился ей за минувшие во дворце недели, однако только он потрудился выделить время на болтовню. Он смущал рассудок, но был хотя бы расположен к беседе. Сири вышла из ложи, роскошный шлейф поплыл по камням. Ей пришлось волевым усилием подавить чувство вины за порчу платьев, поскольку каждое сжигали по истечении дня.
Ее служанки засуетились; собрав предметы мебели и провизию, они последовали за Сири. Как в прошлый раз, на скамьях внизу тоже сидели люди – богатые купцы, способные приобрести входной билет, или простолюдины, выигравшие его в особой лотерее. Многие повернулись и проследили за ее шествием, шепчась между собой.
«Для них это единственная возможность увидеть меня, – осознала Сири. – Свою королеву».
Только в этом Идрис безусловно превосходил Халландрен. Идрийцы легко попадали к своему королю и правительству, тогда как в Халландрене вождей отдаляли от народа и тем самым делали их таинственными.
Сири приблизилась к красно-золотому шатру. Бог, с которым она познакомилась, возлежал на кушетке и потягивал ледяную красную жидкость из большой стеклянной чаши с красивой гравировкой. Он выглядел во многом так же, как в первый раз, – чеканные мужские черты, которые Сири уже считала признаком божественности; безукоризненно черные волосы, покрытая золотистым загаром кожа и откровенно пресыщенный вид.
«Идрис и тут оказался прав, – подумала Сири. – Быть может, мой народ чересчур суров, но так потакать своим прихотям, как эти возвращенные, тоже никуда не годится».
Бог, Жаворонок, окинул ее взглядом и почтительно кивнул:
– Моя королева.
– Жаворонок Отважный, – отозвалась она, едва слуга принес ее кресло. – Надеюсь, вы хорошо провели нынешний день?
– За нынешний день я сделал о себе ряд открытий столь тревожных и побуждающих к такой переоценке, что они медленно перестраивают саму природу моего существования. – Он отпил из чаши. – Других событий не было. А вы?
– Меньше откровений, – сказала Сири, садясь. – Больше смятения. Я все еще не искушена в здешних порядках. Я надеялась, что вы ответите на некоторые вопросы, просветите насчет…
– Боюсь, что нет, – отказался Жаворонок.
Сири помедлила, потом вспыхнула от стыда.
– Простите. Наверно, я сделала что-то не то. Я…
– Нет, ничего страшного, чадо, – возразил Жаворонок и улыбнулся шире. – Я не могу вам помочь лишь по той причине, что сам, к сожалению, ничего не знаю. Я бесполезен. Разве не слышали?
– Мм… Боюсь, что нет.
– Вам следует быть внимательнее, – заметил Жаворонок, подняв и направив на нее чашу. – Позор вам, – улыбнулся он.
Сири нахмурилась, смущаясь все больше. Первосвященник Жаворонка, который выделялся огромным головным убором, смотрел неодобрительно, и это лишь добавило ей неловкости.
«Чего мне стыдиться? – подумала она, постепенно раздражаясь. – Меня этот Жаворонок оскорбляет тайно, а себя – открыто? Как будто ему любо самоуничижение».
– В самом деле, – сказала Сири, глядя поверх него и задрав подбородок. – Я и правда слышала о вашей репутации, Жаворонок Отважный. Впрочем, слово «бесполезен» не звучало.
– Да неужели? – удивился он.
– Нет. Мне сказали, вы безобидны, хотя я вижу, что это не так, ибо заговорила с вами, будучи повреждена в рассудке. Не говоря о самой голове, которая начинает болеть.
– Боюсь, и то и другое – обычные симптомы при разговоре со мной, – ответил он с преувеличенным вздохом.
– Это разрешимо, – заметила Сири. – Возможно, поможет, если вы воздержитесь от беседы в чужом присутствии. Мне кажется, что в такой обстановке я сочту вас вполне дружелюбным.
Жаворонок рассмеялся. Не утробным смехом, как ее отец или иные идрийцы, но более чистым. При этом – искренне.
– Я знал, что ты мне понравишься, девочка, – сказал он.
– Никак не пойму, должна ли я чувствовать себя польщенной.
– Зависит от того, насколько серьезно ты себя воспринимаешь, – ответил Жаворонок. – Давай-ка, брось это дурацкое кресло и приляг на кушетку. Наслаждайся вечером.
– Я не уверена, что это уместно.
– Я же бог, – отмахнулся Жаворонок. – И сам определяю приличия.
– Пожалуй, я все-таки посижу, – улыбнулась Сири, хотя поднялась и велела слугам внести кресло под балдахин, подальше от выхода, чтобы говорить тише. Она также постаралась не обращать слишком много внимания на соревнования – того и гляди, увлечется опять.
Жаворонок улыбнулся. Казалось, ему было приятно смущать окружающих, но не заботило и то, каким он выглядел сам.
– Я говорила всерьез, Жаворонок, – сказала она. – Мне нужна информация.
– А я, дорогуша, ответил совершенно честно. Я действительно бесполезен. Однако я приложу все усилия, чтобы ответить на твои вопросы – с условием, что ты, конечно, ответишь на мои.
– А если не сумею?
– Тогда что-нибудь выдумай, – предложил он. – Я все равно не пойму разницы. Несведущее невежество лучше осведомленной тупости.
– Постараюсь это запомнить.
– Запомнишь – и обойдешь проблему. Итак, твои вопросы?
– Что стряслось с прошлыми Богами-королями?
– Умерли, – ответил Жаворонок. – О, да не надо так удивляться. С людьми и даже с богами такое порой случается. Если ты не заметила, бессмертные, которых мы производим, смехотворны. Мы постоянном забываем об этом изъяне «вечной жизни» и вдруг обнаруживаем, что мертвы. И теперь уже во второй раз. Впору сказать, что живые мы вдвое хуже обычных людей.
– И как же умерли Боги-короли?
– Отдали свои дохи, – сказал Жаворонок. – Ведь так и было, Шныра?
Первосвященник Жаворонка кивнул:
– Да, ваша милость. Его божественное величество Сьюзброн Четвертый умер, когда боролся с мором – дистренцией, которая пятьдесят лет назад поразила Т’Телир.
– Постой, – перебил его Жаворонок. – Разве дистренция не кишечное заболевание?
– Оно самое, – подтвердил первосвященник.
Жаворонок сдвинул брови.
– Ты хочешь сказать, что наш Бог-король – святейший член нашего пантеона – умер, когда лечил чьи-то колики?
– Я бы выразился иначе, ваша милость.
Жаворонок подался к Сири:
– От меня, понимаешь ли, ждут, что я когда-нибудь сделаю то же самое. Покончу с собой, чтобы какая-нибудь старушка перестала прилюдно ходить под себя. Неудивительно, что я такой возмутительный бог. Мне приходится разбираться с подсознательной самооценкой.
Первосвященник виновато взглянул на Сири. И она осознала, что чрезмерное неодобрение жреца адресовалось не ей, а богу. Сири же он улыбнулся.
«Может, не все такие, как Треледиз», – подумала она, послав ответную улыбку.
– Жертва Бога-короля не была пустым жестом, Сосуд, – заявил жрец. – Да, диарея не опасна для большинства, но это смертельная угроза для стариков и детей. Вдобавок в условиях эпидемии распространялись другие болезни, а потому и в городе, и в королевстве почти прекратилась всякая торговая деятельность. Жители окрестных селений месяцами жили впроголодь.
– Интересно, – задумчиво проронил Жаворонок, – как себя почувствовали исцеленные, когда очнулись и увидели, что их Бог-король мертв.
– Вероятно, сочли это за великую честь, ваша милость.
– А мне сдается, что озлились. Король проделал такой путь, явился к ним, а им было плохо, и они ничего не заметили. Во всяком случае, моя королева, вот такие дела. Это поистине ценная информация. Теперь я встревожен – ведь я нарушил обещание быть бесполезным.
– Если это хоть слабо утешит, – ответила Сири, – то полезным оказались не вы. По-настоящему полезным выглядит ваш жрец.
– Да, я знаю. Я годами пытался испортить Шныру. Ничего не вышло. Мне даже не удается заставить его признать теологическим парадоксом то, что я искушаю своего жреца творить зло.
Сири помолчала. Затем обнаружила, что улыбается еще шире.
– Что такое? – осведомился Жаворонок и прикончил свое питье.
Напиток немедленно заменили, на сей раз – синим.
– Разговаривать с вами – как в речке плавать, – сказала она. – Меня несет по течению, и я не знаю, когда удастся еще глотнуть воздуха.
– Следите за подводными камнями, Сосуд, – предупредил первосвященник. – Они кажутся мелкими, но у них острые грани.
– Чушь, – возразил Жаворонок. – Следите за крокодилами. Могут укусить. И… о чем мы, кстати, говорили?
– О Богах-королях, – напомнила Сири. – Когда умер последний, наследник уже появился?
– В самом деле, – ответил первосвященник. – По сути, усопший как раз годом раньше женился. Дитя родилось за считаные недели до его кончины.
Сири в задумчивости снова села.
– А тот Бог-король, что был до него?
– Умер, излечивая детей в деревне, на которую напали разбойники, – сказал Жаворонок. – Обыватели любят эту историю. Короля так тронули их страдания, что он пожертвовал собой ради простого народа.
– И он тоже женился за год до этого?
– Нет, Сосуд, – ответил первосвященник. – Он был женат уже несколько лет. Хотя он и правда умер всего через месяц после рождения второго ребенка.
Сири вскинула взор.
– Первой была девочка?
– Да, – кивнул жрец. – Женщина без божественных сил. Откуда вы знаете?
«Цвета! – подумала Сири. – В обоих случаях – сразу после рождения наследника». Может быть, наличие ребенка каким-то образом побуждало Богов-королей проститься с жизнью? Или здесь нечто похуже? Изгнание мора, исцеленная деревня – оба события, при небольшом творческом подходе, можно выдумать для сокрытия какой-то другой причины смерти.
– Боюсь, Сосуд, я не особо разбираюсь в этих вещах, – продолжил первосвященник. – И опасаюсь, что повелитель Жаворонок – тоже. Если вы поднажмете, он запросто сочинит всякую всячину.
– Шныра! – негодующе взвился Жаворонок. – Это клевета! О, и между прочим, на тебе самом шапка горит!
– Благодарю вас обоих, – сказала Сири. – Вы мне действительно немало помогли.
– Если разрешите предложить… – начал первосвященник.
– Извольте, – отозвалась она.
– Пригласите профессионального сказителя, Сосуд. Вы можете заказать кого-то из города, и он поделится как историческими данными, так и выдумками. От него вы узнаете гораздо больше, чем от нас.
Сири кивнула. «Почему наши придворные жрецы не столь услужливы?» Конечно, если они действительно скрывали правду о смерти Богов-королей, у них имелись веские причины уклоняться от помощи. И если она попросит прислать сказителя, они наверняка доставят того, который скажет то, что им нужно.
Она нахмурилась:
– А вы не можете, Жаворонок… сделать это для меня?
– Что именно?
– Заказать такого. И хорошо, если вы будете рядом – вдруг у меня возникнут вопросы.
Жаворонок пожал плечами:
– Пожалуй, могу. Я уже давненько не слушал сказителей. Дай мне знать, когда он понадобится.
План не был идеален. Ее служанки все слышали и могли доложить жрецам. Но если сказитель придет во дворец Жаворонка, то у Сири появится хоть небольшой шанс услышать правду.
– Благодарю, – сказала она, поднимаясь.
– Ах-ах, не так быстро! – поднял палец Жаворонок.
Она остановилась.
Он приложился к чаше.
– Итак? – спросила она наконец.
Он опять воздел палец, с запрокинутой головой продолжая пить и заглатывая последние кусочки талого льда, что оставались на дне. Затем отставил чашу, губы у него стали синими.
– До чего освежает! Идрис. Чудесное место. Масса льда. Я слышал, что доставлять его сюда очень дорого. Хорошо ведь, что мне ни за что не приходится платить?
Сири вскинула бровь.
– А я стою здесь в ожидании, потому что…
– Ты обещала ответить на кое-какие мои вопросы.
– Ох, – спохватилась она, садясь снова. – Разумеется.
– Тогда приступим. Знала ли ты на родине кого-нибудь из городской стражи?
Сири склонила голову набок:
– Из городской стражи?
– Ну, ребят, которые охраняют закон. Полицейских. Шерифов. Они ловят жуликов и сторожат тюрьмы. Из этой братии.
– Пожалуй, я знала пару таких, – ответила Сири. – Мой родной город невелик, но все же столица. Он привлекал людей, которые порой причиняли неприятности.
– Ага, отлично, – кивнул Жаворонок. – Будь добра, опиши их. Не нарушителей – городских дозорных.
Сири пожала плечами:
– Даже не знаю. Они старались быть бдительными. Допрашивали чужаков, патрулировали улицы на предмет беспорядков и так далее.
– Ты назвала бы их любопытными, пытливыми?
– Да, – ответила Сири. – Пожалуй. То есть как и всех людей. Может, немного больше.
– В вашем селении случались убийства?
– Пару раз. Хотя и не должно было – отец всегда говорил, что в Идрисе подобному не бывать. Что убийство… преступление халландренское, тут ничего не попишешь.
Жаворонок усмехнулся:
– Да, мы занимаемся этим постоянно. Шутки ради, на посиделках. Итак, вернемся к тем полицейским – они расследовали убийства?
– Конечно.
– И их никто об этом не просил?
Сири кивнула.
– Как они это делали?
– Не знаю, – ответила Сири. – Задавали вопросы, беседовали со свидетелями, искали следы. Я не была замешана.
– Нет-нет, – сказал Жаворонок. – Естественно, не была. Да куда там – будь ты убийцей, с тобой бы сделали что-нибудь ужасное, да? Например, выслали в другую страну?
Сири почувствовала, что бледнеет, а волосы светлеют.
Жаворонок лишь рассмеялся:
– Не принимай меня настолько всерьез, твое величество. Откровенно говоря, я уже несколько дней как перестал подозревать в тебе убийцу. Сейчас, если наши слуги секундочку постоят в стороне, я сообщу нечто важное.
Сири вздрогнула, когда Жаворонок встал. Он направился к выходу из шатра, а его слуги остались на месте. Смятенная, но взволнованная, Сири поднялась и поспешила за ним. Она настигла его невдалеке на каменной дорожке, которая тянулась между ложами. Внизу продолжали выступать атлеты.
Жаворонок с улыбкой взглянул на нее с высоты своего роста.
«Они и правда высоки», – подумала Сири, чуть вытянув шею. Лишний фут – и такая разница. Рядом с таким, как Жаворонок, она, не самая малорослая, казалась себе карлицей. «Может быть, он выложит самое важное, – подумала Сири. – Тайну!»
– Ты играешь в опасную игру, моя королева, – сказал Жаворонок, прислонившись к каменной ограде. Ее выстроили, исходя из пропорций возвращенных, и Сири было неудобно последовать примеру собеседника.
– В игру? – переспросила она.
– В политику, – уточнил он, следя за атлетами.
– Я не хочу играть в политику.
– Боюсь, что если ты не захочешь играть в нее, она захочет сыграть в тебя. Вот я вечно впутываюсь, что бы ни делал. Нытьем это не прекратишь, хотя оно раздражает людей, что само по себе приятно.
Сири нахмурилась:
– Значит, вы отвели меня в сторону, чтобы предостеречь?
– Цвета, да нет же, – усмехнулся Жаворонок. – Если ты еще не поняла, насколько это опасно, то слишком глупа, чтобы оценить предостережение. Я только хотел кое-что посоветовать. Первым делом – насчет твоей личины.
– Моей личины?
– Да. Над ней необходимо работать. В выборе личины невинной чужачки проявилось хорошее чутье. Это тебе подходит. Но нужно ее оттачивать. Трудиться над ней.
– Это не личина, – искренне возразила она. – Я действительно запуталась, и все вокруг мне в новинку.
Жаворонок поднял палец:
– Это политическая уловка, чадо. Истинные чувства и лицо не всегда удается скрыть, но ими можно воспользоваться. Люди не доверяют непонятному и непредсказуемому. И пока при дворе тебя считают непредсказуемым элементом, ты будешь казаться угрозой. Но ты впишешься в картину, если сумеешь преподнести себя искусно – и честно.
Сири наморщила лоб.
– Бери пример с меня, – сказал Жаворонок. – Я бесполезный болван. Всегда таким был, сколько помню, хотя это не так уж долго. В любом случае я знаю, кем меня считают. Я совершенствуюсь в этом. Играю.
– Значит, это ложь?
– Конечно нет. Такой я и есть. Однако я стараюсь, чтобы об этом не забывали. За всем не усмотришь, но если следить за отношением окружающих, можно найти себе нишу во всей этой неразберихе. А когда она появится – начать оказывать влияние на фракции. Если захочется. Я занимаюсь этим редко, потому что тоска.
Сири задумалась. Потом улыбнулась.
– Вы хороший человек, Жаворонок, – сказала она. – Я поняла это, даже когда вы меня оскорбляли. Вы не со зла. Это часть вашей личины?
– Конечно, – улыбнулся он. – Но я не знаю, что именно убеждает людей довериться мне. Я бы избавился от этого, будь моя воля. Это приводит только к одному: люди ждут от меня слишком многого. В нашей прекрасной тюрьме лучше всего то, что только ты можешь сделать нечто хорошее, что-нибудь изменить. Я видел, как это делали другие. Люди, которых я уважал. Невзирая даже на то, что в последнее время таких при дворе немного.
– Хорошо, – сказала Сири. – Я поступлю, как вы говорите.
– Ты что-то раскапываешь, я чую. И это связано с духовенством. Не гони волну, пока не будешь готова ударить. Внезапной и непредсказуемой – вот какой будь. Тебе не следует казаться чересчур безобидной – люди всегда подозрительно относятся к невинным. Хитрость в том, чтобы выглядеть средней. Всего лишь такой же ловкой, как остальные. Тогда все решат, что справятся с тобой, имея малое преимущество.
– Как в идрийской философии, – кивнула Сири.
– Вы произошли от нас, – заявил Жаворонок. – Или, возможно, от вас произошли мы. Как бы то ни было, сходства больше, чем можно судить по обманчивой внешности. Что есть идрийская философия предельной простоты, если не способ контрастировать с Халландреном? Любимый вами белый цвет? Это выделяет вас на шкале государств. Вы поступаете, как мы; мы поступаем, как вы; мы делаем одно и то же разными способами.
Она медленно кивнула.
Он улыбнулся:
– Да, и еще одно. Пожалуйста, прошу, не слишком полагайся на меня. Я говорю серьезно. Большой пользы от меня не будет. Если твоя затея выйдет на финишную прямую, но в последний миг дела пойдут плохо и ты окажешься в опасности или отчаянии – не думай обо мне. Я подведу. Это я обещаю от всего сердца и абсолютно искренне.
– Вы очень странный человек.
– Продукт моего общества, – ответил он. – А поскольку большую часть времени мое общество состоит в основном из меня одного, то я проклятый бог. Хорошего дня, моя королева.
С этими словами он неспешно вернулся в ложу и махнул обеспокоенным служанкам Сири, чтобы те наконец воссоединились с госпожой.

28

– О встрече условлено, миледи, – сообщил Тейм. – Люди завелись. Ваша деятельность в Т’Телире приобретает все большую известность.
Вивенна не знала, что и думать об этом. Она отпила сока. Чуть теплая жидкость притягивала особыми ароматами, хотя ей хотелось идрийского льда.
Тейм смотрел на нее, как пес. Дент провел расследование, которое показало, что низенький идриец говорил достаточно правдиво. Его байка о «вынужденной» преступной жизни была слегка приукрашена. Он заполнял в халландренском обществе определенную нишу – действовал как связующее звено между идрийскими рабочими и разного рода криминальными элементами.
Он также был, очевидно, ярым патриотом. Вопреки тому факту, что эксплуатировал соотечественников, особенно впервые явившихся в город.
– Сколько придет народу? – спросила Вивенна, отслеживая уличное движение за воротами ресторанного патио.
– Больше сотни, миледи, – ответил Тейм. – Ручаюсь, все преданы нашему королю. И все они люди влиятельные – среди здешних идрийцев.
Что, по словам Дента, означало людей, которые приобрели вес, поставляя дешевых идрийских рабочих и воздействуя на мнение непривилегированных идрийских масс. Эти люди, как Тейм, процветали благодаря идрийским экспатриантам. Странная двойственность. Они пользовались авторитетом среди угнетенного меньшинства, но без угнетения лишились бы власти.
«Как Лемекс, – подумала Вивенна, – который служил моему отцу и даже вроде бы почитал его и любил, но одновременно прикарманивал каждую крупинку золота, до какой мог дотянуться».
Она откинулась на спинку, одетая в белое платье с длинной плиссированной юбкой, которую трепало на ветру. Постучала по чашке, и слуга снова наполнил ее соком. Тейм улыбнулся и тоже повторно попросил сок, хотя выглядел неуместным в изысканном ресторане.
– Сколько, по-твоему, их вообще? – спросила она. – Я говорю об идрийцах в городе.
– Пожалуй, тысяч десять.
– Так много?
– В долинах с фермами беда, – ответил Тейм, пожимая плечами. – Жизнь в тех горах бывает нелегкой. Пропадет урожай – и с чем ты остался? Землей владеет король, тебе ее не продать. Нужно платить налоги…
– Да, но в случае бедствия можно подать петицию, – сказала Вивенна.
– Ах, миледи, большинству таких людей придется несколько недель добираться до короля. Что же им делать – побросать семьи ради петиции, оставив близких неделями голодать, пока из королевских закромов не прибудет пища, если петицию удовлетворят? Или проехать намного меньше, до Т’Телира? Устроиться здесь на работу грузчиками в доках или сборщиками цветов на плантациях в джунглях? Это тяжелый труд, но спрос всегда есть.
«И так они предают свой народ».
Но кто она, чтобы судить? Пятое видение назвало бы это гордыней. Вот она восседает в прохладной тени под тентом, наслаждается ветерком и дорогим соком, тогда как другие обращены в рабство, чтобы прокормить свои семьи. Она не имела права глумиться над их поступками.
Идрийцы не должны были искать работу в Халландрене. Тяжело признавать за отцом вину, но его королевство не назовешь бюрократически полноценным. Оно состояло из дюжин разрозненных деревень с плохими дорогами, которые часто перекрывались снежными и каменными оползнями. Кроме того, отцу, опасавшемуся халландренской агрессии, приходилось тратить большие средства на содержание сильной армии.
У него была трудная работа. Можно ли оправдать этим нищету людей, которым приходилось покидать родину? Чем больше Вивенна слушала, тем отчетливее сознавала, что многие идрийцы понятия не имели об идиллической жизни в ее мирной горной долине.
– Собрание через три дня, миледи, время пошло, – сказал Тейм. – Кое-кто среди этих людей колеблется после провала Вахра, но вас они выслушают.
– Я приду.
– Благодарю вас. – Тейм встал и поклонился, хотя она просила не привлекать к ней внимания. Затем исчез.
Вивенна же сидела и пила сок. Она почувствовала Дента еще до его прибытия.
– Знаете, что меня интересует? – спросил он, присаживаясь на место Тейма.
– Что?
– Люди, – ответил он, постучав по пустой чашке и вернув официанта. – Меня интересуют люди. Особенно те, что поступают не так, как от них ожидают. Люди, которые меня удивляют.
– Надеюсь, вы не о Тейме, – вскинула брови Вивенна.
Дент мотнул головой:
– Я говорю о вас, принцесса. Не так уж давно – и не важно, на что и кого вы смотрели, – в ваших глазах читалось молчаливое недовольство. Оно исчезло. Вы начинаете приживаться.
– Тогда это проблема, Дент, – ответила Вивенна. – Я не хочу приживаться. Я ненавижу Халландрен.
– Но сок, похоже, отторжения не вызывает.
Вивенна отставила чашку в сторону:
– Конечно, вы правы. Мне не следовало его пить.
– Вам виднее, – пожал плечами Дент. – Теперь, если вы спросите наемника – чего, конечно, никто не делает, – он отметит, что вы поступаете здраво, коль начинаете вести себя как халландренка. Чем меньше вы выделяетесь, тем менее вероятно, что в вас заподозрят скрывающуюся в городе идрийскую принцессу. Посмотрите на вашего друга Парлина.
– Он выглядит дураком, разряженный в пух и прах, – сказала она, взглянув через улицу, где Парлин трепался с Брюлики, держа в поле зрения путь отхода.
– Разве? – не согласился Дент. – А может, халландренцем? Вас бы смутило, если бы вы оказались в джунглях и увидели его одетым в меха или, может быть, в пестрый, как палая листва, плащ?
Она взглянула снова. Парлин привалился к стене здания и сильно смахивал на своих ровесников из уличных хулиганов, которые попадались на каждом углу.
– Вы оба вписываетесь лучше, чем поначалу, – сказал Дент. – Вы учитесь.
Вивенна опустила глаза. Кое-что в ее новой жизни действительно начинало казаться естественным. Налеты, например, свершались с удивительной легкостью. Она также привыкала передвигаться в толпе и участвовать в деятельности подполья. Два месяца назад она бы с негодованием отказалась от сотрудничества с человеком вроде Дента – исключительно из-за рода его деятельности.
Ей было нелегко смириться с некоторыми переменами и становилось все труднее понять себя и решить, во что она верует.
– Впрочем, – произнес Дент, рассматривая платье Вивенны, – вам, возможно, стоит подумать о переходе на брюки.
Вивенна нахмурилась и подняла взгляд.
– Это всего лишь совет, – сказал Дент и отпил сока. – Вам не нравятся короткие халландренские юбки, но единственная пристойная одежда, которая вам кажется «скромной» и какую мы можем купить, – сплошь заграничного производства, а потому дорогая. Это означает, что нам придется посещать дорогие рестораны, иначе будем выделяться. Это значит, что вам придется иметь дело со всем этим ужасным изобилием. Но брюки скромны и дешевы.
– Брюки не скромны.
– Коленок же не видно, – возразил он.
– Не важно.
– Я поделился личным мнением, – пожал плечами Дент.
Вивенна посмотрела в сторону и тихо вздохнула:
– Я ценю ваш совет, Дент. Просто… в последнее время меня многое смущает в моей жизни.
– Мир – запутанное место, – ответил Дент. – Этим он и забавен.
– Люди, с которыми мы работаем, – сказала Вивенна, – приводят идрийцев в город, но одновременно на них наживаются. Лемекс крал у моего отца, но все-таки действовал в интересах моей страны. И вот она я – ношу сверхдорогое платье и пью дорогой сок, когда сестру истязает диктатор, а этот замечательный, страшный город готовится к войне с моей родиной.
Дент откинулся на стуле, глядя через низкую ограду на улицу и наблюдая за прохожими в одеждах как прекрасных, так и ужасных.
– Человеческие мотивы всегда бессмысленны. И в них постоянно есть смысл.
– Сейчас бессмыслицу говорите вы.
Дент улыбнулся:
– Я лишь пытаюсь сказать: вам не понять человека, пока не уясните, что им движет. Каждый человек – герой в своей личной истории, принцесса. Убийцы не верят, что заслуживают проклятий за свои поступки. Воры думают, что достойны денег, которые берут. Диктаторы считают себя вправе для безопасности народа и во имя него творить все, что им заблагорассудится.
Он посмотрел на нее в упор, качая головой.
– Я думаю, что героем мнит себя даже Вашер. Истина такова, что большинство людей совершает поступки, которые вы называете «неправильными», по причинам, кажущимися «правильными» им. Осмысленно действуют только наемники. Мы делаем то, за что нам платят. И все. Возможно, именно поэтому на нас глядят свысока. Мы единственные не претендуем на благородные мотивы.
Он помедлил, посмотрел ей в глаза.
– В известном смысле мы самые честные люди, каких вы знаете.
Оба замолчали. Толпа текла совсем близко – река пылающих красок. К столу подошел еще один человек.
– Это верно, – поддакнул Тонк Фах, – но ты забыл упомянуть, что мы не только честны, но и умны. И обаятельны.
– Это и так очевидно, – отозвался Дент.
Вивенна повернулась. Тонк Фах стоял рядом и наблюдал, готовый обеспечить отход. Они собирались препоручить ей руководство отдельными сходками.
– Честны – возможно, – сказала Вивенна. – Но я горячо надеюсь, что вы не самые обаятельные люди, какие мне встретятся. Мы готовы идти?
– Если вы покончили с соком, – ухмыльнулся Дент.
Вивенна взглянула на свою чашку. Сок был очень хорош. С чувством вины она допила его. «Грех оставлять», – подумалось ей. После этого она поднялась и выплыла из здания, предоставив Денту, который теперь распоряжался большей частью наличности, оплатить счет. На улице к ним присоединился Клод, получивший приказ являться на ее крики о помощи.
Вивенна оглянулась на Тонка Фаха и Дента.
– Тонк, где ваша обезьянка?
Наемник вздохнул:
– Да они все равно надоедливы, обезьяны эти.
Она закатила глаза:
– Вы и ее потеряли?
Дент хохотнул:
– Привыкайте, принцесса. Одно из прекраснейших чудес вселенной – то, что у Тонка никогда не было ребенка. Небось недели бы не прошло, как он бы его потерял.
Вивенна покачала головой.
– Может быть, вы и правы, – сказала она. – Следующее свидание – в парке Д’Денира, если не ошибаюсь?
Дент кивнул.
– Идемте, – позвала она, выходя на улицу.
Ее спутники потянулись следом, прихватив по пути Парлина и Брюлики. Вивенна не ждала, пока Клод проторит дорожку сквозь толпу. Чем меньше она зависит от безжизненного, тем лучше. Ходить по улицам оказалось не так уж и трудно. В этом было искусство – плыть по течению с толпой, а не против него. Довольно скоро отряд с Вивенной во главе свернул на широкое травяное поле, которое и было парком Д’Денира. Подобно площади с перекрестками, он представлял собой открытое и живое зеленое пространство среди зданий и красок. Здесь, правда, ландшафт не искажался ни деревьями, ни цветами, не наблюдалось и людской суеты. Это было более почитаемое место.
И оно изобиловало статуями. Сотнями. Они очень походили на других городских Д’Дениров – с преувеличенно крупными телами и в героических позах; многих «украсили» цветастыми тряпицами или предметами одежды. Эти статуи были в числе старейших, какие повидала Вивенна; с годами камень искрошился под частыми в Т’Телире ливнями. Эта коллекция – последний дар Миродателя Благословенного. Статуи изготовили как мемориал всем павшим на Панвойне. Памятник и предупреждение. Так гласили легенды. Вивенна невольно подумала, что если бы люди действительно почитали павших, они не наряжали бы статуи в столь нелепые костюмы.
И все-таки здесь было намного спокойнее и тише, чем в большинстве прочих мест Т’Телира, и она оценила это. Спустившись по лестнице на лужайку, она принялась бродить среди безмолвных каменных изваяний.
Дент пошел рядом.
– Помните, с кем мы встречаемся?
Она кивнула:
– С фальсификаторами.
Дент смерил ее взглядом:
– Вам это не претит?
– Дент, за месяцы нашего сотрудничества я познакомилась с воровскими авторитетами, убийцами и – самое страшное – наемниками. Наверное, я справлюсь с парой хилых грамотеев.
Дент покачал головой:
– Это люди, которые продают документы, а не писцы, выполняющие заказ. Нет никого опаснее фальсификаторов. Имея дело с халландренской бюрократией, они могут придать законный вид чему угодно, если положат нужные бумаги в нужные места.
Вивенна медленно кивнула.
– Помните, о чем их просить? – спросил Дент.
– Конечно помню. Как раз этот план был моей идеей, припоминаете?
– Всего лишь проверяю, – ответил он.
– Беспокоитесь, что я все перепутаю?
Он пожал плечами:
– В этом маленьком танце ведете вы, принцесса. Я просто уборщик. – Он вперил в нее взгляд. – Терпеть не могу вытирать кровь.
– О, пожалуйста! – возопила она, округляя глаза, ускоряя шаг и оставляя его позади.
Когда он отстал, Вивенна услышала его разговор с Тонком Фахом.
– Что, дрянная метафора? – спросил Дент.
– Не, – сказал Тонк Фах. – Кровь есть – значит метафора хорошая.
– По-моему, ей не хватило поэтичности.
– Ну так зарифмуй как-нибудь эту «кровь», – предложил Тонк Фах. Он призадумался. – Вновь? Бровь? Мм… любовь?
«Они, бесспорно, образованны для головорезов», – подумала Вивенна.
Ей не пришлось заходить далеко, людей она увидела вскоре. Те ждали в условленном месте – возле большого Д’Денира с раскрошенным топором. Компания устроила пикник и знай болтала между собой – воплощение безобидной невинности.
Вивенна замедлила шаг.
– Это они, – шепнул Дент. – Сядьте с другой стороны у Д’Денира.
Брюлики, Клод и Парлин отстали, а Тонк Фах отправился контролировать периметр. Вивенна и Дент приблизились к статуе и поддельщикам. Дент расстелил для Вивенны одеяло и встал рядом, изображая слугу.
Один человек у статуи отметил, что Вивенна села, и кивнул. Остальные продолжили трапезу. Привычка халландренского подполья вести свою деятельность средь бела дня по-прежнему нервировала Вивенну, но она сочла, что в этом есть свои преимущества – все лучше, чем рыскать в ночи.
– У вас какой-то заказ? – произнес ближайший к ней фальсификатор, повысив голос лишь чуть-чуть – так, чтобы она расслышала.
Словно этот человек и не отвлекался от беседы с товарищами.
– Да, – ответила Вивенна.
– Обойдется недешево.
– Я в состоянии заплатить.
– Вы та самая принцесса, о которой все говорят?
Она помедлила, заметив, что рука Дента лениво потянулась к эфесу меча.
– Да, – сказала она.
– Хорошо, – ответил поддельщик. – Похоже, королевские особы умеют за себя постоять. Что вам угодно?
– Письма, – сказала Вивенна. – Я хочу, чтобы они выглядели как переписка между некоторыми представителями халландренского духовенства и королем Идриса. На них должны быть официальные печати и убедительные подписи.
– Трудное дело, – произнес тот.
Вивенна вынула что-то из кармана платья.
– У меня есть письмо, написанное рукой короля Деделина. Оно с восковой печатью и подписью.
Вивенне показалось, что мужчина заинтересовался, хотя она видела только его профиль.
– Тогда это возможно. Но все равно нелегко. Что должны доказывать эти документы?
– Продажность отдельных жрецов, – ответила Вивенна. – Вот список. Мне нужно, чтобы вы преподнесли дело так, будто они доили Идрис годами, вынуждая нашего короля платить баснословные суммы и брать на себя едва выполнимые обязательства – только бы не разразилась война. Покажите, что Идрис не хочет войны, а жрецы – лицемеры.
Ее собеседник кивнул:
– Это все?
– Да.
– Сделать можно. Мы будем на связи. Инструкции и пояснения – на обороте?
– Как просили, – ответила Вивенна.
Мужская компания встала, слуга принялся упаковывать их завтрак. При этом он якобы упустил салфетку, и ветер ее подхватил. Слуга погнался за ней и поймал, по ходу прикарманив и бумагу Вивенны. Вскоре все они разошлись.
– Ну как? – спросила Вивенна, подняв глаза.
– Хорошо, – похвалил Дент, кивая себе самому. – Вы становитесь специалистом.
Вивенна улыбнулась и вновь устроилась на одеяле, готовая ждать. На следующую встречу явится группа воров, которые по запросу Вивенны и Дента похитили кое-что из военных штабов в здании халландренской администрации. Сами по себе документы были не очень-то и важны, но их пропажа породит смятение и досаду.
До этой встречи оставались часы, что означало для Вивенны возможность отдохнуть на лужайке вдали от кричащих городских цветов. Дент уловил ее настрой и сел рядом, откинувшись на голый пьедестал. По ходу ожидания Вивенна увидела, что Парлин снова беседует с Брюлики. Дент был прав: Вивенне наряд Парлина казался диким, ибо она знала, что он идриец. Взглянув же на него объективнее, она поняла, что он прекрасно сливался с другими молодыми горожанами.
«Ему-то хорошо, – с раздражением отвернулась Вивенна. – Он может одеваться, как пожелает, – ему незачем беспокоиться о вырезе и длине подола».
Брюлики фыркнула, но с примесью здорового веселья. Вивенна немедленно посмотрела на них: Брюлики закатила глаза, а Парлин скромно улыбался. Видимо, брякнул что-то не то. А что именно – не постигал. Вивенна знала Парлина достаточно хорошо, чтобы прочесть выражение лица и заключить: он лишь улыбнется в ответ и тем утешится.
Брюлики взглянула ему в лицо и снова расхохоталась.
Вивенна стиснула зубы.
– Я должна отослать его в Идрис, – заявила она.
Дент повернулся и глянул на нее сверху.
– Мм?..
– Парлина, – пояснила она. – Других проводников я отправила домой. Надо было и его вместе с ними. Он ничем не занят.
– Он быстро осваивается в незнакомых ситуациях, – заметил Дент. – И ему можно верить. Это достаточно веская причина его оставить.
– Он глуп, – возразила Вивенна. – Не понимает половины того, что творится вокруг.
– Да, не мыслитель, но похоже, он инстинктивно умеет сливаться с окружением. Да и не всем же нам быть такими гениальными, как вы.
Она посмотрела на Дента:
– Что это значит?
– То, – сказал Дент, – что вам, принцесса, не следует прилюдно изменять окраску.
Вивенна вздрогнула, заметив, что волосы, еще недавно умиротворенно-черные, стали раздраженными красными. «Повелитель цветов! – подумала она. – Я же так хорошо справлялась. Что со мной происходит?»
– Не волнуйтесь, – успокоил ее Дент, устраиваясь, как прежде. – Брюлики не интересуется вашим другом. Клянусь.
– Парлином? – фыркнула Вивенна. – С чего мне волноваться?
– О, я не знаю, – сказал Дент. – Может быть, потому, что вы с детства были считай помолвлены?
– Это совершенно не так. Меня помолвили с Богом-королем еще до рождения!
– А вашему отцу всегда хотелось, чтобы вы вышли за сына его лучшего друга, – парировал Дент. – По крайней мере, так говорит Парлин. – Он с ухмылкой уставился на нее.
– Мальчик слишком болтлив.
– Вообще-то, обычно он довольно молчалив, – заметил Дент. – Приходится умолять его рассказать о себе. Так или иначе, у Брюлики другие узы. Поэтому вам не стоит беспокоиться.
– Я не беспокоюсь, – ответила Вивенна. – И Парлин меня не интересует.
– Конечно нет.
Вивенна приготовилась возразить, но обнаружила невдалеке Тонка Фаха и не захотела, чтобы и он принял участие в этом споре. Она захлопнула рот, когда дюжий наемник дошел до них.
– Морковь, – изрек Тонк Фах.
– Что? – не понял Дент.
– Рифмуется с кровью, – объяснил Тонк Фах. – Теперь ты можешь выражаться поэтично. Кровь как морковь. Приятный образ. Гораздо лучше, чем «бровь».
– А, ясно, – бесцветным голосом отозвался Дент. – Тонк Фах?
– Да?
– Ты идиот.
– Спасибочки.
Вивенна встала и принялась расхаживать между статуями, изучая их – пускай и с целью не смотреть на Парлина с Брюлики. Тонк Фах и Дент шли сзади на удобном расстоянии, зорко присматривая за всеми.
В статуях была красота. Они не походили на другие произведения искусства в Т’Телире – безвкусную живопись, разноцветные здания, расфуфыренные наряды. Д’Дениры представляли собой солидные глыбы, которые с достоинством старились. Халландренцы, конечно, приложили все усилия, чтобы уничтожить его шарфами, шляпами и прочей пестрой чепухой, которую понавешали на каменные памятники. К счастью, в парке было так много изваяний, что все не украсишь.
Они стояли, словно на страже, и выглядели почему-то внушительнее, чем большая часть города. Многие глядели в небеса или прямо перед собой. Каждая казалась особенной, в своей позе, с неповторимым лицом. «Должно быть, на их создание ушли десятилетия, – подумала Вивенна. – Наверное, именно тогда халландренцы пристрастились к искусству».
Халландрен был полон противоречий. Воины олицетворяли мир. Идрийцы одновременно эксплуатировали и защищали друг друга. Наемники казались лучшими людьми на ее памяти. Пестрые краски создали своеобразную однородность.
И над всем этим витало биохроматическое дыхание. Да, правили эксплуататоры, но люди вроде Брюлики усматривали привилегию в отдаче своего доха. Масса противоречий. И возникал вопрос: могла ли Вивенна позволить себе превратиться в еще одно? В человека, который поступился убеждениями ради их сохранения?
Дохи были чудесны – больше, чем просто красота или способность различать звуковые колебания и улавливать тончайшие цветовые оттенки. Больше даже способности ощущать вокруг себя жизнь. Больше, чем шум ветра, интонации в голосах и ее личное умение нащупывать людей в толпе, легко шагая в ногу с остальными.
То была связь. Окружающий мир ощущался очень близким. Даже неодушевленные предметы – например, ее одежда или веточки на земле. Они были мертвы, но словно истосковались по новой жизни.
Она могла ее дать. Они помнили жизнь, и Вивенна была в силах пробудить эти воспоминания. Но что хорошего в спасении народа, если она потеряет себя?
«Дент не похож на потерянного, – подумала она. – И он, и другие наемники умеют отделять веру от дел, которые их вынуждают творить».
Дент говорил об особом отношении людей к наемникам – оно, по мнению Вивенны, как раз потому и возникло. Разделив убеждения и действия, ты ступал на опасную почву.
«Нет, – подумала она. – Никаких пробуждений».
Дох останется взаперти. Если в дальнейшем соблазн окажется слишком велик, она отдаст его неимущему.
И станет бесцветом сама.

29

«Расскажи про горы», – написал Сьюзброн.
– Горы? – улыбнулась Сири.
«Пожалуйста», – написал он, сидя в кресле подле кровати.
Сири лежала на боку; ее пышное платье оказалось слишком теплым для этого вечера, и она устроилась в одном белье, набросив на себя простыню и опершись на локоть, чтобы видеть написанное. В камине трещал огонь.
– Не знаю, что тебе и сказать, – ответила она. – Я имею в виду, что горы не так завораживают, как чудеса в Т’Телире. У вас столько цветов, такое разнообразие.
Он написал:
«По-моему, каменные скалы, растущие из земли и возносящиеся на тысячи футов в воздух, сойдут за чудо».
– Пожалуй, – согласилась она. – В Идрисе мне это нравилось, я знать не хотела ничего другого. Но для таких, как ты, они, наверно, скучны.
«Скучнее, чем изо дня в день сидеть во дворце без права выйти, без права говорить? А тебя умывают и одевают?»
– Ладно, ты выиграл.
«Пожалуйста, расскажи о них».
У него вырабатывался отличный почерк и грамотность. К тому же чем больше он писал, тем больше, казалось, понимал. Сири отчаянно хотелось подобрать ему книги – она подозревала, что он глотал бы их, становясь таким же ученым, как ее неудачливые наставники.
И все же у него не было ничего и никого, кроме Сири. Он ценил ее помощь, но, вероятно, лишь потому, что не знал, насколько она невежественна. «Наверное, – думала она, – мои учителя смеялись бы до упаду, если бы знали, как я жалею, что не слушала их».
– Горы огромны, – заговорила она. – Здесь, в низинах, этого не почувствуешь. Лишь видя их, понимаешь, насколько ничтожны люди. Я хочу сказать, что не имеет значения, как долго мы трудились и строили, – нам никогда не создать такую громадину, как гора. Это каменные скалы, как ты и сказал, но они не безжизненны. Они зеленые, как ваши джунгли. Но там другая зелень. Я слышала, кто-то из бродячих торговцев жаловался, что горы перекрывают им обзор, но ты, наверное, увидел бы больше. Они – сама земная твердь, растущая вверх, устремленная к небесным владениям Остра.
Сьюзброн помедлил.
«Остра?»
Сири вспыхнула, волосы – тоже.
«Прости. Наверное, мне нельзя говорить о других богах».
«Других богах? – написал он. – Как те, что при дворе?»
– Нет, – ответила Сири. – Остр – идрийский бог.
«Я понимаю, – написал Сьюзброн. – Он очень красив?»
Сири рассмеялась:
– Нет, ты не понимаешь. Он не возвращенный, как ты или Жаворонок. Он… я не знаю. Разве жрецы не рассказывали тебе о других религиях?
«Других религиях?» – написал он.
– Ну да, – сказала она. – Я имею в виду, что не все поклоняются возвращенным. Идрийцы – я, например, – почитают Остра, а жители Пан-Каля – как Синепалый… ладно, я точно не знаю, кого они боготворят, но не тебя.
«Это очень трудно представить, – написал он. – Если ваши боги не возвращенные, кто они?»
– Не они, – поправила Сири. – Только один. Мы зовем его Остром. Раньше ему поклонялся и Халландрен… – Она чуть не добавила: «Пока не впал в ересь». – Это было до прихода Миродателя. После него решили почитать возвращенных.
«Но кто такой Остр?»
– Это не личность, – ответила Сири. – Скорее сила. Такая, понимаешь, которая наблюдает за всеми людьми, карает тех, кто поступает неправильно, и благословляет достойных.
«Ты встречалась с этим существом?»
– Конечно нет, – рассмеялась Сири. – Увидеть Остра нельзя.
Сьюзброн нахмурился, смотря на нее.
– Понимаю, – сказала она. – Тебе это должно казаться глупостью. Но мы знаем, что он там. Когда я вижу в природе что-то прекрасное – смотрю на горы, где дикие цветы образуют узоры, которые почему-то правильнее, чем насаженные человеком, – я знаю. Красота реальна. Она и напоминает мне об Остре. Вдобавок мы получили возвращенных, включая Первого, Во. Перед смертью его посетили пять видений – а они ведь должны были откуда-то появиться.
«Но ты не веришь в почитание возвращенных?»
Сири пожала плечами:
– Я пока не решила. Мой народ настроен строго против этого. Ему не нравится религия в халландренском понимании.
Он просидел долго и молча.
«Значит, ты не любишь таких, как я?»
– Что? Конечно, я люблю тебя! Ты милый!
Он насупился.
«Не думаю, что Богам-королям подобает быть „милыми“».
– Ладно, отлично, – отозвалась она, закатывая глаза. – Ты могуч и ужасен. Божественный и дивный. И милый».
«Гораздо лучше, – написал он с улыбкой. – Вот бы мне встретиться с этим Остром».
– Когда-нибудь я познакомлю тебя с некоторыми монахами, – пообещала Сири. – Они тебе в этом помогут».
«Теперь ты надо мной насмехаешься».
Сири улыбнулась, когда он взглянул на нее. Он не казался удрученным – на самом деле находил насмешку очень занятной. Ему особенно нравилось угадывать, когда она говорит всерьез, а когда шутит.
Сьюзброн снова уставился вниз.
«Однако увидеть горы мне хочется больше, чем познакомиться с этим богом. Ты, наверное, их очень любишь».
– Это правда, – сказала Сири.
Она уже давно не думала об Идрисе. Но стоило заговорить о родине, как она вспомнила прохладу и свежесть лугов, по которым не так уж давно носилась. Резкость морозного воздуха – того, что она вряд ли найдет в Халландрене.
При Дворе богов безупречно ухаживали за растениями, идеально их подрезали, высаживали в гармонии. Они были красивы, но дикие поля ее родины дарили свое, особое очарование.
Сьюзброн опять принялся писать.
«Я подозреваю, что горы красивы, как ты сказала, но самое прекрасное в них уже спустилось ко мне».
Сири вздрогнула, затем зарделась. Он выглядел таким откровенным, ничуть не смущенным своим смелым комплиментом.
– Сьюзброн! – сказала она. – У тебя сердце обольстителя.
«Обольстителя? – написал он. – Я должен говорить только то, что вижу. Нет ничего прекраснее тебя, при всем моем дворе. Горы и правда должны быть особенными, чтобы породить такую красоту».
– Послушай, теперь ты зашел чересчур далеко, – возразила она. – Я повидала богинь твоего двора. Они намного красивее меня.
«Красота не во внешности, – написал Сьюзброн. – Так учила меня мать. Путешественникам из моей книги сказок нельзя называть старуху уродливой, ибо внутри она может быть прекрасной богиней».
– Это не сказка, Сьюзброн.
«Нет, она самая. Все эти истории – притчи, рассказанные людьми моего народа, которые жили до нас. Они излагают правду о человечестве. Я наблюдал и видел, как поступают люди. – Он стер написанное и продолжил: – Мне странно истолковывать эти вещи, ибо я вижу не как обычный человек. Я Бог-король. В моих глазах все обладает одинаковой красотой».
– Не понимаю, – нахмурилась Сири.
«У меня тысячи дохов, – написал он. – Мне трудно видеть, как другие, – я понимаю их только через материнские рассказы. В моих глазах прекрасны все цвета. Когда же другие взирают на нечто – на человека, – то кто-то порой может казаться красивее другого. Со мной все иначе. Я вижу только цвет. Насыщенные, диковинные цвета, которые создают вещи и наделяют их жизнью. В отличие от многих, я не могу сосредоточиться только на лице. Я вижу блеск глаз, румянец на щеках, оттенки кожи – своеобразен каждый изъян. Все люди чудесны. – Он протер доску. – И потому, когда я говорю о красоте, я должен говорить о чем-то ином, нежели эти цвета. И ты иная. Я не знаю, как это описать».
Сьюзброн поднял взгляд, и Сири вдруг осознала, насколько они сблизились. Она, в одном белье, прикрытая тонкой простынкой. Он, высокий и широкий в плечах, сияющий душой, которая искривляла цвета простыней, как свет, пропущенный через призму. Он улыбнулся в свете камина.
«О боже, – подумала она. – Это опасно».
Сири кашлянула, села прямо, но опять зарумянилась.
– Гм, да. Что тут скажешь – очень красочно. Спасибо.
Он снова опустил глаза.
«Мне хочется отпустить тебя домой, чтобы ты вновь увидела свои горы. Может, я сумею объяснить это жрецам».
Сири побледнела:
– По-моему, не нужно им знать, что ты умеешь читать.
«Я могу воспользоваться ремесленным шрифтом. Писать им очень трудно, но они научили меня, чтобы общаться, если мне понадобится».
– Все равно. Сказав, что хочешь отправить меня домой, ты дашь понять им, что мы разговаривали.
На несколько секунд он остановился. Потом ответил:
«Может, это к лучшему».
– Сьюзброн, они замышляют тебя убить.
«У тебя нет доказательств».
– Ладно, пусть так, но это по меньшей мере подозрительно, – сказала она. – Два прошлых Бога-короля умерли через считаные месяцы после рождения наследника.
«Ты слишком недоверчива, – заявил Сьюзброн. – Повторяю еще раз: мои жрецы – хорошие люди».
Она бесстрастно уставилась на него, ловя взгляд.
«Разве что лишили меня языка», – признал он.
– И держат взаперти, и ни о чем тебе не докладывают. Смотри, даже если они не собираются убивать, им известны вещи, которые от тебя скрывают. Возможно, это как-то связано с биохромой – с чем-то, из-за чего ты умрешь, когда появится наследник.
Сири нахмурилась, откидываясь назад. «Не в этом ли все дело?» – вдруг подумала она.
– Сьюзброн, как вы передаете дохи?
Он замялся.
«Я не знаю, – написал. – Я плохо в этом разбираюсь».
– Я тоже, – подхватила Сири. – Их могут у тебя отобрать? Отдать сыну? Что, если это тебя убьет?
«Они этого не сделают».
– Но это не исключено, – возразила она. – И может быть, все именно так и происходит. Вот почему опасно обзаводиться ребенком! Им придется создать нового Бога-короля, а для тебя это смерть.
Он сел с доской на коленях, затем покачал головой, начертав:
«Я бог. Мне не давали дохов, я с ними родился».
– Нет, – сказала Сири. – Синепалый говорил, что вы накапливали их веками. Что каждый Бог-король получает в неделю два доха вместо одного и так запасается.
«Вообще-то, – признался он, – бывают недели, когда я получаю три-четыре».
– Но чтобы выжить, в неделю нужен только один.
«Да».
– И тебе не дадут умереть с таким-то богатством! Они слишком боятся позволить тебе ими воспользоваться, но и сами не хотят их лишиться. Поэтому, когда рождается новый ребенок, они отбирают дохи у старого короля, убивая его, и отдают новому.
«Но возвращенные не могут пользоваться дохом для пробуждения, – написал он. – Поэтому моя сокровищница дохов бесполезна».
Сири приумолкла. О таком она слышала.
– Это касается только врожденного доха или и тех, которые наслоились?
«Не знаю», – написал он.
– Держу пари, при желании ты смог бы воспользоваться дополнительными дохами, – заявила Сири. – Иначе зачем лишать тебя языка? Быть может, тебе не добраться и не использовать тот дох, что делает тебя возвращенным, но у тебя есть тысячи сверх него.
Какое-то время посидев, Сьюзброн в итоге поднялся и подошел к окну. Он уставился в темноту. Сири нахмурилась, затем слезла с кровати, подобрала его доску и нерешительно, в одной ночной сорочке, приблизилась.
– Сьюзброн? – окликнула она.
Немой бог смотрел в окно. Она встала рядом, стараясь не касаться его, и тоже взглянула. За стеной Двора богов искрились разноцветные городские огни. Дальше был мрак. Неподвижное море.
– Пожалуйста, – проговорила она, силком вручая ему доску. – Что случилось?
Он помедлил.
«Прости, – написал затем. – Я не хочу показаться грубым».
– Из-за того, что я продолжаю чернить твое духовенство?
«Нет. Твои теории интересны, но я думаю, это просто догадки. Ты не знаешь, что духовенство замышляет именно то, о чем говоришь. Не это меня удручает».
– Тогда что же?
Он поколебался, вытер доску рукавом.
«Ты не веришь в божественность возвращенных».
– Я думала, мы уже обсудили это.
«Обсудили. Однако я понял, что именно поэтому ты обращаешься со мной так, а не иначе. Ты иная, ибо не веришь в мою божественность. Не только ли поэтому я нахожу тебя интересной? И если ты не веруешь, мне становится грустно. Потому что бог, которым я являюсь, и есть то, чем я являюсь, а если ты в это не веришь, то мне приходится думать, что ты не понимаешь меня».
Он сделал паузу.
«Да. Это действительно звучит грубо. Прости».
Она улыбнулась и робко дотронулась до его плеча. Он застыл, глядя вниз, но не отпрянул, как бывало когда-то. Поэтому она подошла вплотную и приникла к его руке.
– Мне не обязательно веровать, чтобы понять тебя, – возразила Сири. – Я бы сказала, что тебя не понимают скорее те, кто поклоняется. Они не могут к тебе приблизиться и увидеть, кто ты на самом деле. Они слишком сосредоточены на ауре и божественности.
Он не ответил.
– И еще, – добавила она. – Я иная не только потому, что не верую в тебя. Многие во дворце тоже не веруют. Синепалый, некоторые служанки в коричневом, кое-кто из писцов. Они только служат тебе так же благоговейно, как жрецы. Я же… не из тех, кто преклоняется. Я и дома не слушалась ни отца, ни монахов. Может быть, тебе как раз это и нужно. Кто-то, готовый заглянуть дальше твоей божественности и познать тебя.
Он медленно кивнул.
«Это утешает, – написал он. – Хотя очень странно быть богом, жена которого не верит в него».
«Жена», – подумалось ей. Порой это с трудом вспоминалось.
– Не беда, – ответила она. – По-моему, любому мужчине полезно иметь жену, которая не так преклоняется перед ним, как остальные. Кто-то же должен сохранять твое смирение.
«Мне кажется, что смирение прямо противоположно божественности».
– Как быть милым? – спросила она.
Он издал смешок.
«Да, совершенно точно».
Он положил доску. Затем неуверенно, чуть испуганно приобнял ее за плечи и привлек к себе, чтобы вместе смотреть на огни города, который даже ночью оставался разноцветным.

* * *

Тела. Четыре штуки. Все лежали бездыханными на земле, и кровь на траве казалась причудливой темной краской.
Это случилось на следующий день после прихода Вивенны в парк Д’Денира на встречу с фальсификаторами. Она вернулась. Солнце пекло голову и шею, пока она стояла в толпе зевак. Безмолвные шеренги Д’Дениров наблюдали сзади – каменные солдаты, которым никогда не придется маршировать. Очевидцами смерти этой четверки были только они.
Люди приглушенно переговаривались в ожидании, когда городская стража закончит осмотр. Дент привел Вивенну быстро, пока не убрали трупы, – она сама настояла. Теперь она жалела о своей просьбе.
Ее усиленному взору пробуждающей оттенки крови на траве явились во всей своей силе. Красное и зеленое. Их сочетанием рождалось нечто почти лиловое. Она смотрела на трупы, чувствуя себя разбитой. Цвет. Так странно видеть бледные цвета кожи. Она могла описать разницу – потаенную разницу – между кожей живой и мертвой.
Мертвая была на десять оттенков белее. Это вызвано истечением крови из вен. Почти как… если бы та сама и была цветом. Краской человеческой жизни, которую беспечно вылили, оставив холст чистым.
Она отвернулась.
– Видите? – спросил сбоку Дент.
Она молча кивнула.
– Вы спрашивали о нем. Ну, вот что он делает. Вот почему мы так встревожены. Посмотрите на эти раны.
Вивенна развернулась обратно. В прибывающем утреннем свете она увидела нечто, поначалу пропущенное. Кожа вокруг ран, нанесенных мечом, полностью обесцветилась. Сами же раны имели угольно-черный оттенок, словно были заражены страшной болезнью.
Она вновь повернулась к Денту.
– Идемте, – сказал Дент, выводя ее из толпы, а городские стражи наконец погнали публику назад, раздраженные числом ротозеев.
– Кто они? – тихо спросила Вивенна.
Дент смотрел прямо перед собой.
– Банда воров. Тех, с кем мы работали.
– По-вашему, он мог явиться за нами?
– Не уверен, – ответил Дент. – Наверное, при желании он мог нас найти. Я не знаю.
Когда они прошли между статуями Д’Денира, через лужайку подоспел Тонк Фах.
– Брюлики и Клод на стреме, – доложил он. – Его никто не видел.
– Что случилось с кожей этих людей? – спросила Вивенна.
– Это все его меч, – рыкнул Дент. – Мы обязаны с ним разобраться, Тонк. В конце концов наши пути пересекутся. Я это чувствую.
– Но что это за меч? – не унималась Вивенна. – И как он высосал цвет из кожи?
– Нам придется украсть эту штуку, Дент, – проговорил Тонк Фах, скребя подбородок, а Брюлики и Клод зашагали рядом, создав заслон, когда они влились в уличный людской поток.
– Меч украсть? – вскинулся Дент. – Я даже не прикоснусь к этой пакости! Нет, мы вынудим его им воспользоваться. Извлечь. Обнаженным он его долго не продержит. После этого возьмем гада запросто. Я сам с ним расправлюсь.
– Он победил Арсталя, – ровным голосом напомнила Брюлики.
Дент застыл.
– Он не победил Арсталя. По крайней мере, не в поединке.
– Вашер не воспользовался мечом, – сказала Брюлики. – Раны Арсталя не почернели.
– Значит, Вашер применил трюк! – ответил Дент. – Устроил западню. Позвал сообщников. Что-нибудь да придумал. Вашер не дуэлянт.
Вивенна позволила себя вести, думая о телах в парке. Дент и другие рассказывали о смертях, которые приносил этот Вашер. Она захотела увидеть сама. Что ж, посмотрела, и зрелище поселило в ней беспокойство. Поставило в тупик. И…
Она нахмурилась, ощутив слабый зуд.
За ней следил кто-то с немалым запасом дохов.

* * *

«Эй! – вскричал Ночной Хищник. – Это же Вара Треледиз! Идем и потолкуем с ним. Он будет рад меня видеть».
Вашер, не таясь, стоял на крыше здания. Его совершенно не заботила перспектива быть замеченным. Он редко волновался на сей счет. По пестрой улице струился бесконечный поток людей. Среди прочих шагал со своей бригадой Вара Треледиз – Дент, как он называл себя ныне. Женщина, Брюлики. Тонк Фах, как всегда. Бестолковая принцесса. И урод.
«А Шашара здесь? – спросил Ночной Хищник полувнятно, с волнением в голосе. – Нам нужно повидаться с Шашарой! Она забеспокоится, что сталось со мною».
«Мы убили Шашару давным-давно, Ночной Хищник, – ответил Вашер. – Точно так, как убили Арсталя».
«И как в конце концов убьем Дента».
Как обычно, Ночной же Хищник отказался признать смерть Шашары.
«Пойми, ведь это она меня сделала, – сказал он. – Изготовила, чтобы уничтожать вещи, которые были злом. У меня получается довольно неплохо. Думаю, она бы мною гордилась. Мы должны побеседовать с ней. Показать, насколько я славен в деле».
– Ты хорош, – прошептал Вашер. – Слишком хорош.
Ночной Хищник тихо загудел, довольный похвалой. Однако Вашер сосредоточился на принцессе, которая шла в откровенно экзотическом наряде, выделяясь подобно снежинке в тропиках. Придется с ней что-то делать. Из-за нее срывалось слишком многое. Планы валились, как плохо составленные ящики, – и с грохотом. Он не знал, где Дент ее откопал и как удерживал в узде. Но Вашера до боли подмывало спрыгнуть и отдать ее Ночному Хищнику.
Смерти минувшей ночи уже привлекли слишком много внимания. Ночной Хищник был прав. Вашер не умел подкрадываться. Слухи о нем гуляли по всему городу. Это было и плохо, и хорошо.
«Позже, – подумал он, отвернувшись от глупой девки и ее наемной свиты. – Позже».

30

– Жаворонок! – воскликнула Рдянка, уперев руки в бока. – Что ты делаешь, во имя Радужных тонов?
Не обращая на нее внимания, Жаворонок возложил руки на ком грязной глины. Его жрецы и слуги образовали широкое кольцо, смятенные едва ли меньше Рдянки, которая только-только явилась к нему в шатер.
Гончарный круг пришел в движение. Жаворонок старался удерживать глину на месте. Сквозь стены шатра лился солнечный свет, а аккуратно подстриженная трава под столом была заляпана глиной. Когда круг набрал обороты, глина завертелась, разбрасывая комья. Руки Жаворонка покрылись скользким месивом, и вскоре все это безобразие сорвалось с круга и шлепнулось оземь.
– Хм, – произнес он, рассматривая содеянное.
– Ты рехнулся? – осведомилась Рдянка.
На ней было обычное платье – то есть ничего по бокам, самая малость сверху и только чуть больше – спереди и сзади. Прическа представляла собой хитросплетение косичек и лент. Вероятно, над ней потрудился главный стилист, которого пригласили к кому-то из богов.
Жаворонок пружинисто выпрямился, вытянул руки, и слуги бросились их отмывать. Другие подошли и стерли ошметки глины с его изысканного наряда. Он стоял в задумчивости, пока слуги уносили гончарный круг.
– Ну? – спросила Рдянка. – Что это было?
– Я только что выяснил, что гончар из меня никудышный, – ответил Жаворонок. – Вообще-то, хуже. Я жалок. До нелепого плох. Даже не удержал на круге проклятую глину.
– А чего же другого ты ждал?
– Толком не знаю, – сказал Жаворонок, направившись через шатер к длинному столу.
Рдянка, раздраженная таким принуждением, последовала за ним. Внезапно Жаворонок сгреб со стола пять лимонов и подбросил их в воздух. Он начал жонглировать.
Рдянка молча за всем этим наблюдала. И – лишь на миг – искренне всполошилась.
– Жаворонок? – позвала она. – Дорогой мой. Ты здоров?
– Я никогда не упражнялся в жонглировании, – сказал он, следя за лимонами. – Теперь, будь добра, возьми вон ту гуаву.
Поколебавшись, она осторожно взяла фрукт.
– Бросай, – скомандовал Жаворонок.
Она запустила в него гуавой. Он ловко поймал ее и встроил в образованный лимонами узор.
– Не знал, что умею так делать, – сообщил он. – Вплоть до сегодняшнего дня. Что ты на это скажешь?
– Я… – Она покачала головой.
Он рассмеялся:
– Впервые вижу, дорогая, что у тебя не находится слов.
– А я впервые вижу бога, который бросает в воздух фрукты.
– Это еще не все, – отозвался Жаворонок, резко присев и чуть не потеряв один лимон. – Сегодня я выяснил, что знаю еще поразительно много морских терминов, фантастически хорош в математике и делаю неплохие наброски. С другой стороны, я ничего не знаю о красильной промышленности, лошадях и садоводстве. У меня нет таланта ваятеля, я не владею ни одним иностранным языком и, как ты видела, совершенно ужасный гончар.
Рдянка с секунду рассматривала его.
Он посмотрел на нее, позволил лимонам осыпаться, но гуаву подхватил. Швырнул слуге, и тот принялся ее чистить.
– Моя прошлая жизнь, Рдянка. Это навыки, о которых я, Жаворонок, не вправе знать. Кем бы я ни был до смерти, я умел жонглировать, разбирался в мореплавании, умел рисовать.
– Нас не должны заботить люди, которыми мы были раньше, – заметила Рдянка.
– Я бог, – возразил Жаворонок, забирая блюдо с очищенной и нарезанной гуавой и предлагая ломтик Рдянке. – И, клянусь призраками Калада, буду заботиться, о чем захочу.
Та помедлила, затем улыбнулась и взяла кусочек.
– Стоило мне решить, что я тебя раскусила…
– Ты меня не раскусила, – небрежно парировал он. – Как и я сам. Вот в чем дело. Мы идем?
Она кивнула, и они двинулись через лужайку под сенью зонтов, подхваченных слугами.
– Не говори, что никогда не интересовалась, – сказал Жаворонок.
– Дорогуша, – ответила она, – я была занудой.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что я была обыкновенным человеком! Думаю, я… ты же видел обычных женщин?
– Сложением они не вполне отвечают твоим стандартам, это понятно, – сказал он. – Но многие весьма привлекательны.
Рдянку передернуло.
– Пожалуйста, объясни, зачем тебе знать о твоей прошлой обыденной жизни. Вдруг ты был убийцей или насильником? Хуже того: страдал дурновкусием?
Он фыркнул, отметив искорки в ее глазах.
– Мелко же ты плаваешь. Но я вижу любопытство. Попробуй что-нибудь сама, и результаты чуток просветят тебя насчет прошлого. В тебе должно было крыться нечто особенное, чтобы стать возвращенной.
– Гм, – улыбнулась Рдянка и повернулась к нему лицом. Он остановился, она провела по его груди пальцем. – Что ж, раз ты пробуешь нечто новое, есть смысл подумать и о другом…
– Не меняй тему.
– Я и не меняю, – сказала она. – Но как ты узнаешь, кем был, если не попробуешь? Мог бы получиться… эксперимент.
Со смехом Жаворонок оттолкнул ее руку:
– Милая, боюсь, мне тебя не насытить.
– По-моему, ты меня переоцениваешь.
– Это невозможно.
Она помедлила, слегка покраснев.
– Ой-ёй… – протянул Жаворонок. – М-да. Я не имел в виду…
– Ох, тоска, – перебила его Рдянка. – Теперь ты испортил мгновение. Я собиралась изречь нечто очень умное, точно тебе говорю.
Он улыбнулся:
– Мы оба не находим слов в один и тот же день. По-моему, мы теряем контакт.
– С моим контактом все в полном порядке, и ты согласишься, если дашь показать.
Он закатил глаза, ускоряя шаг.
– Ты безнадежна.
– Когда ничто не помогает, используй сексуальный подтекст, – сказала она с легкостью, догоняя его. – Тогда все возвращается на круги своя. Ко мне.
– Безнадежна, – повторил Жаворонок. – Но нам некогда клеймить тебя дальше. Мы пришли.
Действительно, впереди высился дворец Утешителя. Перед ним, сиренево-серебристым, разбили шатер, в котором уже накрыли три стола. Жаворонок с Рдянкой, естественно, договорились о встрече заранее.
Утешитель Справедливый, бог невинности и красоты, при их появлении встал. Выглядел он лет на тринадцать. Поскольку физический возраст был очевиден, он оказался при дворе самым молодым богом. Но такие парадоксы не подлежали признанию. В конце концов, он стал возвращенным, когда его телу исполнилось два года, в силу чего – если исчислить в годах божественных – был на шесть лет старше Жаворонка. В месте, где большинство богов не провело и двадцати, а средний возраст приближался, видимо, к десяти, шестилетняя разница была очень значительна.
– Жаворонок, Рдянка, – официально и чинно произнес Утешитель. – Добро пожаловать.
– Благодарю, дорогой, – улыбнулась ему Рдянка.
Утешитель кивнул и жестом пригласил их к столам. Три столика стояли отдельно, достаточно близко друг к другу для интимной трапезы с одновременной сохранностью личного пространства богов.
– Как поживаешь, Утешитель? – осведомился Жаворонок, садясь.
– Замечательно, – ответил Утешитель. Его голос всегда казался не соответствующим телу. Как у мальчика, который подражает отцу. – Сегодня утром был особенно трудный случай при рассмотрении прошений. Мать с ребенком, умиравшим от лихорадки. Она уже потеряла троих, а заодно и мужа. И все за какой-то год. Трагедия.
– Мой дорогой, – участливо сказала Рдянка. – Ты же не подумываешь всерьез… передать свой дох?
Утешитель сел.
– Не знаю, Рдянка. Я стар. Я чувствую себя стариком. Возможно, мне пора уходить. Ты же знаешь, что из старейших я пятый.
– Да, но грядут бурные времена!
– Бурные? – усомнился он. – Брось, они успокаивают. Новая королева на месте, и мои придворные осведомители докладывают, что она с великим рвением исполняет свой долг, стремясь произвести наследника. Скоро наступит стабильность.
– Стабильность? – переспросила Рдянка, как только слуги подали охлажденный суп. – Утешитель, мне трудно поверить, что ты настолько неосведомлен.
– Ты думаешь, идрийцы задумали использовать новую королеву в борьбе за трон? – сказал Утешитель. – Мне известно, чем ты занималась, Рдянка. Я против.
– А городские слухи? Идрийские агенты, которые вносят такой беспорядок? Так называемая вторая принцесса, разгуливающая по городу?
Жаворонок замер, не донеся ложку до рта. «Это еще что такое?»
– Городские идрийцы и так постоянно бесчинствуют, – пренебрежительно отмахнулся Утешитель. – Чем кончились беспорядки шестимесячной давности, мятеж на окраинных плантациях? Что стало с вожаком? Припоминаю, он умер в тюрьме. Иностранные рабочие редко становятся стабильным общественным подклассом, я их не боюсь.
– Они никогда не утверждали, что с ними действует агент королевской крови, – ответила Рдянка. – Все может обрушиться очень быстро.
– Мои интересы в городе надежно защищены, – сказал Утешитель, сплетая перед собою пальцы. Слуги унесли его суп. Он съел всего три ложки. – А твои?
– Потому мы и собрались, – заметила богиня.
– Прошу прощения, – поднял палец Жаворонок. – О чем, во имя цветов, мы говорим?
– В городе неспокойно, Жаворонок, – ответил Утешитель. – Кое-кого из местных удручает возможность войны.
– Дела могут запросто принять опасный оборот, – заявила Рдянка, лениво помешивая суп. – По-моему, нам следует подготовиться.
– Я готов, – сказал Утешитель, обратив к ней свой чересчур юный лик.
Как все юные возвращенные, включая Бога-короля, Утешитель будет взрослеть, пока его тело не достигнет зрелости. Затем старение прекратится аккурат на грани раннего взрослого возраста – пока он не отдаст свой дох.
Он и действовал совершенно как взрослый. Жаворонок редко общался с детьми, но в числе его слуг имелись и подростки-ученики. Утешитель на них не похож. Во всех отчетах говорилось, что он, как всякий юный возвращенный, созрел очень быстро за первый год жизни и далее мыслил и изъяснялся, словно взрослый, хотя оставался в теле ребенка.
Утешитель с Рдянкой продолжали рассуждать о стабильности в городе, упоминая возымевшие место акты вандализма. Военные планы украдены, продовольственные склады отравлены. Жаворонок предоставил им беседовать дальше. «Похоже, что прелести Рдянки не отвлекают юное божество», – подумал он, наблюдая. Богиня принялась за фрукты, с присущим ей сладострастием высасывая ломтики ананаса. Утешитель же либо плевать хотел на ее потуги, либо не замечал, как она подается вперед, выпячивая бюст и показывая немалую часть ложбинки.
«Он какой-то другой, – подумал Жаворонок. – Он был возвращен в детстве и очень недолго вел себя соответственно. Сейчас он в чем-то взрослый, но в остальном – дитя».
Благодаря трансформации Утешитель заматерел. Он был выше и лучше сложен, чем его обычные сверстники, пусть даже не обладал чеканными, величественными чертами полностью созревшего бога.
«И все же, – размышлял Жаворонок, жуя ананас, – у разных богов и внешность разная. Рдянка наделена божественностью более чем щедро, особенно если учесть, до чего она тощая. Однако Милосердная кругла и сдобна. Другие же – Всематерь, например, – кажутся старыми».
Жаворонок знал, что недостоин своего могучего тела. Когда получилось с жонглированием, он понял, что накачать такие мышцы можно лишь тяжким трудом. Он же постоянно лежал, ел и пил, а потому должен был стать пухлым и рыхлым.
«Но были и тучные боги, – подумал он, вспоминая портреты возвращенных, явившихся до него. – В истории нашей культуры существовал период, когда это почиталось за идеал…» Была ли внешность возвращенных связана с общественным о них представлением? С людскими воззрениями на идеал красоты? Тогда, конечно, феномен Рдянки становился понятным.
Некоторые способности переживали трансформацию. Язык и речь. Навыки. И если задуматься, социальная компетентность. Боги жили сугубо на плато, всю жизнь не спускаясь с него, а потому, казалось, должны быть куда менее приспособленными к действительности. По меньшей мере невежественными и наивными. Однако большинство из них становились отпетыми интриганами, эстетами и снобами, которые на удивление хорошо разбирались в событиях внешнего мира.
Сама по себе память не выживала. Почему? Почему Жаворонок умел жонглировать и знал, что такое бушприт, но в то же время не помнил родителей? И чье лицо являлось ему во сне? Почему в последнее время ему снятся сплошь бури и шторма? Опять же, что это за красная пантера, приснившаяся ему в недавнем кошмаре?
– Рдянка, – поднял руку Утешитель. – Хватит. Перед тем как продолжить, я обязан сообщить, что твои откровенные попытки меня соблазнить бесполезны.
Рдянка пристыженно отвернулась.
Жаворонок встряхнулся и вынырнул из раздумий.
– Мой дорогой Утешитель, – сказал он, – она не пытается тебя соблазнить. Пойми, что чарующая аура Рдянки – лишь толика ее естества, и отчасти поэтому она так обаятельна.
– Не важно, – бросил тот. – Меня не поколеблет ни ее аура, ни параноидальные доводы и страхи.
– Мои связные не считают их паранойей, – возразила Рдянка, когда унесли блюда с фруктами.
Следом прибыли небольшие порции охлажденного рыбного филе.
– Связные? – спросил Утешитель. – И кто же они, эти связные, которых ты без устали поминаешь?
– Люди из дворца Бога-короля.
– У всех нас есть люди во дворце Бога-короля, – сказал Утешитель.
– У меня нет, – заметил Жаворонок. – Можно взять одного из ваших?
Рдянка сдвинула брови:
– Мой связной – очень важная птица. Он многое слышит, много знает. Война действительно на пороге.
– Я тебе не верю, – ответил Утешитель, ковыряясь в еде, – но это сейчас не имеет значения, правда? Ты пришла не убеждать меня. Тебе нужна моя армия.
– Твои кодовые слова, – уточнила Рдянка. – Команды для безжизненных. Во что они нам обойдутся?
Утешитель подцепил еще немного филе.
– Ты знаешь, Рдянка, почему я нахожу мое бытие таким скучным?
Она помотала головой:
– Честно говоря, я по-прежнему думаю, что ты на сей счет блефуешь.
– Нет, – сказал он. – Одиннадцать лет. Одиннадцать лет мира. Одиннадцать лет развития для искренней ненависти к нашей системе правления. Мы все посещаем придворные ассамблеи. Выслушиваем аргументы. Но большинство из нас ничего не значит. При всяком голосовании реальной силой обладает лишь тот, кто имеет вес в обсуждаемой области. В военное время важны те, у кого есть команды. Во всем остальном наше мнение редко учитывается. Хочешь моих безжизненных? Да забирай! Я не использовал их одиннадцать лет и рискну предположить, что и еще одиннадцать пройдут без инцидентов. Я отдам тебе команды, Рдянка, но только в обмен на твой голос. Ты заседаешь в совете по социальным трудностям. Твой голос важен почти еженедельно. В обмен на мои кодовые слова ты должна пообещать, что будешь голосовать по социальным вопросам, как скажу я, – с этой минуты и пока один из нас не умрет.
В шатре наступила тишина.
– А, передумала! – улыбнулся Утешитель. – Я слышал, как ты жаловалась на придворные обязанности – мол, тривиальны твои голоса. Однако выходит, что с ними не так-то легко расстаться? В твоем голосе – все влияние, которое у тебя есть. Оно не бросается в глаза, но действенно. Оно…
– Договорились, – резко ответила Рдянка.
Утешитель осекся.
– Мой голос – твой, – объявила Рдянка, глядя ему в глаза. – Условие приемлемое. Я клянусь перед нашими с тобой жрецами и даже богом.
«Цвета, – подумал Жаворонок. – Она и правда не шутит». Умом он все это время не исключал, что ее воинственная риторика – очередная игра. Но женщина, смотревшая в глаза Утешителю, не играла. Она искренне считала, что Халландрен в опасности, и хотела объединить и подготовить войска. Она всполошилась всерьез.
И это поселило в нем тревогу. Во что он сам-то влез? Вдруг и правда война? Наблюдая за общением двух божеств, он похолодел от того, как быстро и легко они решили судьбу халландренцев. Для Утешителя контроль над четвертью халландренского войска – священная обязанность. Он был готов растоптать ее лишь от скуки.
«Кто я такой, чтобы чернить других за недостаток благочестия? – подумал Жаворонок. – Я, даже не верующий в собственную божественность?»
И все-таки… в миг, когда Утешитель изготовился выложить Рдянке команды, Жаворонку почудилось, будто он что-то увидел. Всплывший фрагмент воспоминания – сна, который, может быть, никогда и не снился.
Сверкающая комната, она блестит, отражает свет. Стальная.
Тюрьма.
– Прислуга и жрецы, прочь, – скомандовал Утешитель.
Те отступили, оставив троих богов наедине с недоеденной пищей. На ветру глухо похлопывал шелк шатра.
– Кодовые слова следующие, – изрек Утешитель, глядя на Рдянку. – «Свеча, при которой видно».
То было название знаменитого стихотворения, его знал даже Жаворонок. Рдянка улыбнулась. Произнеся эти слова в казармах перед любым из десяти тысяч безжизненных Утешителя, она перекроет данные им приказы и обретет над ними полную власть. Жаворонок заподозрил, что уже на исходе дня она наведается в казармы, которые располагались в основании двора и считались его частью, и начнет нашпиговывать солдат Утешителя новыми кодовыми словами, известными только ей и, может быть, нескольким ее самым доверенным жрецам.
– А теперь я удалюсь, – объявил Утешитель, вставая. – Сегодня при дворе голосование. Рдянка, ты его посетишь и проголосуешь за реформаторов.
С этими словами он вышел.
– Почему мне кажется, что нами манипулировали? – спросил Жаворонок.
– Милый, нами манипулировали только в случае, если войны нет. Если же она есть, то мы, возможно, воспарили, чтобы спасти весь двор, а то и само королевство.
– Очень альтруистично с нашей стороны, – заметил Жаворонок.
– Мы такие и есть, – сказала Рдянка, когда вернулись слуги. – Самоотверженные в трудные времена. Так или иначе, мы имеем власть над безжизненными двух богов.
– Моими и Утешителя?
– Вообще-то, я имела в виду Утешителя и Милосердную. Вчера она передала мне своих, без умолку треща, как ей приятно, что ты проявил личный интерес к происшествию в ее дворце. Между прочим, проделано очень неплохо.
Похоже, она что-то вынюхивала. Жаворонок улыбнулся:
– Нет, я не знал, что это подстегнет ее передать тебе команды. Всего-навсего любопытствовал.
– Любопытствовал насчет убитого слуги?
– В принципе, да, – ответил Жаворонок. – Убийство слуги возвращенной меня крайне огорчает, особенно потому, что его совершили невдалеке от наших собственных дворцов.
Рдянка вскинула бровь.
– Хоть раз я тебе солгал? – спросил Жаворонок.
– Никогда, кроме тех случаев, когда заявляешь, будто не хочешь со мной переспать. Ложь, беспардонная ложь.
– Снова намеки, милая?
– Конечно нет, – ответила она. – Откровенно и неприкрыто. Тем не менее я знаю, что ты лжешь о расследовании. Какая у него подлинная цель?
Помедлив, Жаворонок вздохнул, покачал головой и махнул слуге, чтобы вернул фрукты, – они ему нравились больше.
– Не знаю, Рдянка. Если говорить совсем честно, я начинаю думать, что в прошлой жизни был кем-то вроде служителя закона.
Она нахмурилась.
– Кем-то наподобие городского дозорного, понимаешь? Я исключительно хорошо допрашивал этих слуг. По крайней мере, таково мое скромное мнение.
– Что, как мы уже установили, весьма альтруистично.
– Да, – согласился он. – Я думаю, это могло бы объяснить, как я в итоге умер «отважной» смертью и наградил себя прозвищем.
Рдянка удивилась:
– Я-то всегда считала, что тебя застукали в постели с женщиной намного моложе, и прикончил ее отец. По-моему, это гораздо отважнее, чем смерть от ножевых ранений в погоне за воришкой.
– Твои насмешки разбиваются о мое альтруистичное смирение.
– А-а, и в самом деле.
– Не важно, – сказал Жаворонок, уплетая очередной ломоть ананаса. – Я был шерифом или следователем. Держу пари, что, если когда-нибудь возьмусь за меч, окажусь в числе лучших дуэлянтов на памяти города.
Какое-то время она пристально изучала его.
– Ты говоришь серьезно.
– Умереть как серьезно. Сдохнуть, как белка, серьезно.
Рдянка недоуменно промолчала.
– Личная шутка, понятная только мне, – вздохнул он. – Но да, я так считаю. Хотя одного уразуметь не могу.
– И чего же?
– Как это сочетается с жонглированием лимонами.

31

– Я вынужден спросить еще раз, – сказал Дент. – Мы правда обязаны довести это до конца?
Он шел в обществе Вивенны, Тонка Фаха, Брюлики и Клода. Парлин, по предложению Дента, держался сзади. Дент беспокоился из-за опасности встречи и не желал новых трупов.
– Да, мы должны, – ответила Вивенна. – Это мой народ, Дент.
– И что? Принцесса, наемники – мой народ, и ты не видишь, чтобы я тратил на них столько времени. Это вонючая, неприятная свора.
– Не говоря уже о том, что хамье, – добавил Тонк Фах.
Вивенна закатила глаза:
– Дент, я их принцесса. К тому же вы сами сказали, что они влиятельны.
– Их вожаки, – уточнил Дент. – И они будут бесконечно рады встретиться с вами на нейтральной территории. Идти в трущобы не обязательно – простонародье и правда не так уж важно.
Она смерила его взглядом:
– Вот она, разница между халландренцами и идрийцами. Нам не безразличны простолюдины.
Сзади насмешливо фыркнула Брюлики.
– Я не халландренец, – заметил Дент.
Впрочем, комментировать дальше не стал – они достигли трущоб. Вивенне пришлось признать, что на подходе к цели ее дурные предчувствия усилились.
Эти трущобы отличались от прочих. Они являли собой нечто большее, чем захудалые лавчонки и разбитые улицы. Здесь было темнее. На углах топтались мужские компании, подозрительно смотревшие на Вивенну. На каждом шагу попадались здания, перед которыми прохаживались женщины в крайне рискованных даже для Халландрена нарядах. Кто-то свистнул Денту и Тонку Фаху.
Совершенно чуждое место. В других районах Т’Телира Вивенна чувствовала себя не в своей тарелке. Здесь же она была нежеланной гостьей. Ей не доверяли. Даже ненавидели.
Она взяла себя в руки. Где-то неподалеку ждала группа усталых, измотанных, запуганных идрийцев. Атмосфера угрозы даже усилила ее жалость к своим людям. Она не знала, насколько соотечественники пригодятся в попытке саботировать военные приготовления Халландрена, но сознавала одно – свое намерение им помочь. Если ее подданные проскользнули меж пальцев монархии, то долг принцессы – попытаться вернуть их.
– Что у вас с лицом? – осведомился Дент. – Что вас гложет?
– Я тревожусь о земляках, – ответила Вивенна, содрогнувшись, когда они прошли мимо большой компании уличной шпаны, одетой в черное с красными нарукавными повязками. Лица были размалеваны и грязны. – Я проходила тут совсем рядом, когда мы с Парлином подыскивали новый дом. Мне не захотелось подойти ближе, хотя я слышала, что сдают по дешевке. Я не могу поверить – мои люди настолько угнетены, что вынуждены жить в таком окружении.
– В таком окружении? – нахмурился Дент.
Вивенна кивнула:
– Живут среди проституток и бандитов, ходят мимо них каждый день…
Дент испугал ее неожиданным смехом.
– Принцесса, – заявил он, – ваши земляки не живут среди проституток и бандитов. Они и есть проститутки и бандиты.
Вивенна замерла посреди улицы:
– Что?
Дент оглянулся на нее.
– В городе этот квартал – идрийский. Цвета, да сами трущобы и называются Высотами!
– Не может быть, – отрезала она.
– Очень даже может, – возразил Дент. – Я видел подобное в городах по всему миру. Иммигранты собираются, создают небольшой анклав. Городу удобнее не обращать на него внимания. При ремонте дорог начинают с других округов. Патрули обходят эти места стороной.
– Трущобы превращаются в самостоятельный мирок, – сказал Тонк Фах, подойдя к Вивенне.
– Все, мимо кого вы прошли, – идрийцы, – сообщил Дент и махнул рукой, предлагая ей не задерживаться. – У ваших соотечественников неспроста дурная репутация в городе.
Вивенну пробил озноб, она онемела. «Нет, – подумала она. – Нет, это невозможно».
Увы, в скором времени она начала подмечать красноречивые приметы. Острийскую символику, ненавязчиво размещенную по углам подоконников и крылец. Людей в сером и белом. Напоминания о Высотах – пастушьи шапки и шерстяные плащи. И все же если это были идрийцы, то совершенно испорченные. Краски замарали их наряды, не говоря о флюидах опасности и враждебности, которые они испускали. И как могла идрийка помыслить о проституции?
– Дент, я не понимаю. Мы мирный народ, живем в горных селениях. Мы открыты. Дружелюбны.
– В трущобах все это сохраняется ненадолго, – ответил тот, шагая рядом. – Им приходится меняться, иначе загрызут.
Вивенна содрогнулась от гнева на Халландрен. «Я могла бы простить Халландрену обнищание моих соотечественников. Но это? Они превратили трудолюбивых пастухов и фермеров в шпану и воров. Наших женщин – в проституток, а детей – в беспризорников».
Она понимала: гнев ей непозволителен. И все же пришлось стиснуть зубы и очень, очень постараться не дать волосам заполыхать красным. Увиденное пробудило что-то в душе. Нечто, о чем она упорно не желала размышлять.
«Халландрен разорил этих людей. Разрушил, как меня саму, присвоив мое детство и навязав почетный долг отдаться на изнасилование во имя безопасности моей страны. Я ненавижу этот город».
Это были неуместные мысли. Она не имела права ненавидеть Халландрен. Ей говорили об этом тысячу раз. В последнее время она с трудом припоминала почему.
Но она преуспела в обуздании гнева и цвета волос. Через несколько секунд к ним присоединился Тейм и провел их остаток пути. Ей сказали, что собрание состоится в большом парке, но, как вскоре убедилась Вивенна, слово «парк» употребили условно. На деле же их привели на замусоренный пустырь, со всех сторон окруженный постройками.
Ее отряд остановился на краю безотрадного парка, отправив Тейма вперед. Люди, как и обещал проводник, собрались. Большинство было того же рода, что она видела раньше. Мужчины в зловещих темных одеждах и с циничным выражением лиц. Развязное уличное хулиганье. Женщины в облачении для гулящих. Несколько человек постарше и вида потрепанного.
Вивенна выдавила улыбку, которая показалась неискренней даже ей. Для пользы дела она сменила окраску волос на желтую – цвет радости и волнения. Люди глухо переговаривались.
Тейм вскоре вернулся и махнул Вивенне, чтобы выходила.
– Постой, – сказала Вивенна. – Перед встречей с вожаками я хотела поговорить с простыми людьми.
Тейм пожал плечами:
– Если угодно…
Вивенна шагнула вперед.
– Идрийцы! – возгласила она. – Я пришла предложить вам утешение и надежду.
Народ продолжал болтовню. Казалось, что очень немногие вообще обратили на нее внимание. Вивенна сглотнула комок.
– Я знаю, вам жилось трудно. Но я хочу клятвенно заверить, что король печется о вас и желает поддержать. Я найду способ вернуть вас домой.
– Домой? – спросил какой-то мужчина. – Обратно на Высоты?
Вивенна кивнула.
Несколько человек фыркнули в ответ, а иные двинулись прочь. Вивенна с горечью провожала их взглядом.
– Подождите! – сказала она. – Неужели не хотите меня выслушать. Я принесла новости от вашего короля.
Ее проигнорировали.
– Ваше высочество, большинство из них хотело лишь убедиться, что вы та самая, о ком ходят слухи, – негромко объяснил Тейм.
Вивенна снова обратилась к стайкам, еще продолжавшим свои беседы.
– Вы можете зажить лучше, – пообещала она. – Я прослежу, чтобы о вас позаботились.
– Мы уже живем лучше, – ответил один. – На Высотах нам делать нечего. Здесь я заколачиваю вдвое больше, чем там.
Другие согласно закивали.
– Тогда зачем пришли на встречу со мной? – прошептала она.
– Я же сказал вам, принцесса, – снова вмешался Тейм. – Они патриоты и цепляются за идрийское происхождение. Городские идрийцы. Да, мы держимся друг за друга. Ваше пребывание здесь кое-что значит для них, не волнуйтесь. Может казаться, будто им безразлично, но они пойдут на все, чтобы вернуться в Халландрен.
«Остр, повелитель цветов, – подумала она, расстраиваясь все сильнее. – Эти люди уже даже и не идрийцы». Тейм назвал их «патриотами», но она увидела лишь стаю, сплотившуюся под гнетом презрения халландренцев.
Она отвернулась, отказавшись от речи. Этих людей не интересовали ни утешение, ни надежда. Они хотели только мстить. Вероятно, этим можно было воспользоваться, но Вивенна сочла грязным занятием даже обдумывать подобное. Тейм отвел Вивенну и ее спутников по тропинке, проторенной на уродливом поле среди сорняков и отбросов. Близ дальнего края «парка» они обнаружили широкую постройку – отчасти складской навес, отчасти – открытый деревянный павильон. Внутри Вивенна увидела поджидавших вожаков.
Их было трое, у каждого – своя охрана. Вивенне заранее рассказали о них. Верхушка разоделась богато и красочно, на т’телирский манер. Повелители трущоб. Вивенну затошнило. Все трое достигли как минимум первого повышения. Один – третьего.
Брюлики и Клод встали на караул снаружи, охраняя пути отступления. Вивенна вошла и села на последний свободный стул. Дент и Тонк Фах остановились сзади, готовые ее защитить.
Вивенна рассматривала хозяев трущоб. Все трое были вариациями на одну тему. Самым приличным в своем дорогом наряде выглядел крайний слева. Должно быть, Паксен – его называли «идрийским кавалером». Он разжился на содержании борделей. Тому, что сидел справа, в дополнение к прекрасному костюму не помешала бы стрижка. Это, видимо, Ашу – содержатель и спонсор подпольных бойцовских лиг, где можно было полюбоваться, как идрийцы забивают друг друга до потери чувств. Сидевший в середке казался самовлюбленным типом. Он выглядел неряшливо, но пребывал в состоянии подчеркнутой расслабленности. Возможно, это изящный штришок к его красивому, моложавому лицу. Рира, работодатель Тейма.
Вивенна напомнила себе, что не следует особо полагаться на поверхностное впечатление от их внешности. Это опасные люди.
В помещении стояла тишина.
– Не знаю, что и сказать вам, – заговорила наконец Вивенна. – Я пришла найти нечто несуществующее. Я надеялась, что люди еще пекутся о своих традициях.
Рира подался вперед. Его мешковатая одежда смотрелась еще более убого на фоне нарядов пришедших.
– Вы наша принцесса, – произнес он. – Дочь нашего короля. Нам это важно.
– В своем роде, – заметил Паксен.
– В самом деле, принцесса, – сказал Рира. – Знакомство с вами – честь для нас. И нам любопытно, что вы намерены делать в нашем городе. Вы устраиваете немалый переполох.
Вивенна серьезно рассмотрела всю тройку. Наконец вздохнула:
– Вам известно, что приближается война.
Рира кивнул. Ашу, однако, покачал головой:
– Я не уверен, что будет война. Не сейчас.
– Она на пороге, – резко ответила Вивенна. – Это я вам гарантирую. Поэтому мои действия в этом городе сводятся к тому, чтобы постараться обернуть ее ход в пользу Идриса.
– И чем все кончится? – осведомился Ашу. – Королевской особой на халландренском престоле?
Того ли она хотела?
– Мне хочется одного: чтобы наш народ выжил.
– Слабая позиция, – заявил Паксен, надраивая набалдашник своей изящной трости. – Войны ведутся ради победы, ваше высочество. У Халландрена есть безжизненные. Их перебьешь, взамен понаделают новых. По-моему, если вам хочется, чтобы наша родина обрела свободу, то идрийское военное присутствие в городе должно быть абсолютной необходимостью.
Вивенна нахмурилась.
– Желаете раскурочить город? – спросил Ашу. – А нам что с того?
– Подожди, – сказал Паксен. – Раскурочить город? Нам точно нужно снова ввязываться? Как насчет провала Вахра? Мы все потеряли кучу денег в той авантюре.
– Вахр был из Пан-Каля, – ответил Ашу. – Вообще не из наших. Я готов снова рискнуть, если на сей раз участвуют настоящие королевские особы.
– Я ничего не сказала о низвержении королевства, – заметила Вивенна. – Я только хочу дать людям некоторую надежду.
«Или, по крайней мере, хотела…»
– Надежду? – удивился Паксен. – Кому какое дело до надежды? Я хочу обязательств. Будут ли раздаваться титулы? Кому достанутся торговые контракты в случае победы Идриса?
– У вас есть сестра, – сказал Рира. – Третья, незамужняя. Торгуется ли ее рука? Ради королевской крови я поддержу вашу войну.
У Вивенны свело желудок.
– Господа, – произнесла она дипломатическим тоном, – речь не идет о поисках личной выгоды. Мы говорим о патриотизме.
– Конечно-конечно, – подхватил Рира. – Но даже патриоты достойны наград. Согласны?
Все трое выжидающе уставились на нее.
Вивенна встала:
– На этой ноте я ухожу.
Дент удивленно положил ей на плечо руку:
– Вы уверены? Договоренность об этой встрече стоила некоторых усилий.
– Дент, я была готова сотрудничать с хулиганами и ворами, – спокойно сказала она. – Но видеть их и знать, что это тоже мой народ, слишком тяжко.
– Вы скоры на суд, принцесса, – хохотнул сзади Рира. – Вы же не скажете, что ждали чего-то другого?
– Ожидание отличается от лицезрения воочию, Рира. Я ждала вашу тройку, но не ожидала увидеть, во что превратились наши соотечественники.
– А как же пять видений? – осведомился Рира. – Вы врываетесь сюда, находите нас ниже себя и выметаетесь обратно? Не очень по-идрийски с вашей-то стороны.
Она вновь повернулась к местным заправилам. Длинноволосый Ашу уже стоял и собирал телохранителей, бормоча о «пустой трате времени».
– Что вы знаете об идрийстве? – выпалила она. – Где ваше смирение перед Остром?
Рира сунул руку за пазуху и вынул маленький белый диск с именами родителей. Острийский оберег послушания.
– С Высот меня принес сюда отец, принцесса. Он умер, вкалывая на полях Эдгли. Я вытянул себя сам ценою боли в исцарапанных, кровоточащих ладонях. Я очень много потрудился, чтобы улучшить жизнь ваших людей. Когда Вахр заговорил о революции, я дал ему денег на прокорм его сторонников.
– Вы покупаете дохи, – сказала Вивенна. – И превращаете домохозяек в проституток.
– Я живу, – ответил он. – И гарантирую пропитание остальным. У вас получится лучше?
Вивенна сдвинула брови:
– Я…
Она умолкла, услышав крики.
В ней всколыхнулось жизненное чувство, предупредившее о приближении больших групп людей. Она резко повернулась, а хозяева трущоб выругались, вставая. Снаружи, за парком, она увидела нечто ужасное. Лилово-желтые мундиры на дюжих и нескладных мужчинах с серыми лицами.
Безжизненные солдаты. Городской дозор.
Обыватели с воплями разбежались, когда безжизненные вломились в парк, ведомые несколькими живыми городскими стражами. На тех формы не было. Дент изрыгнул проклятие, толкнув Вивенну в сторону.
– Бегите! – приказал он, обнажая меч.
– Но…
Тонк Фах схватил ее за руку и потащил из здания, а Дент атаковал стражу. Главари трущоб и их подданные смешались с толпой в беспорядочном бегстве, хотя городские стражи быстро перекрыли выходы.
Бранясь, Тонк Фах увлек Вивенну в небольшой переулок за парком.
– Что происходит? – спросила она с колотящимся сердцем.
– Облава, – ответил он. – Большой опасности быть не должно, если только не…
Зазвенели клинки, крики стали отчаяннее. Вивенна оглянулась. Люди из группировок местных господ сообразили, что угодили в капкан, и набросились на безжизненных. Вивенна задрожала от ужаса, глядя на жутких серолицых мужчин, бредущих среди мечей и кинжалов и не обращавших внимания на раны. Чудовища извлекли оружие и перешли в наступление. Люди с воем и криком валились с ног, истекая кровью.
Дент перебрался ко входу в переулок Вивенны. Куда подевалась Брюлики, она не знала.
– Призраки Калада! – выругался Тонк Фах, толкая ее перед собой по мере отступления. – Эти дурни решили сопротивляться. Теперь мы в беде.
– Как они нас нашли?
– Не знаю. Не важно. Могли следить за вами. Или за здешними авторитетами. Надеюсь, мы этого не выясним. Да шевелитесь же!
Вивенна послушалась и поспешила в темный переулок, стараясь не запутаться в длинном платье. Бежать в нем оказалось очень неудобно, а Тонк Фах все гнал ее дальше, тревожно оглядываясь. До нее доносились взрыкивания и пронзительные вопли – Дент с чем-то сражался у входа.
Вивенна и Тонк Фах вылетели из переулка. На улице стоял в ожидании отряд из пяти безжизненных. Вивенна резко пошатнулась, останавливаясь. Тонк Фах ругнулся.
Безжизненные застыли, как каменные. Смеркалось, и мрачные их лица наводили жуть. Тонк Фах, оглянувшись, очевидно, решил, что Дент вряд ли появится скоро, после чего покорно бросил меч и поднял руки.
– С пятерыми мне одному не справиться, принцесса, – прошептал он. – Только не с безжизненными. Нам придется пойти под арест.
Вивенна тоже медленно подняла руки.
Безжизненные обнажили оружие.
– Эй… – произнес Тонк Фах. – Мы ведь сдаемся!
Чудовища ринулись в наступление.
– Бегите! – заорал он, нагибаясь и подбирая с земли меч.
Вивенна шарахнулась в сторону, как только несколько безжизненных атаковали Тонка Фаха. Она бросилась наутек со всей возможной скоростью. Тонк Фах попытался бежать следом, но был вынужден остановиться и защищаться. Она замедлила бег и оглянулась в тот самый миг, когда он пронзил шею безжизненного дуэльным клинком.
Из твари выплеснулось нечто, не кровь. Трое других окружили Тонка Фаха, хотя он изловчился чиркнуть лезвием одного по ляжке. Тот рухнул на булыжную мостовую.
Двое ринулись к ней.
Вивенна обескураженно наблюдала за их приближением. Остаться на месте? Попробовать помочь…
«Это сейчас-то помочь? – взвыло что-то в душе, животное и первобытное. – Беги!»
И она побежала. Помчалась, охваченная ужасом; свернула за первый же угол, нырнула в проулок. Устремилась к выходу, но в спешке наступила на подол.
Она с воплем грянулась о булыжники. Сзади послышались шаги, и она истошно закричала, зовя на помощь. Не обращая внимания на ушибленный локоть, она быстро сорвала юбку и осталась в трико, прикрывавшем только бедра. Вскочив на ноги, крикнула снова.
В другом конце проулка что-то темнело. Громоздкая фигура с серой кожей. Вивенна остановилась, затем развернулась. Сзади в проулок вошли еще двое. Она прижалась к стене, похолодев. Ее сковал ужас.
«Остр, бог цветов, – с дрожью подумала она. – Пожалуйста…»
Трое безжизненных надвинулись на нее, угрожая оружием. Она посмотрела вниз. Среди мусора, рядом с брошенной зеленой юбкой, виднелся кусок истертой, но все еще годной веревки.
Как все вокруг, веревка взывала к ней. Словно знала, что могла зажить заново. Вивенна не чувствовала наступления безжизненных, но по иронии случая могла ощутить веревку. Представить, как та обматывается вокруг ног и связывает безжизненных.
«Дохи, которые вы носите в себе, – орудие, – сказал Дент. – Бесценное. Безусловно могущественное…»
Она снова глянула на безжизненных с их нечеловеческими глазами. Сердце забилось так, словно кто-то лупил ее в грудь. Она смотрела, как твари надвигаются.
И увидела свою смерть, отражавшуюся в бесчувственных очах.
В слезах Вивенна пала на колени и схватила веревку, дрожа. Она знала, как это делается. Наставники научили ее. Ей нужно дотронуться до сброшенной юбки, чтобы вытянуть цвет.
– Оживи, – взмолилась она, обратившись к веревке.
Ничего не произошло.
Она знала технику, но этого не хватало. Вивенна всхлипнула, в глазах затуманилось.
– Пожалуйста. Прошу, спаси меня.
Ее достиг первый безжизненный – тот, что перекрывал дальний выход. Она съежилась, вжимаясь в грязную мостовую.
Существо перемахнуло через нее.
Она потрясенно вскинула взгляд, когда создание вонзило свое оружие в одного из прибывших с другого конца. Вивенна сморгнула слезы, чтобы видеть яснее, и только тогда узнала пришельца.
То был не Дент. Не Тонк Фах. Создание с такой же серой кожей, как у атаковавших ее, – вот почему она его не сразу признала.
Клод.
Взмахнув широким мечом, он умело снес голову первому противнику. Из шеи обезглавленной твари брызнуло что-то светлое, и та, опрокинувшись, рухнула наземь. Мертвая – очевидно, как любой обычный человек.
Клод блокировал выпад оставшегося безжизненного. Сзади, в устье проулка, появились еще двое. Они ринулись в наступление, и Клод, расставив ноги по бокам от Вивенны и держа перед собой меч, встал над нею как вкопанный. С клинка капала прозрачная жидкость.
Уцелевший безжизненный дожидался новых двоих. Вивенну трясло. Она слишком устала и была чересчур ошеломлена, чтобы бежать. Посмотрев вверх, она увидела в глазах Клода нечто почти человеческое, когда он обратил меч против троих. Она впервые заметила в безжизненном некое чувство, хотя ей могло и почудиться.
Решимость.
Трое атаковали. В своем идрийском невежестве Вивенна представляла безжизненных в виде рассыпающихся скелетов или разлагающихся трупов. Она воображала, как те наступают волнами, действуя безыскусно, но обладая свирепой темной силой.
Она заблуждалась. Эти существа двигались ловко и скоординированно, как нормальные люди. Разве что не говорили. Ни криков, ни рыков. Только безмолвие, когда Клод отбил атаку одного и врезал локтем в лицо второму. Он перемещался с плавностью, какую ей редко приходилось наблюдать, и управлялся с той же слепящей скоростью, что и Дент в короткой схватке в ресторане.
Клод описал мечом круг и поразил третьего безжизненного в ногу. Однако другой вонзил клинок в живот Клода. Что-то прозрачное хлынуло с обоих боков, забрызгав Вивенну. Клод не издал ни звука, взмахнул мечом и срубил еще одну голову.
Безжизненный страж умер. Он упал и оставил свое оружие торчать из живота Клода. Еще один заковылял прочь. Его нога кровоточила прозрачной кровью, и вскоре он тоже повалился навзничь. Клод успешно переключился на последнего стоячего безжизненного, но тот не отступил и занял откровенно оборонительную позицию.
Это не помогло; Клод сразил его в считаные секунды. Они скрещивали мечи, пока Клод не крутанулся неожиданно, отрубая противнику рабочую руку. За этим последовал удар в живот, и существо рухнуло. На закуску Клод ловко пронзил упавшему шею и тем пресек его попытку с ножом в руке доползти до Вивенны.
В проулке воцарилась тишина. Клод повернулся к Вивенне. Бесстрастные глаза, квадратная челюсть и прямоугольное лицо на толстой, мускулистой шее. Он начал подергиваться. Встряхнул головой, будто пытаясь прояснить зрение. Из корпуса выливалось чудовищное количество прозрачной жидкости. Он уперся рукой в стену, затем опустился на колени.
Поколебавшись, Вивенна потянулась к нему. Ее ладонь легла на его руку. Та была холодна.
С другого конца проулка надвинулась тень. Вивенна, так и не оправившаяся от потрясения, вскинула затравленный взгляд.
– Ох, цвета! – Тонк Фах ринулся вперед, весь мокрый от прозрачной жидкости. – Дент! Она здесь! – Он встал на колени подле Вивенны. – Вы целы?
Она тупо кивнула, смутно осознавая, что продолжает держать в руке юбку. А значит, ноги – до самых бедер – обнажены. Ее это не тревожило. Как и то, что волосы побелели. Она лишь смотрела на Клода, который стоял перед ней на коленях с поникшей головой, будто молясь у странного алтаря. Оружие выскользнуло из дрожащих пальцев и звякнуло о булыжник. Стеклянный взор устремился вперед.
Тонк Фах проследил за взглядом Вивенны и оценил вид Клода.
– М-да, – сказал он. – Брюлики не обрадуется. Вставайте, пора убираться отсюда.

32

Когда Сири просыпалась, его ни разу не оказывалось рядом.
Она утопала в перине, в окно лился утренний свет. День уже разогревался, и ей было жарко даже под простыней. Она скинула ее и лежала, глядя в потолок.
Судя по солнечному свету, близился полдень. За разговорами они со Сьюзброном вставали поздно. Наверное, это хорошо. Кто-нибудь заметит, что она спит все дольше, и объяснит сей факт занятиями другого рода.
Она потянулась. Поначалу ей было странно общаться с Богом-королем. Но дни проходили, и беседы казались ей все более естественными. Она нашла милыми его сочинения – неуверенные, неумелые письма, в которых излагались столь интересные мысли. Умей он говорить, у него наверняка оказался бы мягкий голос. Он был так нежен. Она не ожидала ничего подобного.
Улыбнувшись, Сири вновь утонула в подушках, лениво желая, чтобы он лежал рядом, когда она пробуждалась. Она была счастлива. Такого она тоже не ожидала от Халландрена. Да, она скучала по Высотам, и ее злила невозможность покинуть Двор богов, особенно в такой политической ситуации.
Но все-таки было и другое. Изумительное. Яркие краски, актеры, беспримесное и всепоглощающее ощущение Т’Телира. И еще – возможность каждую ночь говорить со Сьюзброном. Ее безрассудство было стыдом и позором для семьи, но Сьюзброн счел его интересным, даже пленительным.
Она вновь улыбнулась, погружаясь в дремоту. Но явь бесцеремонно ее разбудила. Сьюзброну грозила опасность. Настоящая, серьезная. Он отказался поверить в злонамеренность духовенства. Та самая невинность, которая делала его столь привлекательным, оборачивалась и ужасным бременем.
Но что оставалось делать? О его трудном положении больше не знал никто. Существовал лишь один человек, способный ему помочь, но, к несчастью, не собирался этого делать. Она же прогуливала уроки и приняла свою судьбу совершенно неподготовленной.
«И что?» – шепнуло ее подсознание.
Сири уставилась в потолок. Она обнаружила, что с трудом вызывает в себе привычный стыд из-за пропущенных занятий. Да, она совершила ошибку. Сколько еще ей сокрушаться и досадовать на себя за сделанное, которого не воротишь?
«Ладно, – сказала она себе. – Хватит оправдываться. Я, может, и не подготовилась как следует, но я здесь и должна что-то предпринять. Потому что никто другой этого не сделает».
Она выбралась из постели, запустила пальцы в волосы. Сьюзброну нравилась их длина – он счел ее прическу восхитительной. Как и ее служанки, помогавшие делать укладку, – длина окупала хлопоты. Со скрещенными руками, в одной ночной сорочке, она принялась расхаживать по комнате. Ей придется играть в их игру. Она терпеть не могла этого слова. Игра подразумевала небольшие ставки. Здесь же – никакой игры, речь шла о жизни Бога-короля.
Она порылась в памяти, извлекая усвоенное на занятиях. Политика сводилась к обмену. Отдаешь то, что есть у тебя, – по-настоящему есть или якобы – с целью приобрести большее. Как в торговле. Начинаешь с какого-то имущества и к концу года надеешься, что увеличил его. Или даже преобразил в совершенно другое и лучшее.
«Не гони волну, пока не будешь готова ударить, – сказал ей Жаворонок. Тебе не следует казаться чересчур безобидной – люди всегда подозрительно относятся к невинным. Хитрость в том, чтобы выглядеть средней».
Она остановилась у кровати, сгребла постельное белье и швырнула его в тлеющие угли. Это была ее повседневная обязанность.
«Обмен, – размышляла Сири, глядя, как в огромном камине занимаются пламенем простыни. – Что у меня есть на продажу или обмен? Немногое».
Впрочем, другого выбора нет.
Она распахнула дверь. Снаружи, как всегда, ждала группа служанок. Сири привычно окружили те, что приносили одежду. Однако другая бригада направилась прибирать комнату. Несколько женщин носили коричневое.
Пока ее одевали, Сири следила за одной такой девушкой. Улучив удобную минуту, она взяла ее за плечо.
– Ты из Пан-Каля, – тихо сказала Сири.
Та удивленно кивнула.
– Мне нужно, чтобы ты передала весточку Синепалому, – прошептала Сири. – Сообщи, что у меня есть важнейшие сведения, которые ему нужно знать. Я хочу заключить сделку. Скажи ему, что это может резко изменить его планы.
Девица побледнела, но кивнула, и Сири отступила, чтобы продолжить одеваться. Разговор услышало еще несколько служанок, но священный догмат халландренской религии запрещал слугам бога разглашать сказанное конфиденциально. Приходилось надеяться, что убоятся. Если нет, то Сири всяко не сообщила ничего важного.
Теперь осталось решить, какими она обладает «важнейшими сведениями» и чем они ценны для Синепалого.

* * *

– Моя дорогая королева! – приветствовал Сири Жаворонок, который вообще зашел далеко: обнял ее, когда она вошла в его ложу на арене.
Сири улыбнулась: бог жестом пригласил ее на лежак. Она присела с осторожностью, ибо стала ценить изысканные халландренские наряды, но чтобы двигаться в них с грацией, нужен известный навык. Как только она устроилась, Жаворонок велел подать фрукты.
– Вы слишком любезны ко мне, – сказала Сири.
– Чепуха, – отмахнулся Жаворонок. – Ты моя королева! К тому же ты напоминаешь кого-то, кого я очень сильно любил.
– И кто же это?
– Честное слово, понятия не имею, – ответил Жаворонок, принимая блюдо с нарезанным виноградом и вручая его Сири. – Я едва помню ее. Виноград?
Сири выгнула бровь, но теперь она знала, что поощрять его излишне не следует.
– Скажите, – спросила она, орудуя маленьким деревянным копьецом для виноградных ломтиков, – почему вас называют Жаворонком Отважным?
– Ответ простой, – сказал он, откидываясь на лежаке. – Потому, что из всех богов мне одному хватает отваги вести себя как конченый идиот.
Сири вновь изобразила недоумение.
– Мой ранг требует истинной отваги, – продолжил он. – Видишь ли, в норме я личность весьма унылая и нудная. По ночам мне больше всего хочется сидеть и сочинять бесконечные морализаторские иносказания для моих жрецов, которые будут внушать их моим почитателям. Увы, я не могу. Вместо этого я каждый вечер пренебрегаю дидактической теологией и ухожу ради того, что требует настоящей отваги: общения с другими богами.
– Зачем же для этого нужна отвага?
Он посмотрел на нее:
– Миледи, разве вам не видно, насколько они скучны?
– Да нет же, – рассмеялась Сири. – Откуда взялось имя?
– Полное недоразумение, – сказал Жаворонок. – Ты же достаточно умна, чтобы это понять. Наши имена и титулы раздает наобум обезьянка, которую напаивают джином.
– Вот сейчас вы попросту глупы.
– Сейчас? – переспросил Жаворонок. – Сейчас?.. – Он поднял и выставил в ее сторону чашу с вином. – Дорогая моя, да я всегда глуп. Изволь быть паинькой и немедленно возьми эти слова назад!
Сири только покачала головой. Похоже, сегодня Жаворонок пребывал в редкой форме идиотизма. «Замечательно, – подумала она. – Неведомые силы угрожают моему мужу убийством, а в союзниках только писец, который меня боится, и несущий околесицу бог».
– Это связано со смертью, – наконец сказал Жаворонок, когда на арену потянулись жрецы, готовые начать очередной раунд дебатов.
Сири уставилась на него.
– Все люди смертны, – произнес Жаворонок. – Однако отдельные личности умирают как образчики некоего атрибута или эмоции. Они показывают искру чего-то большего, чем остальное человечество. Говорят, именно это нас возвращает.
Он замолчал.
– Значит, вы умерли, проявив большую отвагу? – спросила Сири.
– Очевидно, – ответил он. – Я точно не знаю. Кое-что в моих снах намекает, что я мог схватиться с очень крупной пантерой. Довольно храбрый поступок, правда?
– Вы не знаете, как умерли?
Жаворонок мотнул головой.
– Мы забываем, – сказал он. – Мы пробуждаемся без воспоминаний. Я даже не знаю, кем служил.
Сири улыбнулась:
– Подозреваю, что вы были дипломатом или торговцем. Выполняли работу, при которой нужно говорить много, а сказать очень мало!
– Да, – произнес он тихо, не похожий сам на себя, и уставился на собравшееся внизу духовенство. – Да, без сомнения, все было именно так… – Он встряхнул головой и улыбнулся Сири. – Вне зависимости от этого, моя дорогая королева, сегодня я приготовил сюрприз!
«Хочу ли я сюрприз от Жаворонка?» Она нервно заозиралась.
Он рассмеялся:
– Бояться нечего. Мои сюрпризы редко наносят телесные повреждения, а уж прекрасным королевам – никогда. – Он махнул рукой, и к ним приблизился старец с необычайно длинной белой бородой.
Сири нахмурилась.
– Это Хойд, – сообщил Жаворонок. – Мастер-сказитель. Помнится, ты хотела о чем-то спросить…
Сири с облегчением рассмеялась, только теперь вспомнив о своей просьбе к Жаворонку. Она глянула вниз на жрецов.
– А разве мы не обязаны внимать речам?
Жаворонок безразлично отмахнулся:
– Внимать? Нелепица! Это слишком обременительная ответственность для нас. Ради цветов, мы же боги! Ну ладно, я – бог. Ты – достаточно близка к божественности. Можно сказать, некровная родственница. Да и в любом случае неужели хочется слушать, как куча напыщенных жрецов обсуждает канализацию?
Сири скривилась.
– Я так и думал, что нет. К тому же ни у кого из нас нет права голосовать по этому вопросу. Поэтому давай разумно распорядимся временем. Откуда нам знать, когда наступит конец?
– Вам? – не поняла Сири. – Но вы же бессмертны!
– Не мне конец, – ответил Жаворонок, поднимая свое блюдо. – Винограду. Я не выношу сказителей, если нет винограда.
Сири вздохнула, но продолжила уплетать виноград. Сказитель терпеливо ждал. Присмотревшись внимательнее, она поняла, что он не так стар, как показалось сначала. Наверное, борода служила символом его ремесла, и если не выглядела накладной, значит, заподозрила Сири, ее отбелили. Он был намного моложе, чем хотел выглядеть.
И все же она сомневалась, что Жаворонок не выбрал лучшего. Королева вернулась на свой лежак, который, как она подметила, был изготовлен для человека ее сложения и роста. «С вопросами придется быть осторожнее, – подумала она. – Я не могу напрямую спросить, как умерли прошлые Боги-короли, тогда мой интерес станет чересчур очевиден».
– Сказитель, – решилась она, – что ты знаешь из истории Халландрена?
– Многое, моя королева, – ответил тот, склонив голову.
– Расскажи мне о временах до разделения Идриса и Халландрена.
– Ага, – сказал Хойд, сунув руку в карман. Он извлек горсть песка и начал пропускать его меж пальцев так, чтобы тот сыпался слабыми струйками, а песчинки слегка сдувал ветер. – Ее величество желает услышать историю древнюю, стародавнюю. До начала времен?
– Я желаю знать о корнях халландренских Богов-королей.
– Тогда мы начинаем с далекой призрачной дымки, – ответил сказитель, рассыпая другой рукой песок мелкий и черный, который стал смешиваться с первым.
На глазах у Сири черный песок превратился в белый, и она, улыбнувшись, склонила голову набок.
– Первый Бог-король Халландрена древен, – сказал Хойд. – Да, древен. Старше королевств и городов, монархий и религий. Не старше гор, ибо те уже были. Они, как костяшки пальцев спящих внизу великанов, образовали эту долину, где поселились цветы и пантеры. Мы говорим о тогдашней долине, то есть о месте, пока не нареченном. Миром еще правили люди Чедеша. Они приплыли из-за Внутреннего моря с востока и первыми открыли этот диковинный край. Их летописи скудны, их империю давно поглотила пыль, но память хранится. Наверное, вы можете представить их удивление по прибытии? Прекрасные песчаные берега, изобилие фруктов и диковинные, чуждые леса?
Хойд порылся в своих одеждах и вынул горсть чего-то зеленого. Он принялся рассыпать это перед собой – мелкие листики с листа папоротника.
– Рай – вот как они назвали это место, – прошептал Хойд. – Рай, спрятанный меж гор; край добрых дождей, где никогда не бывает холодно; земля, на которой стихийно растет добротная пища.
Он подбросил пригоршню листьев в воздух и в самый центр метнул цветной порошок, вызвав крошечный беспламенный фейерверк. Темно-красные и синие цвета смешались в воздухе, окутали сказителя.
– Край цвета, – объявил он. – Благодаря Слезам Эдгли, цветам такой поразительной красоты, что из них можно делать краски, которые накрепко впитываются в любую ткань.
Сири никогда всерьез не задумывалась, как выглядел Халландрен для людей, прибывших из-за Внутреннего моря. Она слышала рассказы зашедших в Идрис шатунов, и те говорили о дальних краях. В других пределах находились степи и прерии, пустыни и горы. Но не джунгли. Халландрен был единственным и неповторимым.
– Тогда и родился Первый возвращенный, – продолжил Хойд, рассыпав в воздухе горсть серебристых блесток. – На борту корабля, который шел вдоль побережья. Сейчас возвращенных можно найти повсюду на свете, но первый – человек, которого вы зовете Во, но мы именуем лишь титулом, – родился здесь, в водах вот этого залива. Он возвестил пять видений. Через неделю он умер. Экипаж его корабля основал на этих берегах королевство, впоследствии названное Ханальдом. До их пришествия в здешних джунглях существовал лишь Пан-Каль – скорее скопление рыбацких поселков, нежели настоящее королевство.
Блестки опали, и Хойд, пошарив в следующем кармане, начал разбрасывать бурый порошок.
– Сейчас вас, наверное, удивляет, зачем я забрался в такую даль. Рассказывать ли мне о Панвойне, распаде королевств, Пятерке ученых, Каладе Узурпаторе и его войске призраков, которые, как говорят иные, по сей день скрываются и ждут в джунглях? Это события, на которых мы сосредоточены, – те, что известны лучше всего. Но, говоря лишь о них, мы забываем трехвековую историю, их повлекшую. Разве случилась бы Панвойна без знаний возвращенных? В конце концов, именно возвращенные предсказали войну и побудили Воителя напасть на королевства за горами.
– Воителя? – вмешалась Сири.
– Да, ваше величество, – подтвердил Хойд, переходя к черному порошку. – Воитель. Другое имя Калада Узурпатора.
– Похоже на имя возвращенного.
– Действительно, – кивнул Хойд. – Калад был возвращенным, как и Миродатель, который низложил его и основал Халландрен. До этой части мы пока не дошли. Мы все еще в Ханальде, новоявленном королевстве-аванпосте, основанном командой корабля Первого возвращенного. Это они избрали своей королевой жену Первого возвращенного, а после использовали Слезы Эдгли для создания фантастических красителей и продажи оных по баснословной цене всему прочему миру. Вскоре здесь расцвел центр мировой торговли.
Он извлек пригоршню лепестков и принялся медленно высыпать их перед собой.
– Слезы Эдгли. Источник халландренского богатства. Такие крошки, так свободно растут. И все же только здесь существует пригодная для них почва. В других частях света красильное производство крайне затруднено. Дорого. Некоторые ученые говорят, что Панвойна велась за эти вот лепестки, что королевства Кут и Хут уничтожены мелкими каплями цвета.
Все лепестки упокоились на полу.
– Но ведь так говорят, сказитель, только некоторые ученые? – встрял Жаворонок. Сири обернулась, она успела позабыть о его присутствии. – А как считают остальные? Из-за чего, по их мнению, велась Панвойна?
Сказитель ненадолго замолчал. А затем выставил оба кулака и принялся сыпать порошковую смесь из полудюжины цветов.
– Из-за дохов, ваша милость. Большинство сходится в том, что Панвойна выжимала досуха не только лепестки. Трофеи были куда солиднее, ибо досуха выжимали людей. Возможно, вы знаете, что королевскую семью все сильнее занимал процесс, посредством которого дох оживляет предметы. Сперва его назвали «пробуждением». Тогда это было новое и малопонятное искусство. Во многом оно таково и поныне. Механизм деятельности людских душ – их способность оживлять неодушевленные предметы и возвращать к жизни мертвых – открыт всего-то четыре века назад. Короткий срок по меркам богов.
– В отличие от придворных ассамблей, – пробормотал Жаворонок, глядя на жрецов, которые продолжали обсуждать санитарию. – Кажется, что они тянутся вечность – по меркам данного конкретного бога.
Сказителю не помешала эта реплика.
– Дохи, – повторил он. – Те годы, что вели к Панвойне, были эпохой Пятерки ученых и открытия новых команд. Для некоторых то было время великого просвещения и науки. Другие считают его темнейшими днями человечества, ибо тогда мы научились наилучшей эксплуатации друг друга.
Он начал высыпать две пригоршни порошка: в одной горсти был ярко-желтый, в другой – черный. Сири смотрела изумленно и радостно. Он как бы сглаживал сказанное, стараясь не оскорбить чувства идрийки. Что она доподлинно знала о дохах? При дворе ей редко когда случалось хотя бы увидеть пробуждающих. Но даже если удавалось, ей не было до них дела. Монахи выступали против таких вещей, но их она, что греха таить, слушала не больше, чем своих наставников.
– Один из Пятерки ученых совершил открытие, – продолжил Хойд, рассыпая белые клочки исписанной бумаги. – Команды. Методы. Способы единственным дохом создать безжизненного. Наверно, вам это кажется мелочью. Но вы должны учесть прошлое этого королевства. Халландрен возник стараниями слуг возвращенных и развился путем торговой экспансии. Он контролировал небывало прибыльный регион, который после открытия и утверждения северных путей – в сочетании с развитием навигации – превращался в алмаз, а весь остальной мир становился его оболочкой.
Сказитель сделал паузу и принялся высыпать из другой горсти крошечные железки, которые застучали по камню, как дождевые капли.
– И началась война, – сказал он. – Пятерка ученых, расколовшись, примкнула к разным участникам. Одни королевства успешно применили безжизненных, тогда как другие – нет. У некоторых было оружие, какому прочие могли только завидовать. Отвечая на вопрос бога, мое повествование указывает еще на одну причину Панвойны: возможность крайне дешево создавать безжизненных. До открытия однодоховой команды на сотворение безжизненного уходило пятьдесят дохов. Пополнение войска даже безжизненными солдатами не сильно выгодно, если за каждых пятьдесят человек, которые у вас уже есть, вы получаете всего одного такого. Однако возможность создать безжизненного одним дохом… мерой за меру… удвоит ваши отряды. И половину солдат не понадобится кормить.
Металл кончился.
– Безжизненные не сильнее живых людей, – сообщил Хойд. – Они одинаковы. Сноровки у них тоже не больше. Все то же самое. Но ничего не есть, в отличие от обычных солдат? Это колоссальное преимущество. Прибавьте к этому безразличие к боли и полное отсутствие страха… и вот у вас непобедимая армия. Калад пошел еще дальше. Говорят, он создал новую и более могущественную разновидность безжизненных, благодаря чему приобрел еще более ужасное превосходство.
– Что за новая разновидность? – с любопытством спросила Сири.
– Никто не помнит, ваше величество, – объяснил Хойд. – Летописи тех времен утрачены. В один прекрасный день их нарочно сожгли. Какой бы ни была истинная природа призраков Калада, они были страшны – настолько, что, хоть подробности затерялись во времени, сами призраки живут в наших преданиях. И проклятиях.
– Они и правда где-то там существуют? – Слегка содрогнувшись, Сири глянула в сторону джунглей. – Как говорится в сказаниях? Невидимое войско, дожидающееся, когда вернется Калад и снова их возглавит?
– Увы, – ответил Хойд, – я владею только преданиями. Как я сказал, от тех времен до нас дошло очень немногое.
– Но нам известно о королевской семье, – напомнила Сири. – Она ведь отделилась из-за несогласия с действиями Калада? Усмотрела безнравственность в использовании безжизненных?
Сказитель замялся.
– Да уж конечно, – сказал он наконец, улыбнувшись сквозь бороду. – Да, это так, ваше величество.
Она вскинула брови.
– Тсс, – воспротивился Жаворонок. – Он лжет вам.
– Ваша милость! – Сказитель отвесил низкий поклон. – Прошу меня простить. Объяснения противоречивы! А я лишь рассказчик историй – всех историй.
– И что же говорится в других? – спросила Сири.
– Согласия в них нет, ваше величество. Ваш народ твердит о религиозном негодовании и предательстве Калада Узурпатора. В Пан-Кале рассказывают, что королевская семья упорно трудилась, желая заполучить могущественных безжизненных и пробуждающих, а потом удивилась, когда ее орудия обратились против нее. В Халландрене считают, что королевская семья объединилась с Каладом, произвела его в генералы и кровожадно стремилась к войне, пренебрегая волей народа.
Хойд посмотрел вверх и стал насыпать из обеих горстей черную дорожку – древесный уголь.
– Но время сгорает позади нас, оставляя только пепел и воспоминания. Эта память перетекает из сознания в сознание и наконец достигает моих губ. Когда все и правда, и ложь, так ли уж важно, если кто-нибудь утверждает, будто королевский род стремился плодить безжизненных? Вера и убеждения – ваше личное дело.
– Так или иначе, Халландреном начали править возвращенные, – сказала Сири.
– Да, – кивнул Хойд. – И дали ему новое название, вариацию на тему старого. Но кое-кто все-таки продолжает сожалеть о королях, которые ушли на свои Высоты, храня в жилах кровь Первого возвращенного.
– Кровь Первого возвращенного? – нахмурилась Сири.
– Да, разумеется, – сказал Хойд. – Первой здешней королевой стала его жена, беременная его ребенком. Вы – в числе их потомков.
Она откинулась на спинку.
Жаворонок недоуменно повернулся к ней.
– Вы этого не знали? – спросил он без обычного своего ерничания.
Она покачала головой:
– Если сей факт известен моему народу, то мы о нем помалкиваем.
Похоже было, что Жаворонок счел это интересным. Внизу жрецы обратились к новой теме – о безопасности в городе и усилении патрулей в трущобах.
Сири улыбнулась, нащупав тонкий способ задать вопросы, по-настоящему ее волновавшие.
– Это означает, что в жилах Богов-королей Халландрена не осталось крови Первого возвращенного.
– Да, ваше величество, – ответил Хойд, рассыпая в воздухе порошковую глину.
– И сколько их было, Богов-королей?
– Пять, ваше величество. Включая его бессмертное величество повелителя Сьюзброна, но исключая Миродателя.
– Пять королей, – повторила она. – За триста лет?
– Да, ваше величество. – Хойд извлек и высыпал пригоршню золотистого порошка. – Халландренскую династию основали по окончании Панвойны. Первый Бог-король получил дох и жизнь от самого Миродателя, которого обожествили за изгнание призраков Калада и мирное завершение Панвойны. С тех пор у каждого Бога-короля стал появляться мертворожденный сын, который затем возвращался и занимал его место.
Сири подалась вперед:
– Погодите. Как Миродатель создал нового Бога-короля?
– Ах, – произнес Хойд, снова берясь левой рукой за песок. – Вот история, затерянная во времени. Действительно – как? Дох можно передать от человека к человеку, но дохи, сколько бы их ни было, никого не делают богом. Легенды гласят, что Миродатель умер, даровав свой дох преемнику. В конце концов, разве бог может не отдать свою жизнь, чтобы благословить другого?
– Не признак душевного равновесия, по моему мнению, – заметил Жаворонок и жестом велел принести еще винограда. – Ты не внушаешь уверенности в наших предшественниках, сказитель. К тому же, даже если бог отдаст свой дох, его получатель не обожествится.
– Я лишь рассказываю, что слышал, ваша милость, – повторил Хойд. – Это может быть правдой, а может и вымыслом. Все, что мне известно, – сами предания существуют, и я должен их донести.
«Со всей возможной колоритностью», – подумала Сири, глядя, как он извлекает из очередного кармана горсть земли и мелко настриженной травы. Все это медленно заструилось меж пальцев.
– Я излагаю основы, ваша милость, – сказал Хойд. – Миродатель не был обычным возвращенным, ибо сумел прекратить разгул безжизненных. Он в самом деле изгнал призраков Калада, которые образовывали костяк халландренского войска. Таким поступком он лишил мощи своих же людей. Он сделал это во имя мира. Конечно, к тому времени Куту и Хуту было уже не помочь. Но из конфликта вышли другие королевства – Пан-Каль, Тедрадел, Гис и сам Халландрен. Разве нельзя предположить, что бог, свершивший столь многое, был способен и на большее? Возможно, он сотворил нечто уникальное, как утверждает духовенство. Посеял в Богах-королях Халландрена некое семя, позволив передавать могущество и божественность от отца к сыну.
«Наследие, которое вооружает их правом на власть, – подумала Сири, лениво положив в рот ломтик виноградины. – Да, с таким удивительным пращуром они могли становиться Богами-королями. И единственной угрозой для них остался… королевский клан Идриса, который четко прослеживается до Первого возвращенного. Другое наследование божественности, оспаривающее законность халландренской власти».
Из услышанного она не узнала, как умирали Боги-короли. И не поняла, почему одни боги – Первый возвращенный, например, – могли зачинать детей, а другие – нет.
– Они ведь бессмертны, насколько я понимаю? – осведомилась Сири.
Хойд кивнул, плавно рассеивая остатки земли и травы, после чего перешел к новой дискуссии, вынув горсть белого порошка:
– Это так, ваше величество. Как все возвращенные, Боги-короли не стареют. Этим даром обладают все, кто достиг пятого повышения.
– Но почему было пять Богов-королей? – спросила она. – От чего умер первый?
– Ваше величество, а почему вообще возвращенные умирают? – задал встречный вопрос сказитель.
– Потому что кретины, – сказал Жаворонок.
Сказитель улыбнулся:
– Потому что они устают. Боги отличаются от обычных людей. Они возвращаются ради нас, не ради себя, и когда жизнь становится невыносима – уходят. Боги-короли живут ровно столько, сколько нужно, чтобы произвести на свет наследника.
Сири дрогнула.
– Это общеизвестно? – спросила она и чуть поежилась: ее вопрос мог показаться подозрительным.
– Конечно, ваше величество, – ответил сказитель. – По крайней мере, известно сказителям и ученым. Все Боги-короли покинули сей мир вскоре после рождения сына и наследника. Это естественно. Когда рождается преемник, Бога-короля охватывает беспокойство. Все они искали возможности использовать свой дох во благо королевству. И затем…
Он вскинул руку, щелкнул пальцами и брызнул водой, которая обернулась туманным облачком.
– И затем они уходят, – закончил он. – Оставляя свой народ благословленным и передавая наследнику власть.
Все умолкли. Перед Хойдом испарялся туман.
– Не самая приятная новость для новобрачной, сказитель, – заметил Жаворонок. – Дескать, едва она родит сына, мужу надоест жить.
– Я не стремлюсь угодничать, ваша милость, – поклонился Хойд. Ветерок смешал у его ног разнообразные порошки, песчинки и блестки. – Я только рассказываю истории. Эта известна большинству. Я решил, что и ее величеству полагается знать.
– Благодарю, – тихо произнесла Сири. – Хорошо, что вы об этом сказали. Позвольте узнать, где вы научились столь… необычной форме изложения?
Хойд улыбнулся:
– Я научился этому много-много лет назад у человека, который сам себя не знал, ваше величество. Это было в далекой дали, где сходятся два края и умерли боги. Но это не важно.
Сири приписала расплывчатое объяснение желанию Хойда создать для себя подобающе романтичное и загадочное прошлое. Ее куда больше заинтересовало то, что он поведал о кончине Богов-королей.
«Значит, имеется официальное объяснение, – размышляла она, холодея. – И очень толковое. Теологически становится понятно, что Боги-короли уходят, как только обеспечат подходящего преемника. Но это не объясняет, как сокровище Миродателя – его изобилие дохов – передается от одного Бога-короля другому, когда у них нет языков. И почему такой человек, как Сьюзброн, должен устать от жизни, которая его так возбуждает».
Официальная версия устроит тех, кто не знаком с Богом-королем. На Сири она не произвела впечатления. Сьюзброн такого не сделает никогда. Не теперь.
Однако… вдруг все изменится, если она родит ему сына? Так ли уж быстро устанет от нее Сьюзброн?
– Возможно, мы должны надеяться на уход старого Сьюзброна, моя королева, – лениво заметил Жаворонок, берясь за виноград. – Подозреваю, что тебе навязали все это дело. Если Сьюзброн умрет, ты, может быть, даже уедешь домой. Вреда никакого, люди исцелены, на троне – новый наследник. Все либо счастливы, либо мертвы.
Внизу продолжали препираться жрецы. Хойд поклонился в ожидании, что его отпустят.
«Счастливы… либо мертвы». Ей стало дурно.
– Прошу прощения, – сказала она, вставая. – Я хочу немного пройтись. Спасибо за рассказы, Хойд.
С этими словами в сопровождении свиты она быстро покинула ложу, не желая показывать Жаворонку слез.

33

Брюлики трудилась молча, не обращая внимания на Вивенну и туго затягивая швы. Внутренности Клода – кишечник, желудок и прочее, чего Вивенна не хотела опознавать, – лежали на полу рядом, аккуратно извлеченные и разложенные так, чтобы удобно было чинить. В сию минуту Брюлики занималась кишечником, зашивая его специальной толстой нитью при помощи кривой иглы.
Отвратительное зрелище. И все же после пережитого потрясения оно не сильно задевало Вивенну. Они отсиживались в безопасном убежище. Тонк Фах отправился на разведку в постоянный дом, чтобы проверить, все ли в порядке с Парлином. Дент чем-то занимался внизу.
Вивенна села на пол. Она переоделась в прикупленное по пути длинное платье вместо испачканной юбки и теперь, усевшись, подтянула ноги к груди. Брюлики продолжала ее игнорировать, работая на расстеленной простыне. Все еще злая, она еле слышно бормотала под нос:
– Глупость какая. Поверить не могу, что ради ее защиты мы допустили такое увечье.
Увечье. Да значило ли ранение хоть что-нибудь для существа вроде Клода? Он был в сознании; Вивенна видела: у него открыты глаза. Был ли смысл штопать его потроха? Заживут ли они? Он не нуждался в пище. Зачем возиться с кишками? Вивенну передернуло, и она отвернулась. Ей отчасти казалось, что вырвали ее собственные внутренности. Выставили напоказ. Всему свету на обозрение.
Она закрыла глаза. Прошли часы, а ее все трясло от ужаса, испытанного в проулке, где она съежилась и ждала конца в любую секунду. И что она узнала о себе перед лицом смертельной угрозы? Скромность пошла побоку – она скорее скинет юбку, чем вторично из-за нее упадет. Волосы не значили ничего; она забыла о них, как только оказалась в опасности. Очевидно, не было смысла и в ее религии, хотя ей даже не удалось успешно совершить святотатство – куда уж там использовать дох.
– Я наполовину готова уйти, – пробормотала Брюлики. – Ты и я. На выход.
Клод заерзал, и Вивенна, открыв глаза, увидела, что он пытается встать, хотя его внутренности так и висели снаружи.
Брюлики выругалась.
– Ляг на спину! – прошипела она на грани слышимости. – Цветами проклятая тварь! Солнечный вой. Не шевелись. Солнечный вой.
Клод лег и замер. «Они выполняют команды, – подумала Вивенна. – Но не очень умны. Оно попыталось выйти, приняв за команду слова „на выход“». И что это за ахинея про солнце? Может быть, код, о котором говорил Дент?
Вивенна услышала шаги на лестнице в погреб. Дверь распахнулась, и появился Дент. Он притворил ее за собой, после чего подошел к Брюлики и вручил ей что-то похожее на мех для вина. Женщина взяла его и немедленно вернулась к работе.
Дент присел рядом с Вивенной.
– Говорят, что человек не знает себя, пока впервые не окажется перед лицом смерти, – беззаботно сказал он ей. – Я ничего об этом не ведаю. Мне кажется, важно не кем ты умер, а кем прожил жизнь. С чего вдруг несколько секунд становятся важнее целой жизни?
Вивенна не ответила.
– Всем случается испугаться, принцесса. Даже храбрецы порой убегают, когда впервые идут на сечу. Вот почему в войсках так много муштры. Те, кто держится, не отважны, лишь хорошо натасканы. У нас, как у всех животных, есть инстинкты. Иногда они побеждают. В этом нет никакой беды.
Вивенна продолжала смотреть, как Брюлики бережно укладывает внутренности во чрево Клода. Она взяла небольшой пакет и вынула нечто, похожее на узкий кусок мяса.
– На самом-то деле вы молодчина, – сказал Дент. – Не потеряли голову. Не застыли столбом. Нашли самый близкий и удобный выход. Мне доводилось охранять людей, которые стояли бы столбом и умерли, если бы я не встряхнул их и не заставил бежать.
– Научите меня пробуждать, – прошептала Вивенна.
Он вздрогнул и уставился на нее:
– Не хотите… сначала немного подумать?
– Уже, – шепнула она, обхватывая колени и утыкаясь в них подбородком. – Мне казалось, что я сильнее. Что лучше умру, чем к этому прибегну. Это была ложь. В тот миг я бы сделала что угодно, только бы выжить.
– Из вас бы вышла хорошая наемница, – улыбнулся Дент.
– Неправда, – возразила она, по-прежнему глядя вперед. – Но больше я не назову себя чистой. Я могла с тем же успехом понимать, чем владею. Воспользоваться этим. Если навлеку на себя проклятие, то быть по сему. По крайней мере, это поможет мне прожить достаточно долго, чтобы разрушить Халландрен.
Дент вскинул брови:
– А-а, значит, теперь вы намерены его уничтожить? И больше не будет заурядного саботажа и подрывной деятельности?
Вивенна покачала головой.
– Я хочу, чтобы этому королевству пришел конец, – прошептала она. – Как и сказали хозяева трущоб. Оно портит этих несчастных. Оно может растлить даже меня. Я его ненавижу.
– Я…
– Нет, Дент. – Ее волосы стали кроваво-красными, и она в кои-то веки не обратила на это внимания. – Я действительно его ненавижу. И всегда ненавидела этих людей. Они отняли у меня детство. Мне пришлось готовиться стать их королевой. Выйти замуж за их Бога-короля. Все называли его нечестивцем и еретиком, но мне-то выпадало возлечь с ним! Я ненавижу весь этот город с его цветами и богами! Мне ненавистно, что он украл мою жизнь, а потом потребовал бросить все, что люблю! Я ненавижу людные улицы, тихие сады, торговлю и удушливый климат. А больше всего – спесь. Здешние жители воображают, будто могут помыкать моим отцом, тыкать его носом в условия договора двадцатилетней давности. Они властвовали над моей жизнью. Подмяли ее под себя. Разрушили ее. А теперь у них моя сестра.
Она с силой втянула воздух через сжатые зубы.
– Ваше отмщение свершится, принцесса, – прошептал Дент.
Она взглянула на него:
– Я хочу, чтобы они страдали, Дент. Сегодняшний налет устроили не с целью усмирить мятежников. Халландрен отправил этих солдат убивать. Несчастных, которых он же и породил. Мы заставим его прекратить такие дела. Мне все равно, во что это обойдется. Я устала быть милой, славной, не обращать внимания на бахвальство. Я хочу действовать.
Дент медленно кивнул:
– Хорошо. Мы меняем курс и начинаем жалить больнее.
– Отлично, – сказала она.
Крепко зажмурив глаза, она раздосадовалась на себя, пожелала себе достаточно сил, чтобы сдерживать чувства. Но сил не хватило. Она слишком долго держала себя в руках. В этом вся проблема.
– Причина ведь вовсе не в сестре? – спросил Дент. – Вы пришли сюда не ради нее?
Не размыкая век, Вивенна мотнула головой.
– Тогда почему?
– Я упражнялась всю жизнь, – прошептала она. – Это мне предстояло собою пожертвовать. Когда меня заменила Сири, я превратилась в ничто. Я должна была пойти и вернуть то, что причитается мне.
– Но вы же только что сказали, что всегда ненавидели Халландрен, – недоуменно напомнил он.
– Ненавидела. И продолжаю. Поэтому и пришлось сюда податься.
Дент несколько секунд помолчал.
– Пожалуй, для наемника это слишком замысловато.
Вивенна открыла глаза. Она не была уверена, что ей и самой все понятно. Она всегда подавляла свою ненависть, позволяя ей проявляться только в презрении к Халландрену и его порядкам. Но сейчас ненависть бросила ей вызов. Заставила с собой считаться. Каким-то образом Халландрен мог быть омерзительным и в то же время – соблазнять. Словно… она знала, что пока не придет и не увидит это место воочию, картинка останется размытой и у нее не будет ни подлинного понимания, ни истинного образа того, что разрушило ее жизнь.
Теперь она уразумела. Если дохи помогут, она их использует. Как Лемекс. Как хозяева трущоб. Она не выше этого. И никогда не была.
Вивенна сомневалась, что Дент поймет, и вместо объяснений кивнула в сторону Брюлики:
– Что она делает?
Дент обернулся:
– Прилаживает новую мышцу. Боковую, которую рассекли. Мышцы работают плохо, если их просто сшить. Приходится заменять целиком.
– И прикреплять болтами?
– Прямиком к кости, – кивнул Дент. – Тогда все будет в порядке. Не в полном, но сойдет. У безжизненного нельзя идеально вылечить вообще никакие раны, хотя некоторые заживают. Его можно лишь зашить и накачать свежим ихорным спиртом. Если проделывать это часто, тело перестает нормально работать и приходится тратить еще один дох, чтобы удержать его на ходу. Но тогда уж лучше купить другого.
Спасенная чудовищем. Возможно, именно это наполнило ее решимостью использовать дохи. Ей предстояло умереть, но Клод ее спас. Безжизненный. Она была обязана жизнью тому, что не имело права на существование. Хуже того: заглянув глубоко в свою душу, она обнаружила предательскую жалость к этой твари. Даже симпатию. И заключила, что уже проклята до черты, за которой применение дохов теряет значение.
– Он хорошо дрался, – прошептала Вивенна. – Лучше, чем безжизненные из городской стражи.
Дент посмотрел на Клода:
– Они неодинаковы. Большинство безжизненных создано из первых попавшихся тел. Если расщедриться, можно приобрести такого, который при жизни был очень искусным.
Ее зазнобило – вспомнился миг человечности в выражении лица Клода, когда тот ее защищал. Если чудовище, оживший покойник, может геройствовать, то и благочестивая принцесса вправе кощунствовать. Или она просто оправдывается?
– Навыки, – шепнула она. – Они сохраняются?
Дент кивнул:
– Во всяком случае, некое подобие. Мы заплатили за этого малого столько, что он наверняка был отличным бойцом. И вот поэтому есть смысл не покупать нового безжизненного, а тратить деньги, время и труд на починку этого.
«Для них он – вещь», – подумала Вивенна. Как и должна была подумать. Однако она все больше склонялась к тому, чтобы называть Клода словом «он», а не «оно». Он спас ей жизнь. Не Дент, не Тонк Фах. Клод. Ей казалось, что они должны отнестись к нему уважительнее.
Брюлики закончила с мышцами и залатала кожу толстым шнуром. Дент объяснил:
– Хотя он вроде как поправится, при починке лучше использовать что-то прочное, чтобы рана не открылась заново.
Вивенна кивнула:
– И не вытекли телесные соки.
– Ихорный спирт, – уточнил Дент. – Открыт Пятеркой ученых. Замечательная начинка. Отлично удерживает безжизненных на ходу.
– Это и позволило развязать Панвойну? – прошептала Вивенна. – Правильная смесь?
– Отчасти. Это и открытие кое-каких новых команд – снова одним из Пятерки ученых; я забыл которым. Если вы и правда хотите стать пробуждающей, принцесса, вам придется их выучить. Команды.
– Научите меня, – кивнула она.
Брюлики достала небольшой насос и пристроила маленький шланг к клапану на основании шеи Клода. Она принялась закачивать ихорный спирт, работая очень медленно – наверное, чтобы не разорвать кровеносные сосуды.
– Ну что ж, – сказал Дент, – приказов много. Если хотите оживить веревку вроде той, что вы пытались использовать в проулке, то хорошая команда – «держи вещи». Произносить надо четко, с желанием, чтобы дох подействовал. Если все сделать правильно, веревка сграбастает ближайший предмет. Еще одна хорошая команда – «защищай меня», хотя она может быть истолкована самым причудливым образом, если вы точно не представите, чего хотите.
– Представлю? – переспросила Вивенна.
Он кивнул:
– Вы должны не просто приказывать устно, а формировать команду в голове. Дох, который вы отдаете, – часть вашей жизни. Души, как выражаетесь вы, идрийцы. Когда вы что-то пробуждаете, оно становится частью вас. Если вы хороши и опытны в этом деле, пробужденные вещи будут делать то, чего вы от них хотите. Они – часть вас. Они подчиняются, как руки или ноги.
– Тогда я начинаю упражняться, – сказала она.
Он кивнул с видом несколько отрешенным, словно отвлекшись на собственные мысли.
– Чем больше у вас дохов изначально, тем легче научиться пробуждать. Это похоже… не знаю, как будет вернее: дох часть вас или вы сами часть доха.
Она откинулась, размышляя над услышанным.
– Спасибо, – сказала она наконец.
– За что? За объяснение, как пробуждать? Все это вам рассказала бы половина уличной ребятни.
– Нет, – ответила она. – Я ценю инструктаж, но благодарю за другое. За то, что не порицаете меня за ханжество. За готовность изменить планы и рисковать. За сегодняшнюю защиту.
– Насколько я знаю, хороший работник так и должен поступать. По крайней мере, если это наемник.
Вивенна покачала головой:
– Дело в большем. Вы хороший человек, Дент.
Он встретился с ней взглядом, и что-то промелькнуло в его глазах. Чувство, описать которое она не сумела. Вивенна снова подумала о его маске – личине веселого проказника-наемника. Такая фигура предстала лишь ширмой, когда она заглянула в глаза и увидела намного большее.
– Хороший человек, – повторил он, отвернувшись. – Иногда мне хочется, чтобы вы были правы, принцесса. Меня уже много лет не назовешь хорошим.
Она открыла рот, чтобы ответить, но осеклась. За окном промелькнула тень. Через пару секунд вошел Тонк Фах. Не глядя на нее, Дент встал.
– Ну? – спросил он.
– С виду порядок, – ответил Тонк Фах, рассматривая Клода. – Как дела у жмурика?
– Только закончила, – ответила Брюлики.
Она склонилась и что-то очень тихо сказала безжизненному. Клод снова зашевелился; затем он сел, озираясь по сторонам. Вивенна дожидалась, когда его взгляд падет на нее, но в глазах не было узнавания. Лицо оставалось бесстрастным.
«Конечно, – подумала Вивенна, вставая. – В конце концов, он же безжизненный». Брюлики сказала ему что-то, и он вновь заработал. Может быть, те же слова, которыми останавливала. То странное выражение…
«Солнечный вой». Вивенна взяла его на заметку и последовала за остальными к выходу.

* * *

В скором времени они уже были дома. Выскочил всклокоченный Парлин. Брюлики была первой, к кому он бросился, но она его оттолкнула. Когда вошла Вивенна, парень обратился к ней:
– Вивенна! Что случилось?
Она лишь помотала головой.
– Я слышал, была схватка, – сказал он, сопровождая ее наверх.
– Напали на лагерь, который мы посещали, – устало ответила Вивенна, поднявшись на последнюю ступеньку. – Отряд безжизненных. Они убивали людей.
– Повелитель цветов! – охнул Парлин. – Брюлики цела?
Вивенна вспыхнула, развернулась на площадке и посмотрела на него сверху:
– Почему ты о ней спрашиваешь?
– По мне, так она хороша, – пожал плечами Парлин.
– К лицу ли тебе говорить подобные вещи? – осведомилась Вивенна, рассеянно отмечая, что волосы снова краснеют. – Разве не со мной ты помолвлен?
– Вивенна, тебя обручили с Богом-королем, – нахмурился он.
– Но ты же знаешь, чего хотели наши отцы, – возразила она, уперев руки в бока.
– Было дело, – ответил Парлин. – Но когда мы покинули Идрис, я заключил, что нас обоих лишили наследства. Ей-ей, бессмысленно притворяться и дальше.
«Притворяться?»
– Давай начистоту, Вивенна, – улыбнулся он. – Ты никогда мне особо не нравилась. И я знаю, что ты считаешь меня тупицей – пожалуй, и правильно. Но не было бы тебе наплевать, ты не вела бы себя так, чтобы я еще и почувствовал себя дураком. Брюлики ворчит на меня, но иногда смеется от моих шуток. Ты – никогда.
– Но… – Вивенна с трудом подбирала слова. – Но почему ты отправился со мной в Халландрен?
Он моргнул:
– Так из-за Сири, конечно. Мы разве не за ней пришли? Спасти ее? – Наивно улыбнувшись, Парлин пожал плечами. – Доброй ночи, Вивенна. – Он начал спускаться по лестнице, зовя Брюлики, чтобы убедиться в ее целости и сохранности.
Вивенна проводила его взглядом.
«Я и его мизинца не стою, – со стыдом признала она, сворачивая к своей комнате. – Но мне уже все равно». У нее отобрали все. Почему бы заодно и не Парлина? Когда она ступила в комнату, ее ненависть к Халландрену усилилась.
«Надо поспать, – подумала она. – Быть может, после мне наконец станет ясно, во имя цветов, что я делаю в этом городе».
Она осталась твердо уверенной только в том, что научится пробуждать. Прежней Вивенне – той, что имела право с гордо поднятой головой ниспровергать дохи как нечто нечестивое, – больше не было места в Т’Телире. Настоящая Вивенна прибыла в Халландрен не для спасения сестры. Она пришла, потому что не смирилась со своей никчемностью.
Она научится. Это будет ей в наказание.
Она заперлась, затем пошла задернуть шторы.
Непринужденно прислонившись к перилам, на балконе стоял человек. Он много дней не брился, а его темная одежда поизносилась чуть ли не до лохмотьев. Он держал угольно-черный меч.
Вивенна подскочила, широко распахнув глаза.
– Ты, – произнес он злобно, – причиняешь много хлопот.
Вивенна хотела закричать, но шторы, метнувшись вперед, заткнули рот и обхватили шею. Они туго сошлись, удушая ее. Они окутали ее целиком, прижав руки к бокам.
«Нет! – мелькнула мысль. – Я пережила налет и безжизненных, а теперь погибаю у себя в комнате?»
Она отчаянно боролась в надежде, что кто-нибудь услышит и придет. Но никто не пришел. По крайней мере, пока она оставалась в сознании.

34

Наблюдая за спешащей прочь юной королевой, Жаворонок почему-то почувствовал себя виноватым. «Как нетипично для меня», – подумал он, отпивая вино. После винограда оно показалось кисловатым.
Возможно, кислый привкус объяснялся чем-то другим. Жаворонок разглагольствовал с Сири о смерти Бога-короля в своей обычной развязной манере. По его мнению, правду следовало говорить откровенно и по возможности весело.
Но он не ждал от королевы слез. Кем был для нее Бог-король? Ее прислали в качестве его невесты – вероятно, вопреки ее воле. Тем не менее она со скорбью восприняла перспективу его смерти. Жаворонок провожал ее оценивающим взглядом.
Столь юная, вся в золоте и голубом. «Юная? – прикинул он. – Она же прожила дольше меня».
В нем кое-что сохранилось от прошлой жизни – например, восприятие своего возраста. Он не чувствовал себя пятилетним. Он был намного старше. В такие годы можно и придержать язык, распространяясь о превращении молодых женщин во вдов. Могла ли девчонка и вправду испытывать некие чувства к Богу-королю?
Она провела в городе всего пару месяцев, и Жаворонок представлял, опираясь на слухи, каково ей живется. Ее заставляли выполнять супружеские обязанности по отношению к мужчине, с которым она не могла говорить и которого знать не знала. В этом человеке воплощалось все, что ее культура считала нечестивым. И Жаворонку осталось предположить одно: ее тревожила собственная судьба в случае, если супруг покончит с собой. Естественное беспокойство. С потерей мужа королева в значительной мере утратит важность.
Кивнув себе, Жаворонок глянул вниз на споривших жрецов. Те, разобравшись с канализацией и патрулями, перешли к другим темам. «Мы должны готовиться к войне, – твердил один. – Последние события наглядно показывают, что мы не можем спокойно сосуществовать с идрийцами. Никаких гарантий мира и безопасности нет. Конфликт вспыхнет независимо от нашего желания».
Жаворонок слушал, постукивая пальцем по подлокотнику кресла.
«Пять лет я не имел никакого веса, – размышлял он. – У меня не было права голоса на важных заседаниях совета, я лишь хранил коды доступа к дивизии безжизненных. Я снискал божественную репутацию бесполезного существа».
Риторика внизу стала еще враждебнее, чем на предыдущих собраниях. Но его встревожило не это. Проблемой был жрец, призывавший к войне. Нанровах, первосвященник Кремня Благородного. В обычном случае Жаворонок не потрудился бы внимать. Но Нанровах неизменно считался ярым противником войны.
Что же толкнуло его передумать?
Вскоре к ложе подошла Рдянка. К ее прибытию у Жаворонка восстановился вкус к вину, и он сосредоточенно его потягивал. Голоса против войны звучали тихо и редко.
Рдянка присела рядом – шорох ткани, запах духов. Жаворонок на нее не взглянул.
– Как ты добралась до Нанроваха? – наконец спросил он.
– Никак, – сказала Рдянка. – Я не знаю, почему он сменил позицию. Плохо, что он переметнулся так быстро, – это выглядит подозрительно и наводит на мысль, что я им помыкаю. Но так или иначе я приму поддержку.
– Тебе настолько хочется войны?
– Мне хочется, чтобы наш народ осознал угрозу, – ответила Рдянка. – По-твоему, я жажду, чтобы она началась? Стремлюсь посылать наших умирать и убивать?
Жаворонок всмотрелся в нее, оценивая искренность. У нее были такие прекрасные глаза. Мало кто это замечал при том, как она выставляла все прочие стати.
– Нет, – сказал он. – Я не думаю, что ты хочешь войны.
Она отрывисто кивнула. Ее платье было, как всегда, облегающим и коротким, но сегодня с особо открытым верхом. Груди – приподняты и выпячены, чтобы бросаться в глаза. Жаворонок отвернулся.
– Тоска сегодня с тобой, – заметила Рдянка.
– Я растерян.
– Надо радоваться, – возразила она. – Духовенство почти договорилось. Скоро на главной ассамблее богов прозвучит призыв к атаке.
Жаворонок кивнул. Главную ассамблею богов созывали только в важнейших случаях. На ней право голоса имел каждый. Если проголосуют за войну, то богов, владеющих кодами для безжизненных, – того же Жаворонка – призовут к командованию войсками.
– Ты изменила команды для десяти тысяч Утешителя? – спросил он.
Она кивнула:
– Теперь они мои, как и безжизненные Милосердной.
«Цвета, – подумал он. – Отныне мы вдвоем повелеваем тремя четвертями войск королевства. Во имя Радужных тонов – куда я лезу?»
Рдянка откинулась на лежаке, рассматривая меньший, который недавно занимала Сири.
– Впрочем, меня раздражает Всематерь.
– Потому что она красивее тебя или умнее?
Рдянка не удостоила его ответом и только раздраженно стрельнула взглядом.
– Дорогуша, я просто хотел разогнать тоску, – сказал он.
– Всематерь владеет последним отрядом безжизненных.
– Тебе не кажется, что это странный выбор? – спросил Жаворонок. – То есть меня избрали логично – если, конечно, не знать, каков я на деле, – поскольку я предположительно отважен. Утешитель воплощает справедливость, которая отлично уживается с солдатами. Даже Милосердная, воплощение добротолюбия, представляется выбором отчасти осмысленным для руководства войсками. Но Всематерь? Богиня матерей и семей? Ей отдали десять тысяч безжизненных, и этого достаточно, чтобы даже я всерьез рассмотрел мою гипотезу о пьяной обезьяне.
– О той, что подбирает имена и титулы возвращенным?
– Именно. Я вообще подумывал расширить теорию. Теперь я предлагаю уверовать в то, что Бог – или вселенная, или время, или все, что угодно, которое заправляет всем на свете, – на самом деле пьяная обезьяна.
Рдянка обхватила себя руками и наклонилась так, что бюст чуть не выпрыгнул из выреза.
– И ты полагаешь, мой титул выбран случайно? Богиня честности и межличностных отношений. По-моему, в самую точку – или нет?
Жаворонок замялся. Потом улыбнулся:
– Милая, ты хочешь доказать бытие Божье своим декольте?
– Ты удивился бы, узнай, чего можно добиться красивой грудью, – с улыбкой ответила она.
– Хм. Я никогда не задумывался о теологической мощи твоих грудей, дорогая. Имейся такая Церковь, ты, может, все-таки сделала бы из меня теиста. Ладно, не важно. Ты объяснишь, каким конкретным поступком огорчает тебя Всематерь?
– Она не отдаст мне команды для безжизненных.
– Неудивительно, – заметил Жаворонок. – Я сам тебе верю с трудом, а я твой друг.
– Жаворонок, нам нужны эти кодовые слова.
– Зачем? Мы получили три четверти – мы уже главные в войсках.
– Мы не можем позволить себе внутренние раздоры и споры, – ответила Рдянка. – Если ее десять тысяч выступят против наших тридцати, то мы победим, но останемся крайне ослабленными.
– Она этого, ясно, не сделает, – нахмурился Жаворонок.
– Ясно, что мы должны быть уверены.
– Что ж, ладно, – вздохнул Жаворонок. – Я с ней поговорю.
– Пожалуй, это ход неудачный.
Он вскинул брови.
– Она тебя недолюбливает.
– Да знаю, – сказал Жаворонок. – У нее отменный вкус. В отличие от некоторых других знакомых.
Рдянка свирепо глянула на него:
– Мне что, снова трясти перед тобой грудями?
– Умоляю, не надо. Я не уверен, что вынесу последующие теологические дебаты.
– Хорошо, коли так, – отозвалась она, откидываясь и глядя вниз на спорящих жрецов.
«Это у них, конечно, надолго затянется», – подумал Жаворонок.
Он посмотрел в другую сторону, где Сири задержалась, чтобы поглядеть на арену. Она положила руки на каменную ограду, что было не очень удобно при ее малом росте.
«Возможно, ее расстроили не размышления о кончине мужа, – предположил Жаворонок. – Может быть, дело в дискуссии, переключившейся на войну».
Которой ее народу не выиграть. Вот еще одна веская причина неизбежности конфликта. Как дал понять Хойд, война разразилась, когда одна сторона приобрела необоримое превосходство. Халландрен строил армию безжизненных веками, и ее размер становился пугающим. Атаковав, он бы нес все меньшие и меньшие потери. Надо было понять это раньше, чем воображать, будто с прибытием новой королевы все успокоится.
Рядом гневно задышала Рдянка, и Жаворонок заметил, что она обратила внимание на его интерес к Сири. Она взирала на королеву с откровенной неприязнью.
Жаворонок сразу сменил тему:
– Ты знаешь что-нибудь о комплексе туннелей под Двором богов?
Пожав плечами, Рдянка вновь повернулась к нему:
– Конечно. Туннели есть и под некоторыми дворцами, их используют как склады и тому подобное.
– А хоть в один ты спускалась?
– Я тебя умоляю. С какой стати мне ползать в складских туннелях? Я и знаю-то о них только от моей первосвященницы. В начале служения мне она спросила, не желаю ли я соединить мой туннель с главным комплексом. Я отказалась.
– Потому что не захотела, чтобы кто-то получил доступ к твоему дворцу?
– Нет, – сказала она, снова поворачиваясь к собравшимся внизу жрецам. – Потому что мне не хотелось увязнуть в раскопках. Будь добр, можно еще вина?

* * *

Сири довольно долго наблюдала за прениями. Ее чувства отчасти напоминали те, в которых отчитался Жаворонок. Ей было досадно внимать этим спорам, не имея права голоса при дворе. Однако знать ей хотелось. Для нее выступления жрецов в своем роде были единственной связью с внешним миром.
Услышанное не внушало оптимизма. Время шло, и солнце скатилось к горизонту, слуги начали зажигать вдоль прохода большие факелы, а Сири становилось все страшнее. В следующем году ее мужа либо убьют, либо склонят к самоубийству. Над ее родиной, в свою очередь, нависла угроза вторжения со стороны того самого королевства, которым муж правил, – но он был не в силах предотвратить войну, ибо не мог изъясняться.
Еще ей было совестно за то, что в действительности она наслаждалась этими трудностями и опасностями. Дома она могла встряхнуться, лишь проявив строптивость и непокорство. Здесь же достаточно было остановиться, посмотреть – и вот уже нарушался порядок вещей. Все с грохотом рушилось, а нынче шума возникло слишком много, но это по-прежнему заводило Сири.
«Дуреха, – сказала она себе. – Всему, что ты любишь, грозит опасность, а тебе только бы пощекотать нервы?»
Она должна помочь Сьюзброну. Избавить его от гнета духовенства. Тогда и он сумеет чем-нибудь пособить ее родине. Размышляя об этом, она чуть не пропустила долетевшие снизу слова. Говорил жрец из тех, что были сильнее прочих настроены на войну.
– Разве не слышали вы об идрийском агенте, который устраивал в городе беспорядки? – вопрошал он. – Идрийцы готовятся к войне! Они-то как раз понимают, что столкновение неизбежно, а потому начали действовать против нас!
Сири встрепенулась. «В городе – идрийские агенты?»
– Чушь! – заявил другой жрец. – Про лазутчика, о котором ты говоришь, сказывают, будто это принцесса из королевского семейства. Ясно, что это байка для простолюдинов. Зачем принцессе тайно прибывать в Т’Телир? Эти сказки нелепы и ни на что не опираются.
Сири состроила презрительную мину. Ее сестры не те люди, чтобы явиться и действовать в качестве «идрийских агентов». Она улыбнулась, представив, как ее сладкоречивая сестра-монашка – или даже Вивенна в ее строгих одеждах и с непоколебимыми устоями – тайком проникает в Т’Телир. Отчасти ей было трудно поверить, что Вивенну действительно прочили в невесты Сьюзброна. Чопорная Вивенна? При экзотическом дворе, в окружении диких нарядов?
Стоическая холодность Вивенны никогда бы не искусила Сьюзброна сбросить имперскую маску. Откровенное неодобрение оттолкнуло бы ее от таких богов, как Жаворонок. Вивенна возненавидела бы красивые платья и никогда бы не оценила пестрого городского разнообразия. Возможно, и Сири не идеал, но она постепенно осознавала, что Вивенна тоже была неудачным выбором.
К ней приближалась группа людей. Сири не тронулась с места, слишком погрузившись в раздумья.
– Не о твоей ли родственнице речь? – послышался голос.
Сири вздрогнула и резко развернулась. Сзади стояла темноволосая богиня в шикарном открытом платье зеленого и серебряного цветов. Как большинство богов, она была на голову выше обычных смертных и взирала на Сири свысока, вопросительно вскинув брови.
– Ваша милость? – ответила Сири в смятении.
– Они обсуждают знаменитую скрывающуюся принцессу, – пояснила богиня, махнув рукой в сторону арены. – Не иначе она твоя родственница, если у нее настоящие королевские локоны.
Сири оглянулась на жрецов:
– Они ошибаются. Здесь только одна принцесса – я.
– О ней рассказывают повсюду.
Сири умолкла.
– Мой Жаворонок проникся к тебе симпатией, принцесса, – сообщила богиня, скрестив руки на груди.
– Он был очень любезен, – осторожно признала Сири, стараясь преподнести себя правильно – такой, как есть, только менее опасной. Чуть более смущенной. – Могу я спросить у вашей милости, что вы за богиня?
– Я Рдянка, – ответила та.
– Рада с вами познакомиться.
– Нет, не рада, – возразила Рдянка. Сузив глаза, она подалась вперед. – Мне не нравится твоя деятельность.
– Прошу прощения?
Рдянка подняла палец:
– Он лучше любого из нас, принцесса. Не совращай его и не впутывай в свои козни.
– Не понимаю, о чем вы говорите.
– Тебе не провести меня напускной наивностью, – сказала Рдянка. – Жаворонок – хороший человек, один из последних, кого мы оставили при дворе. Замараешь его – и я тебя растопчу. Понятно?
Сири безмолвно кивнула; тогда Рдянка повернулась и двинулась прочь, бормоча:
– Найди себе кого-нибудь другого, сучка, – к нему и лезь в постель.
Ошеломленная Сири проводила ее взглядом. Когда же к ней вернулось самообладание, она залилась краской и поспешила прочь.

* * *

К моменту возвращения во дворец Сири вполне созрела для ванны. Она вошла в купальные покои, дала служанкам себя раздеть. Те удалились с одеждой, затем отправились за вечерним платьем. Сири осталась в обществе женщин рангом пониже, задача которых заключалось в том, чтобы сопроводить ее в ванну и оттереть дочиста.
Сири расслабилась, вздохнув, когда служанки принялись за дело. Другая группа, стоя полностью одетой на глубине, выпрямила ее волосы, после чего срезала большую часть – она распорядилась так делать ежевечерне.
Какое-то время Сири покачивалась в воде, позволив себе забыть об опасностях, грозивших ее мужу и народу. Даже о грубости Рдянки и ее ошибочном представлении о происходящем. Она просто наслаждалась теплом и запахом ароматизированной воды.
– Моя королева, вы хотели переговорить со мною? – послышался голос.
Сири вздрогнула и спешно погрузилась всем телом в воду.
– Синепалый! – выпалила она. – Я думала, мы поняли друг друга в первый же день!
Эконом стоял у бортика ванны: пальцы синие, на лице – привычная тревога. Он начал расхаживать взад и вперед.
– О, помилуйте, – сказал он. – У меня дочери вдвое старше вас. Вы передали весточку, что хотите со мной говорить. Ну так здесь я и буду разговаривать. Подальше от случайных ушей.
Он кивнул служанкам, и те принялись плескать водой и тихо болтать друг с дружкой, создавая небольшой шум. Сири вспыхнула, ее короткие волосы побагровели, светлыми остались только состриженные пряди в воде.
– Вы еще не преодолели застенчивость? – осведомился Синепалый. – Вы уж не первый месяц в Халландрене.
Сири смерила его взглядом, но осталась в оборонительной позе, хотя позволила служанкам заниматься ее волосами и растирать спину.
– А то, что служанки так шумят, не покажется подозрительным? – спросила она.
Синепалый отмахнулся:
– Большинство во дворце уже считает их второсортными.
Она поняла, что он имел в виду. В отличие от ее постоянной прислуги, эти женщины носили коричневое. Они были из Пан-Каля.
– Вы отправили мне сообщение, – сказал Синепалый. – Что это за сведения, которые затрагивают мои планы?
Сири закусила губу, перебирая десятки обдуманных идей, и все отвергла. Что ей известно? Как склонить Синепалого к сделке?
«Он намекал, – подумала она. – Он пытался запугать меня, чтобы я не спала с королем. Но помогать мне ему незачем. Он едва меня знает. Должно быть, у него есть свои причины не желать рождения наследника».
– Что происходит, когда на трон садится новый Бог-король? – осторожно спросила она.
Синепалый пристально посмотрел на нее:
– Значит, сообразили?
«Сообразила – что?»
– Разумеется, – ответила она вслух.
Он нервно сцепил пальцы:
– Разумеется, разумеется… Теперь вам понятно, почему я так беспокоюсь? Мы упорно трудились, чтобы я получил это место. Человеку из Пан-Каля нелегко возвыситься в халландренской теократии. Попав сюда, я работал не покладая рук, чтобы пристроить и моих соотечественников. Служанки, которые моют вас, живут куда лучше, чем те из Пан-Каля, кто возделывает красильные поля. Все это рухнет. Мы не веруем в их богов. Зачем обращаться с нами так же, как с единоверцами?
– Мне все равно непонятно, почему должно случиться именно это, – по-прежнему осторожно заметила Сири.
Он суетливо махнул рукой:
– Конечно не должно, но традиция есть традиция. Халландренцы крайне неряшливы во всем, кроме религии. Когда избирается новый Бог-король, ему сменяют прислугу. Нас не убьют, чтобы отправить в жизнь вечную заодно с господином, – этот ужасный обычай не практикуется давно, от него отказались еще до Панвойны, но выгонят наверняка. Новый Бог-король – новый старт.
Он перестал расхаживать и посмотрел на нее. Сири оставалась обнаженной в воде, неуклюже прикрываясь, как могла.
– Но я полагаю, – сказал Синепалый, – прочность моего положения – меньшая из наших проблем.
Сири фыркнула:
– Не говорите, что моя безопасность тревожит вас больше, чем ваше место во дворце.
– Конечно нет, – согласился он, становясь на колени у ванны и понижая голос. – Но жизнь Бога-короля… да, она меня беспокоит.
– Стоп, – сказала Сири. – Я до сих пор не уразумела. Когда рождается наследник, Боги-короли расстаются с жизнью добровольно или по принуждению?
– Наверняка не скажу, – признал Синепалый. – Мои соотечественники рассказывают всякое о смерти последнего Бога-короля. Они говорят про мор, который тот остановил… ну, так его и в городе-то не было, когда произошло «исцеление». Я подозреваю, что его как-то убедили передать дохи сыну, и это его убило.
«Он не знает, – подумала Сири. – Ему неведомо, что Сьюзброн немой».
– Насколько вы приближены к Богу-королю?
Он пожал плечами:
– На грани святотатства для любого слуги. Мне нельзя ни прикасаться к нему, ни разговаривать с ним. Но я, королева, прослужил ему всю мою жизнь. Для меня он не бог, а нечто лучшее. Я думаю, что жрецы взирают на своих богов как на временщиков. На самом деле их не заботит, кто стоит у руля. Я же прослужил его величеству всю жизнь. Меня наняли во дворец еще подростком, и я помню детство Сьюзброна. Я прибирал в его апартаментах. Он мне не бог, но господин. А теперь духовенство замышляет его убить. – Он снова принялся ходить, заламывая руки. – Но ничего не поделать.
– Нет, сделать можно, – возразила Сири.
Он отмахнулся:
– Я вас предупредил, а вы меня проигнорировали. Я знаю, что вы исполняете супружеские обязанности. Возможно, мы изыщем верный способ не довести вашу беременность до конца.
– Я в жизни такого не сделаю! – вспыхнула Сири. – Это запрещено Остром.
– Даже ради спасения Бога-короля? Но… конечно. Кто он для вас? Поработитель и тюремщик. Да. Наверное, мои предостережения были бесполезны.
– Нет, мне не все равно, Синепалый, – сказала она. – И я считаю, что мы сможем остановить все это раньше, чем дело дойдет до беспокойства о наследнике. Я разговаривала с Богом-королем.
Синепалый застыл, уставившись на нее:
– Что?
– Я разговаривала с ним, – призналась Сири. – Он вовсе не так бессердечен, как можно счесть. Я не думаю, что все должно кончиться его смертью или изгнанием ваших соотечественников из дворца.
Синепалый рассматривал ее столь пристально, что она опять покраснела и глубже погрузилась в воду.
– Вижу, вы укрепили свое положение, – заметил он.
«Или, по крайней мере, так кажется со стороны», – уныло подумала она.
– Если все выйдет по-моему, я обещаю позаботиться о ваших соотечественниках.
– А что за это причитается с меня? – спросил Синепалый.
Набрав в грудь воздуха и внутренне содрогаясь, она ответила:
– Если дела пойдут не так, как мне хочется, вы выведете нас со Сьюзброном из дворца.
Молчание.
– Договорились, – наконец произнес он. – Но давайте постараемся, чтобы до этого не дошло. Бог-король знает, что ему угрожает опасность со стороны его же жрецов?
– Да, – солгала Сири. – Вообще-то, он узнал об этом раньше меня. Это он велел мне связаться с вами.
– Он так велел? – чуть нахмурился Синепалый.
– Да. Я буду поддерживать с вами связь, чтобы оборачивать ход событий в нашу пользу. Сейчас же мне будет приятно, если вы позволите мне вернуться к купанию.
Синепалый медленно кивнул и вышел. Однако Сири так и не смогла успокоиться. Она сомневалась, правильную ли заключила сделку. И все же, похоже, она что-то приобрела. Осталось лишь выяснить, как этим воспользоваться.

35

Вивенна очнулась вся разбитая. Она рванулась, но руки и ноги были связаны. Ей удалось только перекатиться в еще более неудобное положение.
Она лежала в темной комнате, с кляпом во рту, в страхе прижавшись лицом к занозистым половицам. Юбка осталась на ней – дорогая и заграничная, как те, на которые сетовал Дент. Руки скрутили за спиной.
В помещении был еще кто-то. Человек, обладавший множеством дохов. Она ощущала это, даже не напрягаясь. Извернувшись, Вивенна неловко перекатилась на спину. На фоне звездного неба виднелся силуэт. Человек стоял невдалеке, на балконе.
Это был он.
Неизвестный повернулся к ней лицом, неразличимым в темноте, и она сжалась от подступившей паники. Что он собрался с ней делать? На ум приходили всякие ужасы.
Мужчина тяжелыми шагами направился к ней, сотрясая пол. Он опустился подле нее на колени, схватил за волосы и приподнял голову.
– Я все еще не решил, принцесса, убить тебя или оставить в живых, – произнес он. – На твоем месте я бы поостерегся мне докучать.
Он говорил густым басом и с акцентом, который она не смогла распознать. Она, дрожа, застыла в его хватке. Волосы побелели. Он изучал ее, и звездный свет отражался в его глазах. Он отпустил волосы Вивенны, и ее голова снова ударилась о деревянный пол.
Вивенна застонала сквозь кляп, а незнакомец зажег фонарь и захлопнул балконные двери. Потянулся к поясу и извлек большой охотничий кинжал. Вивенну уколол страх, но пленитель лишь подошел и перерезал стягивавшую ее руки веревку.
Он отшвырнул кинжал, и тот с сочным чавканьем вонзился в дальнюю деревянную стену. Мужчина взял что-то с кровати. Свой огромный меч с черным эфесом.
Вивенна, теперь уже со свободными руками, отползла назад, собираясь выдернуть кляп и закричать. Похититель замахнулся мечом, не вынимая его из ножен, и она оледенела.
– Ты будешь молчать, – бросил он резко.
Она забилась в угол. «Почему это со мной происходит?» – подумала она. Давно надо было бежать в Идрис. Ее очень расстроило, когда Дент перебил в ресторане бандитов. Тогда-то и стало ясно, что она имеет дело с поистине опасными людьми и ситуациями.
И угораздило же уродиться настолько заносчивой, чтобы вообразить, будто она в силах что-либо совершить в этом городе! В чудовищном, громадном, ужасном городе. Она была никем. В лучшем случае – простофилей из глубинки. С чего она отважилась лезть в политику и интриги местного населения?
Вашер шагнул вперед. Он расстегнул ножны черного меча, и к горлу Вивенны подкатила острая и странная тошнота. Клинок курился тонкой струйкой черного дыма.
Подсвеченный со спины фонарем, Вашер приблизился, чиркая по полу зачехленным острием меча. Затем он бросил клинок на пол перед Вивенной.
– Возьми его, – приказал он.
Ей, хотя она так и ежилась в углу, стало немного легче. Вивенна подняла взгляд. По щекам текли слезы.
– Возьми меч, принцесса.
Ее не учили обращаться с оружием, но может быть… Она потянулась за мечом, однако тошнота усилилась не на шутку. Она застонала; ее рука дрогнула, когда приблизилась к странному черному клинку.
Вивенна отшатнулась.
– Возьми его!!! – заорал Вашер.
Издав сдавленный вопль отчаяния, она подчинилась, схватила оружие. Кошмарное, тошнотворное чувство волной поднялось по руке и достигло горла. Она обнаружила, что суетливо пытается выдернуть кляп.
«Привет! – раздалось в голове. – Не угодно ли нынче кого-нибудь убить?»
Она уронила жуткую штуковину и встала на колени. Ее вывернуло наизнанку. В желудке было не так уж и много, но она не могла остановиться. Истощившись, отползла и снова съежилась у стены. С губ стекала желчь; Вивенне было слишком дурно, чтобы позвать на помощь или хоть вытереть лицо.
Она опять плакала. И это казалось наименьшим унижением. Сквозь слезы смотрела на молча стоявшего Вашера. Тот что-то буркнул, вроде бы удивленно, и подобрал меч. Он застегнул ножны и швырнул полотенце на лужу, которую она наблевала.
– Мы в трущобах, – сообщил Вашер. – Можешь кричать, если хочешь, но никто и ухом не поведет. Кроме меня. А я рассержусь. – Он оглянулся на нее. – Предупреждаю. Сдержанностью не славлюсь.
Вивенна содрогнулась, ее по-прежнему подташнивало. Дохов у этого человека было даже больше, чем у нее. Но он похитил ее, и она не уловила чужого присутствия в комнате. Как он сумел спрятаться?
И что это был за голос?
С учетом ее нынешнего положения, все это были глупости, которые лишь отвлекали. Однако она предпочла их, чтобы не думать о том, что мог с нею сделать этот человек. Что…
Он снова направился к ней. Мрачно подобрал кляп. Вивенна наконец закричала, пытаясь уползти, и он, ругнувшись, ногой прижал ее к полу. Снова связал ей руки и вставил обратно кляп. Она повторила крик, вышло невнятно и глухо, и он опрокинул ее на спину. Выпрямился, затем поднял Вивенну, перебросил ее через плечо и вынес из комнаты.
– Цветами проклятые трущобы, – пробормотал он. – Все слишком бедны, чтобы позволить себе погреб.
Он втолкнул Вивенну в другую, намного меньшую комнату и привязал ее руки к дверной ручке. Отступил, оглядел и остался недоволен. Тогда Вашер, встав рядом на колени, приблизил к ней небритое лицо. Изо рта вырывалось смрадное дыхание.
– У меня есть дело, – сказал он. – Работа, которую именно ты заставила меня выполнять. Ты не сбежишь. Если сделаешь это, я найду и убью тебя. Понятно?
Вивенна слабо кивнула.
Она мельком видела, как Вашер забрал из соседней комнаты меч и бросился к лестнице. Внизу захлопнулась дверь, щелкнул замок, и беспомощная Вивенна осталась одна.

* * *

Примерно через час Вивенна умолкла. Крики выжали ее досуха. Обмякнув, она сидела с неуклюже задранными и связанными руками. Часть ее продолжала ждать чуда – Дента, Тонка Фаха, Брюлики. Они специалисты. Они сумеют ее спасти.
Подмога не пришла. Несмотря на оторопь, разбитость и вялость, Вивенна кое-что осознала. Этого человека, Вашера, боялся даже Дент. Несколько месяцев назад Вашер убил кого-то из его друзей. По крайней мере, мастерства у него было не меньше, чем у них.
«Но как же все они здесь сошлись? – подумала, принцесса, страдая от боли в запястьях, которые стерла до крови. – Не похоже на совпадение». Вероятно, Вашер последовал за Дентом в город и действовал против них, исходя из какого-то извращенного соперничества.
«Они найдут и спасут меня».
Но она знала, что этому не бывать, коль скоро Вашер настолько опасен. Он сумеет укрыться от Дента. Если бежать, то самой. Перспектива ужаснула ее, но ей странным образом вспомнились наставления учителей.
«При похищении возможны определенные действия, – объяснял один. – О них должна знать любая принцесса». В Т’Телире ей начало казаться, что все уроки были бесполезны. Сейчас она удивленно обнаружила, что помнит те, которые напрямую касались ее положения.
«Если вас похитили, – учил наставник, – лучше бежать как можно раньше, пока еще остаются силы. Потом они иссякнут, потому что вас будут бить и морить голодом. Не ждите помощи, хотя друзья, несомненно, постараются вас найти. Никогда не надейтесь на выкуп. Большинство похищенных погибает. Лучшее, что вы можете сделать для родины, – попробовать убежать. Если ничего не получится, похититель, скорее всего, вас убьет. И это лучше, чем все прочее, чему вас могут подвергнуть в плену. К тому же если вы умрете, то похитители лишатся заложницы».
Урок был откровенен и суров, но мало отличался от массы других. Лучше погибнуть, чем томиться в плену и позволить использовать себя против Идриса. На этом же уроке ее предупредили, что на последнее может пойти Халландрен, когда она станет королевой. Вивенну уведомили, что в этом случае отец, возможно, будет вынужден отдать приказ ее уничтожить.
Об этом ей больше не стоило беспокоиться. Однако совет на случай похищения показался полезным. Ей было страшно, хотелось угомониться и просто ждать в надежде, что у Вашера найдется причина ее отпустить. Но чем больше она размышляла, тем яснее становилось: придется быть сильной.
Он вел себя с нею крайне грубо. Ему хотелось запугать ее, чтобы о бегстве не возникло и мысли. Он ругался из-за отсутствия погреба, где ее можно было бы спрятать. По возвращении он, вероятно, переведет ее в место понадежнее. Наставники были правы. Если бежать, то сейчас.
Руки были накрепко связаны. Вивенна уже не раз пыталась высвободиться. Вашер знал толк в узлах. Она подвигала кистями, сдирая кожу дальше и морщась от боли. Окровавленные запястья стали скользкими, но этого было мало. Она вновь принялась кричать – не от страха, но от досады и боли.
Ей не выпутаться. Но… можно ли сделать так, чтобы веревка развязалась сама?
«Почему я раньше не попросила Дента научить меня пользоваться дохами?»
Ее упрямая самоуверенность теперь выглядела совершенно нелепо. Конечно, лучше использовать дох, чем дать ему погибнуть – от действий Вашера. Она подумала, что понимает Лемекса с его желанием собрать побольше биохромы и тем продлить свою жизнь. Вивенна попробовала произнести сквозь кляп пару команд.
Тщетно. Даже она знала, что команды нужно выговаривать внятно. Она принялась вертеть подбородком и выталкивать кляп языком. Тот казался податливее веревки да намок от слюны и слез. Вивенна принялась за дело, работая губами и зубами. Она искренне удивилась, когда в итоге кляп выскочил и повис на шее.
Вивенна облизнула губы, разрабатывая многострадальную челюсть. «Что же дальше?» Теперь она и впрямь нуждалась в свободе. Если Вашер вернется и увидит, что ей удалось выплюнуть кляп, он больше не даст ей такой возможности. И может наказать за строптивость.
– Веревка, – сказала она. – Развяжись.
Ничего не произошло.
Вивенна скрипнула зубами, стараясь вспомнить команды, упомянутые Дентом. «Держи вещи» и «Защищай меня». Ни та ни другая не годились в ее положении. Ей вовсе не хотелось, чтобы веревка обвилась туже. Но он говорил о чем-то еще. Что-то о мысленном образе желаемого. Вивенна попробовала, представив, как веревка развязывается.
– Развяжись, – отчеканила она.
Снова без толку.
Вивенна раздосадованно запрокинула голову. Пробуждение оказалось непонятным искусством, что было странно при таком обилии правил и ограничений. Или оно лишь выглядело таким для нее из-за чрезмерной запутанности.
Она закрыла глаза. «Я обязана это усвоить. Я должна разобраться. Иначе меня убьют».
Разомкнув веки, она сосредоточилась на путах. Еще раз представила, как развязывается веревка, но почему-то возникло ощущение неправильности. Вивенна напоминала ребенка, который сидит и таращится на лист, пытаясь сдвинуть его усилием воли.
Новоприобретенные чувства работали не так. Они были частью ее. Поэтому, вместо того чтобы сосредоточиться, Вивенна расслабилась и предоставила действовать подсознанию. Это немного смахивало на то, как она изменяла цвет волос.
– Развяжись, – скомандовала она.
Дох вылетел из нее. Он был похож на пузырьки воздуха под водой – принцесса выдохнула частицу себя, но почувствовала, как та вплывает в нечто иное. Это иное тоже сделалось ее частью – конечностью, которой она только слабо владела. Скорее ощущение веревки, нежели способность ею двигать. Едва дох покинул Вивенну, мир потускнел, краски немного поблекли, шум ветра чуть стих, бурление городской жизни слегка отдалилось. Веревка, обвивавшая руки, дернулась, и запястья ожгло.
Затем она размоталась и шлепнулась на пол. Вивенна освободила руки и потрясенно уставилась на запястья.
«Остр, повелитель цветов, у меня получилось». Она не знала, гордиться или стыдиться.
Зато отлично понимала, что нужно бежать. Вивенна распутала лодыжки и кое-как встала, отметив, что там, где находились ее кисти, участок деревянной двери полностью обесцветился. Образовалось круглое пятно. Помедлив секунду, она схватила веревку и бросилась вниз по лестнице. Выглянула на улицу, но было темно и мало что видно.
Сделав глубокий вдох, она устремилась в ночь.

* * *

Какое-то время Вивенна шла куда глаза глядят – лишь бы очутиться подальше от логова Вашера. Она знала, что убежище, вероятно, найдет, но все же было страшно. Она выделялась красивым платьем, и все прохожие запомнят ее. Ее единственной надеждой было выбраться из трущоб в собственно город, где можно отыскать дорогу к Денту и его команде.
Веревку она затолкала в потайной боковой карман. Вивенна настолько привыкла располагать определенным количеством дохов, что было неприятно лишиться даже их малой толики, которая теперь хранилась в веревке. Пробуждающие умели возвращать дохи, вложенные в предметы; ее же этому не научили. Она не знала нужной команды, поэтому и прихватила веревку с собой, надеясь, что Дент поможет исправить дело.
Она продолжала быстро шагать с опущенной головой, посматривая по сторонам в поисках выброшенного плаща или тряпки, чтобы обмотаться и скрыть платье. К счастью, час, очевидно, был слишком поздним даже для шпаны. По обе стороны дороги ей иногда встречались темные фигуры, и Вивенна с трудом успокаивала сердцебиение, когда проходила мимо.
«Хоть бы солнце взошло!» – взмолилась она. Еще лишь начинало светать, и было достаточно темно, чтобы она по-прежнему не разбирала пути. Трущобы оказались сущим лабиринтом, и Вивенна чувствовала, что ходит кругами. Высокие здания нависали над нею и закрывали небосвод. Когда-то этот район был намного зажиточнее: на затененных фасадах сохранились истертые барельефы и выцветшие краски. Дальше на площади слева виднелась старая, битая статуя всадника – возможно, часть фонтана или…
Вивенна остановилась. Искалеченная конная статуя. Что-то знакомое – но почему, откуда?
«Пояснения Дента, – сообразила она. – Он растолковывал Парлину, как добраться от убежища до ресторана». Каким же далеким показался тот день, а ведь прошли всего лишь недели. Но разговор она запомнила. Она боялась, что Парлин заблудится.
Впервые за несколько часов в ней загорелась надежда. Указания были простые. Удастся ли вспомнить? Она постаралась, идя неуверенно и отчасти полагаясь на чутье. Через считаные минуты Вивенна осознала, что ей знакома темная улица, по которой она брела. В трущобах не было фонарей, но света призрачной надежды хватило.
Она развернулась – и вот оно, их пристанище, скукожилось между домами повыше на другой стороне. «Благословенный Остр!» – с облегчением подумала Вивенна. Она быстро пересекла улицу и вошла в здание. В главной комнате было пусто, и она торопливо распахнула дверь погреба, ища, где укрыться.
На ощупь она вскоре нашла у лестницы фонарь и огниво. Закрыла дверь и обнаружила, что та прочнее, чем казалось. Это было неплохо, хотя запереться изнутри не удавалось. Оставив все как есть, Вивенна нагнулась, чтобы зажечь фонарь.
В погреб вела ветхая, раздолбанная лестница. Вивенна помедлила, вспомнив предупреждение Дента о ступеньках. Она начала осторожно спускаться, и те заскрипели, оправдывая беспокойство наемника. Тем не менее она благополучно достигла пола. Внизу поморщилась от затхлого запаха. На стене висели тушки мелкой дичи – кто-то побывал здесь недавно. Добрый знак.
Вивенна обогнула лестницу. Большей частью погреб находился под полом комнаты наверху. Она отдохнет здесь несколько часов, и если Дент не появится, рискнет выйти наружу. Затем…
Похолодев, она резко остановилась. Фонарь раскачивался в руке. В его неверном свете обозначилась фигура, сидевшая перед нею с понуренной головой. Лицо оставалось в тени. Руки были связаны за спиной, а лодыжки примотаны к ножкам стула.
– Парлин? – ошеломленно спросила Вивенна и бросилась к нему.
Она быстро поставила фонарь, потом замерла. На полу была кровь.
– Парлин! – позвала она громче и в нетерпении приподняла его голову.
Незрячие глаза смотрели перед собой, лицо было изранено и окровавлено. Ее жизненное чувство не улавливало друга детства. Глаза были мертвы.
У Вивенны задрожала рука. Она в ужасе отпрянула.
– Ох, цвета, – невнятно проговорила она. – Цвета, цвета, цвета…
Кто-то взял ее за плечо. Она с воплем крутанулась на месте. Сзади, во тьме, маячил крупный силуэт, наполовину затененный лестницей.
– Здрасте, принцесса, – с улыбкой произнес Тонк Фах.
Вивенна попятилась и чуть не натолкнулась на тело Парлина. Начав задыхаться, она схватилась за грудь. Только теперь она рассмотрела трупики на стенах.
Это была не мелкая дичь. То, что при тусклом свете фонаря она ошибочно приняла за фазана, теперь отразилось зеленью. Мертвый попугай. Рядом висела выпотрошенная обезьянка. Самый свежий – труп большой ящерицы. Всех истязали.
– Ох, Остр, – пробормотала Вивенна.
Тонк Фах, шагнув вперед, протянул к ней руку, и она наконец задвигалась. Сначала увернулась от его хватки, затем обежала вокруг здоровяка и устремилась по лестнице вверх. Ей пришлось резко остановиться, налетев на чью-то грудь.
Моргая, Вивенна подняла взгляд.
– Знаете, принцесса, что для меня самое ненавистное в наемничестве? – невозмутимо спросил Дент, поймав ее за руку. – Придерживаться стереотипов. Все считают, что доверять тебе нельзя. Загвоздка в том, что так оно и есть.
– Мы делаем то, за что нам платят, – сказал Тонк Фах, становясь позади.
– Это не совсем работа мечты, – признался Дент, держа ее крепко. – Но деньги хорошие. Я надеялся, что до этого не дойдет. Все развивалось так гладко. Почему вы сбежали? Кто вас предупредил?
Он подтолкнул ее вперед заботливой рукой, продолжая держать, а позади него по ступеням спустились Брюлики с Клодом. Под общим грузом лестница застонала.
– Вы все это время лгали, – прошептала Вивенна, почти не замечая слез на щеках. Сердце бешено колотилось, пока она пыталась постичь мироздание. – Зачем?
– Похищение – трудная работенка, – ответил Дент.
– Кошмарный промысел, – подхватил Тонк Фах.
– Лучше всего, когда жертвы так и не понимают, что их похитили.
«Они постоянно присматривали за мной. Находясь рядом».
– Лемекс…
– Не сделал того, что мы от него хотели, – продолжил Дент. – Смерть от яда была слишком хороша для такого типа. Вам следовало знать, принцесса. С таким количеством дохов, как у него…
«Он не мог умереть от болезни, – сообразила она. – Остр! – Она растерянно взглянула на Парлина. – Мертв. Парлин мертв. Они убили его».
– Не смотрите туда, – сказал Дент, заботливо отворачивая ее от трупа. – Это вышло случайно. Выслушайте меня, принцесса. Вы останетесь целы и невредимы. Мы вас не тронем. Только скажите, почему сбежали. Парлин твердил, будто понятия не имеет, куда вы делись, но мы-то знали, что перед тем, как исчезнуть, вы беседовали с ним на лестнице. Вы что, и правда скрылись, ничего ему не сказав? Почему? С чего вы вздумали подозревать нас? С вами связался кто-то из отцовских агентов? Мне казалось, что мы нашли всех, когда они пожаловали в город.
Она тупо покачала головой.
– Это важно, принцесса, – спокойно сказал Дент. – Мне нужно знать. С кем вы общались? Что вы сказали обо мне авторитетам? – Он сжал ее руку.
– Нам бы не хотелось что-то сломать, – заметил Тонк Фах. – Вы идрийка. Вы чересчур хрупки.
Тот, кто недавно виделся ей легкомысленным балагуром, теперь предстал ужасным и бездушным. Освещенный фонарем, Тонк Фах нависал над Вивенной справа, а Дент – такой же, но постройнее – спереди. Она вспомнила о его проворстве; о том, как он убил в ресторане охранников.
Вспомнила, как они разрушили дом Лемекса. Их неуважительное отношение к смерти. Все это пряталось под покровом юмора. Сейчас, когда Дент принес еще один фонарь, она разглядела пару больших мешков, забитых под лестницу. Из одного торчала нога. На голенище сапога виднелся герб идрийской армии.
Отец все же выслал за ней людей. Но Дент нашел их раньше, чем они – ее. Скольких же он убил? В подвале трупы долго не продержишь. Эти два тела должны быть сравнительно свежими, и они ждут, когда от них избавятся как-то иначе.
– Почему? – повторила она, еле ворочая языком. – Казалось, что вы мои друзья.
– Так и есть, – ответил Дент. – Вы мне нравитесь, принцесса. – Он улыбнулся – искренне, а не зловеще, как Тонк Фах. – Я действительно огорчен, если это важно. Никто не собирался убивать Парлина, с ним и правда получилось случайно. Но работа есть работа. Мы делаем то, за что нам платят. Я все это неоднократно вам объяснял и уверен, что вы помните.
– Я никогда не думала… – прошептала она.
– Как и все остальные, – обронил Тонк Фах.
Вивенна моргнула. «Скорее беги. Пока еще есть силы».
Один раз побег удался. Неужели мало? Разве она не заслужила хоть немного покоя?
«Живо!»
Она выдернула руку, хлопнула по плащу Тонка Фаха:
– Держи…
Но Дент был расторопен. Рванув ее назад, он зажал ей рот и крепко схватил за другую руку. Тонк Фах удивленно смотрел, как обесцвечивается платье Вивенны, делаясь серым, а ее дох просачивается в его плащ между пальцами Дента. Но без команды дох был бессилен. Он израсходовался впустую, и Вивенна почувствовала, как потускнел окружающий мир.
Дент освободил ей рот и отвесил Тонку Фаху затрещину.
– Эй! – буркнул тот, потирая голову.
– Будь внимательнее, – сказал Дент.
Затем посмотрел на Вивенну, крепко держа ее за руку.
Меж его пальцев проступила кровь, сочившаяся из ее раненого запястья. Дент застыл, впервые заметив окровавленные кисти – их было не видно в темном погребе. Он поднял взгляд и посмотрел ей в глаза.
– Ах, проклятье, – выругался. – Ведь вы же не убегали от нас?
Вивенна безмолвствовала.
– Что случилось? – спросил Дент. – Это был он?
Она не ответила.
Дент осклабился и вывернул ей руку. Вивенна вскрикнула.
– Ладно. Похоже, моя рука сработала сама по себе – ей пришлось. Давайте сначала разберемся с вашим дохом, а потом – мило, по-дружески – поболтаем о том, что с вами произошло.
Клод встал рядом с Дентом. Серые глаза смотрели вперед – как обычно, пустые. Хотя… ей что-то померещилось в них. Почудилось ли? Все это время Вивенна была на таком взводе, что не могла доверять своему восприятию. Ей показалось, что Клод встретился с ней взглядом.
– Итак, – произнес Дент, и лицо его стало жестче. – Повторяйте за мной. «Моя жизнь – к твоей. Мой дох – стань твоим».
Вивенна посмотрела ему в глаза.
– Солнечный вой, – прошептала она.
– Что? – нахмурился Дент.
– Бей Дента. Солнечный вой.
– Я… – начал Дент.
В ту же секунду кулак Клода врезался ему в лицо.
Удар отбросил Дента на Тонка Фаха, который пошатнулся и выругался. Вивенна, высвободившись, проскользнула мимо Клода, едва не наступив себе на платье, и двинула плечом удивленную Брюлики.
Брюлики упала. Вивенна устремилась наверх.
– Ты дала ей подслушать кодовые слова? – взревел Дент.
Снизу, где он сцепился с Клодом, донеслись звуки борьбы.
Брюлики вскочила и ринулась за Вивенной, но ступенька провалилась под сапогом. Вивенна кое-как проковыляла в верхнюю комнату и захлопнула дверь. Задвинула щеколду.
«Надолго их это не задержит, – подумала она. – Они пойдут по следу. Будут травить меня. Как Вашер. Повелитель цветов! Что мне делать?»
Она выбежала на улицу, уже освещенную утренней зарей, и нырнула в проулок. Дальше она наугад продолжила бег, на сей раз выбирая самые узкие, грязные и темные улочки.

36

«Я не покину тебя, обещаю», – написал Сьюзброн, сидевший на полу возле кровати. Сзади лежали подушки.
– Откуда такая уверенность? – спросила с постели Сири. – Может быть, когда появится наследник, ты устанешь от жизни и отдашь дох.
«Прежде всего, я еще даже не вполне понимаю, откуда возьмется наследник. Ты не хочешь объяснить и не отвечаешь на вопросы».
– Я стесняюсь! – ответила Сири, чувствуя, как краснеют ее короткие волосы.
Она мгновенно вернула им желтый цвет.
«Во-вторых, – написал Сьюзброн, – я не могу отдать дох, если правильно понял насчет биохромы. По-твоему, мне всю жизнь лгали про то, как он действует?»
«Он становится все искуснее в письме, – подумала она, глядя, как Сьюзброн протирает доску. – Какой позор – всю жизнь провести взаперти!»
– Я мало об этом знаю, честное слово, – сказала Сири. – Нас, в Идрисе, не очень интересует биохрома. Подозреваю, половина из того, что мне известно, – домыслы и слухи. В Идрисе, например, думают, что здесь, у алтаря при Дворе, вы совершаете человеческие жертвоприношения. Я слышала это десяток раз от разных людей.
Он помедлил, затем продолжил писать.
«Мы все равно обсуждаем какой-то абсурд. Я не изменюсь. Я не собираюсь ни с того ни с сего покончить самоубийством. Тебе не о чем беспокоиться».
Она вздохнула.
«Сири, – написал он, – я пятьдесят лет прожил, не зная ровно ни о чем и будучи едва способным общаться. Неужели ты всерьез думаешь, что именно теперь я убьюсь? Теперь, когда я научился писать? Нашел собеседника? Обрел тебя?»
– Ладно, – улыбнулась она. – Я тебе верю. Но все равно считаю, что нам нужно остерегаться твоего духовенства.
Он не ответил, глядя в сторону. Сири пришла в недоумение: «Проклятье, да почему он им так предан?»
Наконец он вновь повернулся к ней:
«Ты не хочешь отрастить волосы?»
Сири вскинула брови:
– И какого цвета?
«Красного».
– Беда с вами, халландренцами, и вашими яркими красками, – покачала она головой. – Ты понимаешь, что мой народ считает красный цвет самым скандальным и грубым?
Он помедлил.
«Прости, – написал. – Я не хотел тебя обидеть. Я…»
Она тронула его за руку, и он прервался.
– Нет, – сказала Сири. – Послушай, я же не ругалась. Я флиртовала. Это ты меня прости.
«Флиртовала? – написал Сьюзброн. – В моей книге нет такого слова».
– Я понимаю. В этой книге слишком много историй о детях, которых пожирают деревья и всякие твари.
«Это метафоры, призванные учить…»
– Да, я знаю, – опять оборвала его Сири.
«Что же такое „флиртовать“?»
– Это… – «Цвета! Почему я постоянно влипаю в такие ситуации?» – Это когда девушка ведет себя нерешительно – а то и глупо, – чтобы заставить мужчину уделять ей больше внимания.
«Чем же это привлечет внимание мужчины?»
– Ну, примерно вот чем, – сказала она, чуть подавшись к нему. – Ты хочешь, чтобы я отрастила волосы?
«Да».
– Ты хочешь этого по-настоящему, всерьез?
«Конечно».
– Что ж, ладно, раз я должна, – ответила Сири, встряхнула головой и приказала волосам окраситься в красновато-каштановый цвет.
Те вспыхнули в полете, превращаясь из желтых в красные, как будто в прозрачную воду плеснули кровавых чернил. Тогда она велела им расти. Эта способность была больше инстинктивной, нежели осознанной, – как сгибание мышцы. Этой особой «мышцей» она в последнее время работала часто, поскольку предпочитала по вечерам стрижку, а не возню с укладкой.
Всякий раз, пролетая мимо лица, пряди становились длиннее. Она встряхнула головой напоследок, и та отяжелела от гривы волос, а шея согрелась от локонов, которые теперь свободно вились и ниспадали на плечи и спину.
Сьюзброн смотрел на нее большими глазами. Перехватив его взор, Сири попыталась взглянуть искушающе. Результат показался ей до того нелепым, что осталось лишь рассмеяться. Она опрокинулась на постель, и свежевыращенные волосы разметались вокруг.
Сьюзброн постучал по ее ноге. Она взглянула на него, и Бог-король присел на постель рядом, чтобы ей было видно доску, пока он пишет.
«Ты очень странная», – написал Сьюзброн.
– Я знаю, – улыбнулась она. – Я не гожусь в искусительницы. Не могу сохранить серьезное лицо.
«Искусительница, – написал он. – Это слово я знаю. Оно употреблено в истории, где злая королева искушает чем-то юного принца, хотя я не понимаю чем».
Сири улыбнулась.
«По-моему, она собиралась угостить его чем-то съедобным».
– Ага, – кивнула Сири. – Хорошее истолкование, Себ. Совершенно верно.
Он заколебался:
«Она не предлагала еду?»
Снова улыбка.
Он зарумянился:
«Я чувствую себя круглым болваном. Так много всего, понятного всем и каждому с малых лет. Но я могу опереться только на детскую книгу сказок. Я читал их так часто, что мне трудно отделить себя от ребенка, которым я был, когда прочитал впервые».
Он принялся лихорадочно стирать написанное. Она села, положила руку ему на плечо.
«Я знаю, что существуют вещи, о которых мне ничего не известно. Они смущают тебя, и у меня есть догадки. Я не дурак. И все-таки мне досадно. И флиртуя, и иронизируя, ты действуешь вопреки тому, что хочешь, – боюсь, мне никогда тебя не понять».
Он горестно уставился на доску, держа в одной руке тряпку, в другой – уголек. Огонь тихо потрескивал в камине, волнами окрашивая гладко выбритое лицо бога в ярко-желтый цвет.
– Извини, – сказала Сири, подбираясь ближе.
Она обхватила его за локоть и положила голову на плечо. Теперь, когда она привыкла, Сьюзброн уже не казался ей огромным. В Идрисе попадались мужчины ростом в шесть с половиной футов, а он – всего на несколько дюймов их выше. Вдобавок он складно сложен и не выглядит долговязым и неуклюжим. Он был обычным, просто покрупнее.
Сьюзброн взглянул на нее, когда она преклонила голову на его плече и смежила веки.
– По мне, тебе это удается лучше, чем ты думаешь. На родине большинство людей не понимало меня и вполовину так хорошо, как ты.
Он начал писать, и она открыла глаза.
«Мне трудно в это поверить».
– Так и есть, – сказала она. – Они постоянно твердили, что я должна стать кем-то другим.
«Кем?»
– Моей сестрой, – со вздохом ответила Сири. – Женщиной, которую прочили тебе в жены. Она до мозга костей королевская дочь. Сдержанная, мягкоречивая, послушная, образованная.
«Похоже на зануду», – написал он с улыбкой.
– Вивенна замечательная, – сказала Сири. – Всегда была очень добра ко мне. Только… по-моему, даже ей казалось, что я должна быть более собранной.
«Не понимаю. Ты прекрасна. Жизнь так и бьет ключом. Жрецы и слуги наряжаются красочно, но бесцветны внутри. Они лишь исполняют свои обязанности – с потупленным взором, мрачные. А ты цветешь внутренним цветом, да так, что взрываешься и окрашиваешь все вокруг себя».
– Похоже на биохрому, – улыбнулась она.
«Ты честнее биохромы, – написал он. – Мой дох придает вещам яркость, но это исходит не от меня. Мне это дали. А у тебя все свое».
Она почувствовала, как волосы становятся из темно-красных золотистыми, и, тихо вздохнув от неги, придвинулась чуть ближе.
«Как ты это делаешь?»
– Что именно?
«Изменяешь волосы».
– Сейчас получилось само собой, – ответила она. – Они светлеют, когда я счастлива.
«Значит, ты счастлива? Со мною?»
– Конечно.
«Но в твоем голосе столько тоски, когда ты говоришь о горах».
– Я скучаю по ним, – признала Сири. – Но если уеду отсюда, буду скучать и по тебе. Бывает, что невозможно иметь все, чего хочется, потому что желания противоречат друг другу.
Какое-то время оба молчали, и он, отложив доску, нерешительно обхватил Сири рукой и откинулся на спинку кровати. Когда до юной королевы дошло, что она так и прикорнула рядышком с Богом-королем в одной рубашке, ее волосы тронул стыдливый красный оттенок.
«Но мы же женаты, в конце-то концов», – подумала Сири.
Единственное, что омрачало мгновение, – урчание у нее в животе. Через несколько минут Сьюзброн потянулся за доской.
«Ты проголодалась?» – написал он.
– Нет, – ответила она. – Мой живот – анархист: урчит, когда полон.
Он замешкался.
«Сарказм?»
– Жалкая попытка. Все в порядке – жить буду.
«Разве ты не поела перед тем, как прийти в мои покои?»
– Поела. Но надо много сил, чтобы отрастить столько волос. И у меня всегда возникает чувство голода.
«У тебя каждую ночь возникает чувство голода? – быстро написал он. – И ты молчишь?»
Она пожала плечами.
«Я велю принести тебе еды».
– Нет, нам нельзя открываться.
«Как это – открываться? Я Бог-король и получаю еду, когда пожелаю. Прошлой ночью я за ней посылал. Это не покажется странным».
Он встал и направился к двери.
– Подожди! – остановила его Сири.
Он обернулся.
– Сьюзброн, в таком виде тебе нельзя подходить к двери, – сказала она, стараясь говорить тише – вдруг кто-то подслушает. – Ты все еще полностью одет.
Он оглядел себя и нахмурился.
– Хоть приведи одежду в беспорядок, – велела Сири, поспешно пряча доску для письма.
Он расстегнул верхние пуговицы, затем сбросил черную накидку и остался в ночной сорочке. Рубашка, как и все, что оказывалось вблизи от него, распространила радужное сияние. Он взъерошил свои темные волосы. Вопросительно посмотрел на Сири.
– Сойдет, – сказала она, подбирая простыни и укрываясь по шею. А после с любопытством стала смотреть, как Сьюзброн барабанит в дверь костяшками пальцев.
Та немедленно распахнулась. «Он слишком важен, чтобы самому открывать свою же дверь», – подумала Сири.
Он велел принести еды, положив руку себе на живот и указав в сторону. Слуги, едва видные Сири за порогом, бросились выполнять. Когда дверь закрылась, Сьюзброн вернулся к ней на постель.
Через несколько минут слуги доставили в опочивальню обеденный стол и стул. Стол уставили всякими яствами – от жареной рыбы до маринованных овощей и отварных раков.
Сири взирала на угощения зачарованно. «Они никак не могли состряпать так быстро. Все уже стояло готовое в кухне на случай, если их божество изволит проголодаться».
До нелепого расточительно, но в то же время чудесно. Жители далекого Идриса и представить себе не могли такой образ жизни – свидетельство неприятного перекоса в мире. Одни голодали; другие были настолько богаты, что даже ни разу не видели продуктов, из которых им готовили кушанья.
Стул принесли только один. Тарелок – побольше. Слуги не могли знать, чего хочется Богу-королю, а потому, очевидно, взяли всего понемногу. Они уставили весь стол и удалились, едва Сьюзброн знаком велел им идти.
Запахи так манили, что у голодной Сири закружилась голова. Она напряженно ждала, когда закроется дверь. Затем отшвырнула простыни и метнулась к столу. Она-то думала, что ей подают нечто диковинное, но ее трапезы не шли ни в какое сравнение с этим пиром. Сьюзброн показал на стул.
– А ты есть не будешь? – спросила она.
Бог пожал плечами.
Она взяла с постели одеяло и расстелила на каменном полу.
– Что тебе больше нравится? – спросила она, подходя к столу.
Он указал на тарелку с отварными мидиями и хлебцы. Она взяла их вместе с блюдом, в котором вроде как не было рыбы – экзотические фрукты в густом соусе, и все поставила на одеяло. После этого села и принялась за еду.
Сьюзброн осторожно устроился на полу. Ему удавалось сохранять величие даже в одном исподнем. Сири потянулась, взяла доску и вручила ему.
«Это очень странно», – заметил он.
– Что? Есть на полу?
Он кивнул.
«Мои обеды – настоящая церемония. Я съедаю немного, затем слуги убирают блюдо, вытирают мне рот и подают другое. Я никогда не доедаю до конца, даже если мне нравится».
Сири фыркнула:
– Удивительно, что тебя не кормят с ложечки.
«Кормили, когда я был моложе, – написал Сьюзброн, зардевшись. – В конце концов я добился разрешения делать это сам. Трудное дело, если не можешь разговаривать».
– Могу себе представить, – ответила Сири с набитым ртом.
Она следила за Сьюзброном, который ел размеренно, по чуть-чуть. Ей стало немного стыдно за то, что сама-то она уписывала все быстро, но вскоре Сири решила: ничего страшного. Она отставила фруктовое блюдо и взяла со стола пирожные.
Сьюзброн тоже смотрел, как она поглощает их одно за другим.
«Это тинкфаны из Пан-Каля, – написал он. – От них откусывают понемногу, а в промежутках едят хлеб, чтобы убрать послевкусие. Это деликатес и…»
Он прервался, когда Сири целиком затолкала пирожное в рот. Улыбнувшись ему, она продолжила жевать.
После секундного замешательства он написал:
«Ты знаешь, что в сказках дети-обжоры кончают плохо? Их сбрасывают со скалы».
Сири сунула в рот еще одно пирожное, не дожевав первого. Щеки раздулись, лицо и пальцы перепачкались в сахарной пудре.
Глядя на нее, Сьюзброн потянулся и тоже взял целое. Внимательно изучив, запихнул его в рот.
От смеха Сири чуть не выплюнула крошки на одеяло.
– Итак, я продолжаю растлевать Бога-короля, – объявила она, когда смогла говорить.
Он улыбнулся.
«Это очень забавно», – написал он и съел второе пирожное. Потом еще. И еще.
Сири искоса наблюдала за ним.
– Казалось бы, что как Бог-король ты вправе хотя бы есть сласти, когда и сколько пожелаешь.
«Я соблюдаю много правил, которых не требуют от остальных, – ответил он, прожевав. – В сказках объясняется почему. С королей и принцев немалый спрос. Лучше бы я родился простолюдином».
Сири вскинула брови. Бог-король бы удивился, случись ему испытать настоящие голод, нищету и даже обычное неудобство. Впрочем, она не стала развеивать его иллюзии. Кто она такая, чтобы судить?
«Голодная была только ты, – написал он, – а съедаю все я!»
– Тебя, наверно, недокармливают, – сказала Сири, пробуя хлеб.
Пожав плечами, он продолжил есть. Она смотрела, гадая, что он чувствует без языка. Способен ли различать вкус? Он, похоже, предпочитал сладкое. Мысль о своем языке навела ее на раздумья более мрачные. «Так дальше нельзя. Валять по ночам дурака, притворяясь, будто без нас мир перестал существовать. Нам угрожает беда».
– Сьюзброн, – сказала она, – по-моему, мы должны предать огласке то, как с тобой обращались жрецы.
Взглянув на нее, он написал:
«Что ты имеешь в виду?»
– То, что нам нужно устроить тебе беседу с простыми людьми. Или с кем-нибудь из богов. Вся власть духовенства держится на общении с тобой. Она кончится, если ты предпочтешь изъясняться через кого-то другого.
«Это действительно необходимо?»
– Притворись для меня на минуту, что да, – сказала Сири.
«Хорошо. Но как же мне общаться с кем-то другим? Не могу же я стоять и завывать».
– Не знаю. Может, через записки?
Он улыбнулся:
«В моей книге есть об этом история. О заточенной в башне принцессе, которая бросает записки в океан. Их находит повелитель рыб».
– Я сомневаюсь, что повелителю рыб есть дело до наших трудностей, – бесстрастно ответила Сири.
«Подобное существо лишь ненамного сказочнее возможности, что мои записки найдут и правильно истолкуют. Если я выброшу их из окна, никто не поверит, что они написаны Богом-королем».
– А передать через слуг?
Он нахмурился:
«Допустим, что ты права и мои жрецы действуют против меня. Не безрассудно ли обращаться к слугам, которых они же и наняли?»
– Наверное, безрассудно. Можно попробовать договориться со слугой из Пан-Каля.
«Никто из тамошних ко мне не вхож, ибо я Бог-король. Да и чем нам поможет пара слуг? Разве это разоблачит жрецов? Никто не поверит слуге из Пан-Каля, который выступит против духовенства».
Сири встряхнула головой:
– Ты можешь устроить скандал – сбежать или вызвать смятение.
«Когда я нахожусь вне дворца, меня постоянно окружает сотня человек. Пробуждающие, солдаты, стражники, жрецы и безжизненные воины. Неужели ты искренне думаешь, что я могу устроить скандал? Меня уволокут до того, как я с кем-нибудь свяжусь».
– Это верно, – признала она. – Но нам придется что-то делать! Должен быть выход.
«Я его не вижу. Нужно действовать заодно со жрецами, а не против них. Наверно, они лучше знают, почему умирают Боги-короли. Они могут сказать – я способен общаться с ними при помощи ремесленного шрифта».
– Нет, – возразила Сири. – Не сейчас. Дай мне сперва подумать.
«Хорошо», – написал он и взял очередное пирожное.
– Сьюзброн… – наконец сказала она. – Хочешь бежать со мной? В Идрис?
Он нахмурился. Ответил после паузы:
«Возможно. По-моему, это крайность».
– А если я докажу, что жрецы покушаются на твою жизнь? И отыщу выход – найду кого-нибудь, кто выведет нас из дворца и из города?
Это идея пришлась ему не по вкусу.
«Если это окажется единственным выходом, – написал Сьюзброн, – то я пойду с тобой. Но я не верю, что до этого дойдет».
– Надеюсь, ты прав, – сказала она.
И подумала: «Но если нет – убежим. Война не война, а мы попытаем счастья в моей семье».

37

В трущобах даже средь бела дня царила ночь.
Вивенна бесцельно брела, переступая через кучки грязного цветастого мусора. Она понимала, что должна найти укрытие и затаиться, но мыслить связно уже не могла.
Парлин погиб. Ее друг детства. Это она уговорила его пуститься с ней в авантюру, теперь представшую пределом идиотизма. Его смерть лежала на ее совести.
Дент и его бригада оказались предателями. Нет. Они никогда и не работали на нее. Теперь, оглядываясь назад, она различала тревожные знаки. Как ловко они нашли ее в ресторане. Как воспользовались ею, чтобы добраться до дохов Лемекса. Как манипулировали, внушая, что она под опекой. Все было обманом.
Сама того не зная, она стала пленницей.
Пережить их предательство было еще труднее, после того как она доверилась им и даже подружилась с ними. Стоило прислушиваться к звонкам. Шутливая жестокость Тонка Фаха. Слова Дента о том, что наемникам неведома верность. Он сам признал, что Брюлики готова работать против собственных богов. И по сравнению с этим – что такое измена другу?
Держась за кирпичную стену, она, спотыкаясь, свернула в очередной переулок. Пальцы испачкались в грязи и саже. Волосы побелели, так и не восстановив свой цвет.
Было страшно, когда на них напали в трущобах. В плену у Вашера – ужасно. Но вид Парлина, привязанного к стулу, с кровью под носом, с разрезанными до полости рта щеками…
Такого ей не забыть. Внутри ее что-то сломалось. Впереди выросла стена. Тупик. Она повернулась, чтобы пойти обратно.
– Эй ты, – послышался голос.
Вивенна обернулась мгновенно, удивившись себе. Рассудок помутился, но тело бодрствовало. Защитный инстинкт сохранился.
Она стояла в узком переулке, не отличавшемся от тех, в которых проблуждала весь день. Она старалась не выходить из трущоб, решив, что Дент рассчитывает на ее бегство в открытый город. Наемник знал его лучше, чем принцесса. В своем помрачении она вообразила, будто лучше остаться в тихом замусоренном квартале.
Позади нее, оседлав небольшой штабель ящиков, сидел человек. Невысокий, темноволосый, в типичном местном наряде – тряпье разной степени изношенности.
– Ты наделала много шума, – сказал этот тип.
Она стояла молча.
– Женщина, шляющаяся по трущобам в красивом белом платье. Глаза темные, волосы белые и растрепанные. Если бы не недавняя облава, которая всех напугала, тебя засекли бы еще несколько часов назад.
Мужчина казался смутно знакомым.
– Ты идриец, – прошептала Вивенна. – Ты был здесь, в толпе, когда я встречалась со здешними заправилами.
Он пожал плечами.
– Тогда ты знаешь, кто я, – сказала она.
– Ничего я не знаю. Особенно того, что может причинить неприятности.
– Ты должен мне помочь. Пожалуйста. – Вивенна шагнула вперед.
Он спрыгнул с ящиков, в руке блеснул нож.
– Помочь тебе? – спросил. – Я помню твой взгляд, когда ты явилась на встречу. Ты смотришь на нас как на пыль под ногами. Точняк как халландренцы.
Она отшатнулась.
– Прорва народа видела, как ты слоняешься, словно призрак, – продолжил мужчина. – Но где тебя найти, никто, похоже, не знает. Иные кварталы так и прочесывают.
«Дент, – подумала Вивенна. – Чудо, что я еще на свободе. Надо что-то предпринять. Хватит бродить. Пора найти убежище».
– Сдается мне, рано или поздно тебя кто-нибудь да найдет, – заметил идриец. – Поэтому я стану первым.
– Пожалуйста, – прошептала она.
Он поднял нож:
– Я тебя не сдам. Ты достойна хотя бы этого. К тому же я не хочу привлекать к себе внимание. Но твое платье… За него прилично заплатят, даже за рваное. Эта тряпка прокормит мою семью не одну неделю.
Она замешкалась.
– Крикнешь – я тебя прирежу, – сказал он спокойно. – Это не угроза. Лишь неизбежность. Платье, принцесса. Без него будет лучше. Это на платье все пялятся.
Она же прикидывала, использовать ли дох. Но вдруг не получится? Она не могла сосредоточиться и опасалась, что команды не сработают. Вивенна колебалась, но занесенный нож убедил ее. И вот, глядя перед собой и сама не своя, она расстегнула пуговицы.
– На землю не бросай, – предупредил мужчина. – Уже и так достаточно грязное.
Она сняла платье и задрожала, оставшись в лосинах и нижней рубашке. Идриец забрал платье, ощупал и заглянул в потайной карман. Извлек веревку и, помрачнев, отшвырнул ее в сторону.
– Что, денег нет?
Она тупо покачала головой.
– Лосины. Они ведь шелковые, да?
Рубашка доходила до середины бедер. Вивенна нагнулась, стянула лосины и подала их мужчине. Тот взял, и она заметила, как в его глазах промелькнула алчность… и что-то еще.
– Рубашку, – помахал он ножом.
– Нет, – тихо ответила она.
Он шагнул вперед.
Внутри ее что-то щелкнуло.
– Нет! – выкрикнула Вивенна. – Нет, нет, НЕТ! Забирай свой город, цвета, одежду – и убирайся! Оставь меня в покое! – С плачем она упала на колени и принялась горстями втирать в рубашку грязь и помои. – На! Хочешь – сними ее с меня! И продай такую!
Идриец, вопреки своим угрозам, замялся. Он огляделся, затем прижал дорогую ткань к груди и стремительно скрылся.
Вивенна осталась на коленях. Откуда взялось столько слез? Плача, она свернулась в клубок, безразличная к грязи и мусору.

* * *

Она так и лежала, пока не пошел дождь – мглистый и ласковый, как всегда в Халландрене. Ее целовали в щеку капли, по стенам бежали ручейки.
Она была голодна и измучена. Но дождь немного прояснил голову.
Нужно идти. Грабитель был прав: платье только мешало. В рубашке она чувствовала себя голой, особенно теперь, когда та намокла, но ей попадались в трущобах женщины в таком же скудном облачении. Пора продолжить путь и примкнуть к многочисленным бродягам, что обитают в здешней мерзости.
Вивенна подползла к мусорной куче, из которой торчала какая-то тряпка. Вытянула наружу грязную, вонючую шаль. Или, может быть, коврик. Не важно. Она плотно закуталась в нее и прикрыла грудь, чтобы придать себе вид скромницы. Попробовала вернуть черный цвет волосам, но те не подчинились.
Она села, погрузившись в слишком глубокую апатию, чтобы расстроиться. Вместо этого попросту втерла в волосы грязь, и белые локоны стали тошнотворно коричневыми.
«Все равно они чересчур длинные, – подумала она. – С этим надо разобраться. Они выделяются. Никакая нищенка не отпустит таких – трудно ухаживать».
Она двинулась прочь из переулка, затем остановилась. Шаль, оказавшись на ней, сделалась ярче.
«Дохи. Меня немедленно заметит любой, кто достиг первого повышения. Мне не укрыться в трущобах!»
Нехватка доха, посланного в веревку, еще ощущалась, не говоря о том, что она потратила на плащ Тонка. Но большая часть осталась при ней. Вивенна съежилась у стены, чуть снова не впав в прострацию, обдумывая свое положение.
И тогда кое-что поняла.
«В погребе ко мне подкрался Тонк Фах, и я не уловила его доха. Как и Вашера, когда тот притаился в моей комнате».
Ответ предстал до нелепого простым. Она не ощущала доха в своей веревке. Вивенна подобрала ее и обмотала вокруг лодыжки. Затем расправила перед собой шаль. Вещь выглядела донельзя убого – истрепана по краям, первоначальный красный цвет едва пробивался сквозь глубоко въевшуюся грязь.
– Моя жизнь – к твоей, – повторила Вивенна слова, которых добивался от нее Дент. – Мой дох – стань твоим.
То же самое произнес Лемекс, когда отдавал ей дох.
Получилось и с шалью. Дох Вивенны, весь целиком, вылетел из тела и вошел в ткань. Это не было командой – шаль ничего не смогла бы сделать, но дох, оставалось надеяться, пребудет в безопасности. Материя не сумеет распространять ауру.
Опустошение. Вивенна чуть не упала, лишившись всего. Если раньше она чувствовала вокруг себя город, то теперь все замерло. Как будто выключили звук. Город омертвел.
Или, может быть, омертвела сама Вивенна. Превратилась в бесцвет. Она медленно выпрямилась, дрожа под изморосью, и стерла влагу с глаз. Затем запахнулась в шаль со всеми дохами и шаркающей походкой побрела прочь.

38

Жаворонок сидел на краю постели, уставившись в пол. Он тяжело дышал, его лоб густо покрылся потом.
Лларимар бросил взгляд на младшего писца, который опустил перо. Слуги сгрудились у стен опочивальни. По требованию Жаворонка они разбудили его необычно рано.
– Ваша милость? – позвал Лларимар.
«Чепуха, – подумал Жаворонок. – Мне снится война, потому что я о ней размышляю. Это никакое не пророчество и возникает не потому, что я бог».
Сон был предельно реален. Сам Жаворонок стоял безоружным на поле брани. Вокруг него гибли солдаты. Товарищ за товарищем. Он близко знал каждого.
«Война с Идрисом не была бы такой. Воевать пришлось бы безжизненным».
Он не хотел признать, что во сне его друзья не носили красочных одежд. Он смотрел глазами не халландренского, а идрийского солдата. Возможно, как раз поэтому случилась такая бойня.
«Идрийцы нам угрожают. Мятежные отщепенцы держат второй престол в границах Халландрена. Их нужно разгромить».
«Они этого заслуживают».
– Ваша милость, что вы увидели? – снова спросил Лларимар.
Жаворонок прикрыл глаза. Его посетили и другие видения. Повторяющиеся. Пылающая красным пантера. Буря. Юное женское лицо, поглощаемое тьмой. Пожираемое заживо.
– Я видел Рдянку, – ответил Жаворонок, рассказывая лишь заключительную часть сна. – С красным горящим лицом. Видел тебя, ты спал. И еще – Бога-короля.
– Бога-короля? – взволнованно повторил Лларимар.
Жаворонок кивнул:
– Он плакал.
Писец записал видения. Лларимар в кои-то веки не стал допытываться дальше. Жаворонок встал, усилием воли изгоняя из мыслей образы. Но он не мог игнорировать слабость в теле. Наступил день его трапезы, и ему предстояло вобрать дох или умереть.
– Мне понадобятся вазы, – сказал Жаворонок. – Две дюжины, для каждого божества, расписанные в их цвета.
Лларимар отдал распоряжение, даже не спросив, зачем это нужно.
– И камешки, – добавил Жаворонок, пока слуги его одевали. – Много.
Лларимар кивнул. Будучи одет, бог повернулся к выходу. В очередной раз готовый насытиться детской душой.

* * *

Жаворонок бросил камешек в вазу. Та отозвалась слабым звоном.
– Отлично, ваша милость, – похвалил Лларимар, стоявший рядом у кресла.
– Ничего особенного, – отозвался он, бросая второй камешек.
Снаряд немного не долетел до цели, и слуга, метнувшись вперед, положил его в соответствующий сосуд.
– Похоже, я в форме, – заметил Жаворонок. – Каждый раз успеваю.
После свежего доха ему стало намного лучше.
– В самом деле, ваша милость, – согласился Лларимар. – По-моему, к нам идет ее милость богиня Рдянка.
– Хорошо, – отозвался Жаворонок, бросая очередной камешек. На сей раз он попал. Конечно, вазы стояли всего в нескольких шагах от его кресла. – Блесну мастерством в метании камешков.
Он расположился на лужайке, продуваемой прохладным ветерком. Его шатер установили аккурат во дворовых воротах. Ему была видна стена, не позволявшая взглянуть на город. С такой помехой зрелище получалось весьма удручающим.
«Уж если держат нас взаперти, могли бы хоть оказать любезность и обеспечить красивую панораму», – подумал он.
– Во имя Радужных тонов – что ты делаешь?
Жаворонку не понадобилось смотреть – он и так знал, что Рдянка стоит рядом, уперев руки в бока. Он метнул камешек.
– Знаешь, – сказал он, – меня всегда удивляла одна вещь. Когда мы произносим подобные слова, непременно поминаем цвета. Почему не воспользоваться нашими именами? Мы же считаемся богами.
– Большинство богов не любит, когда в призывах и клятвах поминают их имена, – ответила Рдянка, садясь подле него.
– По мне, так они слишком напыщенные, – заметил Жаворонок, метнув камешек. Промахнулся, и в вазу его положил слуга. – Лично мне бы такие клятвы польстили. Жаворонок Отважный! Или – клянусь Жаворонком Отважным! По-моему, чуть трудно выговорить. Наверно, можно сократить до Жаворонка!
– Клянусь, ты с каждым днем все более странный, – сказала она.
– Вообще-то, нет, – возразил он. – В этом конкретном утверждении ты вовсе не клянешься. Если только не предлагаешь нам клясться личными местоимениями. «Ты!» Тогда получится: «Во имя тебя – что ты делаешь?»
Она буркнула невнятное.
Он взглянул на нее:
– Пока я твоего недовольства ничем не заслуживаю. Я еще только начал. Тебя должно раздражать что-то другое.
– Всематерь, – ответила она.
– Что, так и не отдает тебе команды?
– Теперь отказывается даже разговаривать со мной.
Жаворонок бросил камешек в вазу.
– Ах, если бы Всематерь знала, сколь освежающе действует раздражение, которого она себя лишает, отказываясь от общения!
– Я никому не докучаю! – вспылила Рдянка. – Я правда была с нею довольно обходительна.
– Тогда подозреваю, что загвоздка в тебе, – сказал Жаворонок. – Мы боги, моя милая, и быстро устаем от нашего бессмертного бытия. В эмоциях, понятно, мы ищем крайностей – не важно, приятных или нет. В определенном смысле значение имеет лишь абсолютная величина эмоции, а не ее положительный или отрицательный заряд.
Рдянка не ответила. Замолчал и Жаворонок.
– Жаворонок, дорогой, – сказала она наконец. – Во имя тебя – что это значило?
– Я точно не знаю. Само вырвалось. Впрочем, я могу представить смысл умозрительно. С цифрами.
– Ты здоров? – спросила она с искренним беспокойством.
В его сознании ожили картины боев. Лучший друг – человек, которого он не знал, – умирал, пораженный в грудь мечом.
– Не уверен, – ответил Жаворонок. – В последнее время мне многое странно.
Рдянка помолчала.
– Хочешь, вернемся ко мне во дворец и пошалим? Мне от этого всегда бывает лучше.
Улыбнувшись, он бросил камешек.
– Ты, милая, неисправима.
– Я же богиня страсти, ради тебя святого, – напомнила она. – Мне надо играть свою роль.
– В последний раз, когда я справлялся, ты была богиней честности.
– Честности и откровенных эмоций, мой дорогой, – проворковала Рдянка. – И позволь мне заметить, что страсть – одно из самых искренних чувств. Ладно, давай о тебе – что ты делаешь с этими дурацкими камешками?
– Считаю, – ответил он.
– Свои глупости?
– Их, – кивнул Жаворонок, бросая опять, – и жрецов, которые проходят в ворота наряженными в цвета того или иного бога или богини.
Рдянка наморщила лоб. День был в разгаре, и в ворота туда и обратно постоянно сновали слуги и разного рода актеры. Однако жрецы и жрицы появлялись лишь изредка в случае, если их призывали пораньше посетить богов.
– Каждый раз, когда входит служитель какого-то бога, я бросаю камешек в соответствующую вазу, – объяснил Жаворонок.
Рдянка проследила за следующим камешком, который он метнул и промазал. Слуги, как было велено, подобрали его и положили по назначению. В лилово-серебристую вазу. В сторонке лужайку пересекла жрица Утешителя, спешившая во дворец своего бога.
– Я в тупике, – призналась наконец Рдянка.
– Это просто, – сказал Жаворонок. – Видишь кого-нибудь в пурпуре – швыряешь камешек в вазу того же цвета.
– Да, милый. Но зачем?!
– Естественно, чтобы следить, сколько жрецов каждого бога приходит во двор, – ответил Жаворонок. – Дело замедлилось, теперь они текут слабой струйкой. Шныра, тебе не сложно посчитать?
Лларимар поклонился, кликнул нескольких слуг и писцов, велел им перевернуть вазы и сосчитать камешки.
– Мой милый Жаворонок, – проговорила Рдянка. – Я искренне прошу простить меня за то, что в последние дни мало думала о тебе. Всематерь грубо не отвечала на мои предложения. Если мое невнимание повредило твой хрупкий рассудок…
– Благодарю, мой рассудок в полном порядке, – перебил ее Жаворонок, садясь прямо и наблюдая, как слуги пересчитывают камешки.
– Тогда, наверное, ты вконец заскучал, – продолжила Рдянка. – Тебя надо развлечь.
– Я отлично развлекаюсь. – Он улыбнулся еще до того, как завершился подсчет.
Меньше всего камешков досталось Милосердной.
– Жаворонок? – окликнула его Рдянка.
Ее игривость начисто испарилась.
– Сегодня я пораньше призвал жрецов и занял позицию здесь, у ворот, еще до восхода солнца, – ответил Жаворонок, глядя на нее. – Мы считали, наверно, часов шесть.
Лларимар вручил Жаворонку список богов и жрецов, прибывших в одежде соответствующих цветов. Изучив его, Жаворонок кивнул.
– И что? – спросила Рдянка.
– И то. Я собираюсь отправить слуг во дворец Милосердной – пусть подсчитают, сколько там жрецов. Подозреваю, что уже знаю ответ. У Милосердной их не меньше, чем у всех. Они попадают во двор иным путем.
Рдянка взирала на него все так же недоуменно, но затем лицо ее прояснилось.
– По туннелям?
Жаворонок кивнул.
Рдянка со вздохом откинулась на спинку кресла.
– Что ж, по крайней мере, ты не свихнулся и не заскучал. Ты всего-навсего одержим.
– В этих туннелях, Рдянка, что-то происходит. И это имеет отношение к убитому слуге.
– Жаворонок, у нас есть дела гораздо важнее! – Рдянка покачала головой, приложив руку ко лбу, как будто у нее могла болеть голова. – Не могу поверить, что ты до сих пор возишься с этой историей. Честно! Королевство стоит на пороге войны, и твое положение в ассамблее впервые становится важным, а тебя заботит, какой дорогой приходят во двор жрецы?
Жаворонок ответил не сразу.
– Тогда, – сказал он наконец, – позволь мне изложить мои соображения.
Он потянулся и поднял с пола стоявшую у лежака коробочку. Воздел ее выше, показывая Рдянке.
– Коробка, – бесцветно откомментировала она. – Очень веский аргумент.
Он снял крышку, и внутри оказалась маленькая серая белка. Она сидела совершенно неподвижно, уставившись вперед, и ветерок колыхал ее мех.
– Безжизненный грызун, – сказала Рдянка. – Да, это намного серьезнее. Я чувствую, что уже колеблюсь.
– Человек, который вломился во дворец Милосердной, использовал эту штуку для отвлекающего маневра, – продолжил Жаворонок. – Ты знаешь, дорогая, как взламывать безжизненных?
Она пожала плечами.
– Я тоже не знал, пока не приказал моим жрецам взломать этого. Очевидно, нужны недели для того, чтобы обрести власть над безжизненным, не зная нужных кодовых слов. Я даже толком не понимаю, как это делается, – что-то связанное, видимо, с дохами и пытками.
– С пытками? Безжизненные ничего не чувствуют.
Жаворонок тоже повел плечом.
– Так или иначе, слуги взломали мне этого. Чем сильнее и опытнее пробуждающий, создавший безжизненного, тем труднее взломать его детище.
– Вот почему нам нужны команды Всематери, – подхватила Рдянка. – Если с ней что-нибудь случится, ее десять тысяч окажутся для нас бесполезными. Для взлома такой оравы потребуются годы!
– Коды есть еще у нескольких ее жриц и у Бога-короля, – сказал Жаворонок.
– Ага, – кивнула Рдянка, – и ты воображаешь, что он возьмет и передаст их нам? Если нас вообще к нему подпустят!
– Я лишь объясняю, что одним-единственным убийством всю нашу армию не разрушить, – ответил Жаворонок, приподняв белку. – Не в этом дело. Сотворивший это существо обладал немалым количеством дохов и знал, что делает. Заменил кровь ихорным спиртом. Наложил безупречные швы. Команды, управлявшие грызуном, были крайне мощны. Это шедевр биохроматического искусства.
– И что с того? – спросила Рдянка.
– И он его выпустил во дворце Милосердной. Совершил отвлекающий маневр, стремясь проникнуть в туннели. За ним последовал кто-то еще, и этот второй убил человека, чтобы тот не рассказал об увиденном. Что бы ни находилось в туннелях и куда бы они ни вели, это стоит потраченного доха. И убийства.
Рдянка покачала головой:
– Мне все равно не верится, что это тебя волнует.
– Ты сказала, что знаешь о туннелях. Я велел Лларимару поспрашивать – оказалось, и другим о них известно. Они якобы используются как складские помещения. Их приказали построить разные боги и в разные периоды придворной истории. Но, – возбужденно продолжил Жаворонок, – это прекрасные места и для тайных операций! Двор находится вне юрисдикции обычной городской стражи. Каждый дворец подобен маленькому независимому государству! Расширить несколько погребов, чтобы туннели соединились с другими, да подкопаться под стены, чтобы тайно приходить и уходить…
– Жаворонок, – перебила его Рдянка, – если там происходит нечто настолько секретное, почему жрецы пользуются этими ходами, чтобы попасть во двор? Разве это не покажется слегка подозрительным? Я хочу сказать, что если уж ты заметил, то неужели другим это трудно обнаружить?
Жаворонок осекся и немного покраснел.
– Конечно, – сказал он. – Я так увлекся, притворяясь полезным, что напрочь забылся! Спасибо, что напомнила, какой я болван.
– Жаворонок, я не хотела…
– Нет, все совершенно правильно, – возразил он, вставая. – Зачем заморачиваться? Мне нужно вспомнить, кто я такой: Жаворонок, ненавистный самому себе бог. Самая никчемная личность, какой когда-либо даровали бессмертие. Только ответь на один вопрос.
Рдянка помедлила.
– Какой же?
– Почему? – спросил он, глядя на нее. – Почему мне ненавистно быть богом? Почему я веду себя так легкомысленно? Почему я подрываю свой авторитет? Зачем?
– Я всегда полагала, что тебя забавляет контраст.
– Нет, Рдянка, я был таким с самого первого дня. Пробудившись, я отказался поверить, что стал богом. Отказался занять свое место в пантеоне и при дворе. С тех пор я и вел себя соответственно. И насколько я вправе судить, здорово поумнел за прошедшие годы. Что к делу не относится. Я должен сосредоточиться лишь на одном важном сейчас вопросе – «почему?».
– Не знаю, – призналась она.
– Я тоже. Но кем бы я ни был раньше, тот человек старается проявиться. Он упорно нашептывает мне, вынуждает раскапывать тайну. Все время напоминает, что я не бог. Постоянно подталкивает меня заниматься этим делом с легкомысленным видом. – Жаворонок покачал головой. – Не знаю, кем я был, – никто не говорит. Но у меня зарождаются подозрения. Я был человеком, который не смог бы сидеть сложа руки и смотреть, как нечто необъясненное уплывает в туман забвения. Я ненавидел секреты. А сколько их при дворе, я только сейчас начинаю понимать.
Рдянка выглядела растерянной.
Жаворонок направился к выходу из шатра, и слуги поспешили следом.
– А теперь прошу прощения, – сказал он на ходу, – но у меня есть дело.
– Какое? – вопросила Рдянка, вставая.
– Навестить Всематерь, – бросил он через плечо. – Надо разобраться кое с какими командами для безжизненных.

39

Недельное проживание в гетто разительно изменило мировоззрение Вивенны.
На второй день она продала волосы по удручающе низкой цене. Купленной еды не хватило и желудок наполнить, а у Вивенны не было сил отрастить новые. Стрижка даже ровной не была – халтура, а не работа, и сохранившиеся волосы так и остались бы белыми, не будь они спутаны и выпачканы в грязи и саже.
Вивенна прикинула, не продать ли дох, но понятия не имела, куда и как за этим обратиться. К тому же у нее было сильное подозрение, что Дент следит за такими торговыми точками. В придачу она не знала, как извлечь дохи из шали теперь, когда она их туда поместила.
Нет. Ей предстояло оставаться невидимкой. Привлекать внимание нельзя.
Она сидела на тротуаре, потупившись и протянув ладонь. Никто из многочисленных прохожих ей ничего не подал. Она не знала, как действовали другие нищие; их жалкие заработки казались несметным сокровищем. Ей было неведомо столь многое – где сесть, как молить. Прохожие привыкли избегать попрошаек, не встречаться с ними даже взглядом. Значит, успеха добивались те, кому удавалось привлечь внимание.
Вивенна не могла решить, желательно оно или нет. Хотя в конце концов лютый голод погнал ее на людные улицы, она продолжала бояться, что ее найдут Вашер или Дент.
Чем сильнее становился голод, тем меньше ее заботило все остальное. Есть хотелось сейчас. А Вашер или Дент убьют ее позже.
Пестрая толпа текла мимо. Вивенна не смотрела ни на лица, ни на тела – только на цвета. Как в прялке, каждая краска была своего оттенка. «Дент не найдет меня здесь, – думала Вивенна. – Он не узнает принцессу в сидящей на обочине нищенке».
В животе урчало. Она приучалась не обращать на это внимания. Она не ощущала себя настоящей попрошайкой или беспризорницей, прошла ведь всего неделя. Но подражать им училась, а в голове последнее время царил кавардак – с тех самых пор, как она избавилась от дохов.
Она плотнее закуталась в шаль, с которой не расставалась.
Ей все еще было трудно поверить в поступок Дента и его команды. У нее сохранились светлые воспоминания о шутках наемников. Она не могла увязать их с увиденным в погребе. На самом деле она ловила себя на том, что поднимается, высматривая друзей. Наверняка ей пригрезилось. Они никак не могли оказаться такими страшными людьми.
«Это глупо, – сказала она себе. – Надо сосредоточиться. Почему мне отказывает рассудок?»
Но сосредоточиться – на чем? Обдумывать было особо нечего. Она не могла пойти к Денту. Парлин мертв. Городские власти не помогут – теперь она наслушалась разговоров об идрийской принцессе, причинившей столько неприятностей. Ее арестуют в мгновение ока. Если в городе остались еще какие-то отцовские агенты, она понятия не имела, как их найти, не засветившись перед Дентом. К тому же весьма вероятно, что Дент уже нашел таковых и убил. Он был настолько умен, что держал Вивенну в плену, спокойно ликвидируя тех, кто мог увести ее в безопасное место. О чем думал отец? Он потерял Вивенну; все, кого он послал ей на выручку, загадочным образом сгинули, а Халландрен приближался к объявлению войны.
Она была далека от этих забот. В животе играл оркестр. В городе имелись бесплатные столовые, но стоило ей сунуться в первую, как она заметила Тонка Фаха, который лениво расположился в дверях напротив. Она развернулась и бросилась прочь в надежде, что ее не увидели. По той же причине она не осмеливалась покинуть город. У Дента наверняка были подручные, следившие за воротами. Да и куда ей податься? У нее не хватит продовольствия для возвращения в Идрис.
Возможно, уйти все же удастся, если она сумеет накопить достаточную сумму. Это было трудно, почти невозможно. Разжившись монетой, она всякий раз тратила ее на еду и ничего не могла с собой сделать. Все прочее казалось неважным.
Она успела отощать. Желудок вновь подал голос.
И потому она, потная и чумазая, так и сидела в убогом рубище. На ней по-прежнему были только нижняя рубашка и шаль, хотя от грязи стало трудно понять, где кончалась материя и начиналась кожа. Ее былой высокомерный отказ носить что-либо, кроме элегантных платьев, теперь представлялся диким.
Она встряхнула головой, пытаясь изгнать туман из мыслей. Неделя, проведенная на улице, казалась вечностью, однако Вивенна понимала, что только начала приобретать опыт нищенства. Как выживала беднота, ночевавшая в переулках, ежедневно попадавшая под дождь, вздрагивавшая от каждого шороха, голодная настолько, что соблазнялась помоями из канав? Вивенна попробовала последние. Ей даже удалось кое-что удержать в желудке.
Кто-то встал рядом. Она подняла глаза и жадно выставила ладонь, но вскоре сообразила, какие на мужчине цвета. Желтый и голубой. Городская стража. Она вцепилась в шаль, запахнув ее туже. Вивенна понимала, что это глупо, – никто не знал о хранимых в ней дохах. Движение вышло неосознанным. Шаль была ее единственным достоянием – жалким, однако какие-то оборванцы уже пытались украсть и его, когда Вивенна спала.
Стражник не прикоснулся к шали. Он только ткнул в нее дубинкой.
– Эй, – сказал он. – Проваливай. На этом углу нельзя клянчить.
Объяснять он не стал. Эта публика никогда не объясняла. Стражники, очевидно, знали, где можно и где нельзя сидеть нищим, но никто не удосуживался тех просветить. Законы были ведомы господам и богам, а не черни.
«Я уже начинаю считать господ существами другой породы».
Вивенна встала, на миг ее затошнило и голова закружилась. Она прислонилась к стене здания, и стражник снова поторопил ее дубинкой.
С понуренной головой она побрела в толпе, хотя большинство прохожих старалось держаться подальше. По иронии они освобождали место именно теперь, когда ей было все равно. Она не хотела думать о том, как от нее пахнет, хотя людей, наверное, отгонял не столько смрад, сколько страх быть ограбленными. Они напрасно тревожились. Она не умела ни срезать кошельки, ни шарить по карманам и не могла допустить, чтобы ее схватили при подобной попытке.
Моральная сторона воровства уже несколько дней как перестала ее заботить. Еще даже до того, как выйти из трущоб на городские улицы, Вивенна была не настолько наивна, чтобы считать себя неспособной на кражу, когда нечего есть, хотя полагала, что дойдет до такого еще не скоро.
Она не пошла на другой угол, выбралась из людского потока и пошаркала обратно в идрийское гетто. Там ее худо-бедно приняли. По крайней мере, увидели в ней свою. Никто не подозревал, что она принцесса, и ни один человек не узнал ее, кроме того, первого. Однако акцент сослужил ей добрую службу.
Вивенна принялась подыскивать место для ночлега. Это одна из причин, по которой она решила не просить милостыни вечером. Да, время наступало доходное, но она вконец вымоталась. Ей хотелось найти местечко поудобнее. Она не подозревала, насколько важно понять, в каком переулке приютиться, но в некоторых оказалось теплее, а другие лучше защищали от дождя. Кое-где было безопаснее. Она начинала постигать эти премудрости и понимать, кого лучше не злить.
В ее положении к последним относились едва ли не все, включая беспризорников. Они стояли выше в иерархии стаи. Вивенна поняла это на второй день. Она попыталась припрятать монету, вырученную за волосы, и сэкономить ее на случай бегства из города. Она не понимала, откуда беспризорники узнали об этой монете, но в тот же день ей задали первую трепку.
Ее любимый проулок заняла компания мрачного вида мужчин, которые, судя по всему, занимались чем-то незаконным. Она быстро ушла и направилась во второй полюбившийся. Тот был забит бандой беспризорников. Тех самых, что избили ее. Оттуда она тоже поспешила убраться.
Третий пустовал. Он находился возле пекарни. Печи еще не растопили для ночной выпечки, но к раннему утру стены немного разогреются.
Вивенна легла спиной к кирпичам и плотно укрылась шалью. У нее не было ни подушки, ни одеяла, но сон пришел мгновенно.

40

Треледиз нашел Сири на лужайке, где она наслаждалась трапезой. Королева не обратила на него внимания, с удовольствием ковыряясь то в одном, то в другом блюде.
Она решила, что море очень странное. Как еще назвать место, способное порождать студенистые создания с беспокойными щупальцами и одновременно – других, с настолько шипастой кожей? Она ткнула нечто, прозванное местными огурцом, но на вкус совершенно иное.
Сири попробовала все, закрыв глаза и сосредоточившись на ощущениях. Кое-что было не так плохо. Но ей особо ничего не понравилось. Морепродукты не возбуждали ее аппетит.
«Мне было бы трудно стать истинной халландренкой», – решила она, потягивая фруктовый сок.
Тот, к счастью, был восхитителен. Разнообразие и вкус халландренских фруктов удивляли чуть ли не так же, как его диковинная морская жизнь.
Треледиз кашлянул. Первосвященник Бога-короля не привык ждать.
Сири кивнула служанкам и знаком велела приготовить еще тарелки. Сьюзброн учил Сири есть в соответствии с этикетом, и ей захотелось поупражняться. Удивительным образом его манера брать по чуть-чуть и никогда не доедать оказалась удобной для дегустации новых блюд. Сири хотела познакомиться с Халландреном, его обычаями, народом, вкусами. Она заставила прислугу быть разговорчивее и собиралась познакомиться с другими богами. Вдали она заметила Жаворонка, который куда-то шел, и приветливо помахала ему. Бог выглядел необычно занятым: махнул в ответ, но не приблизился.
«Жаль, – подумала Сири. – Хорошо бы найти удобный повод и дать Треледизу потомиться еще».
Первосвященник снова кашлянул, на сей раз более требовательно. Сири наконец встала и жестом велела служанкам остаться на месте.
– Ваше высокопреосвященство, не угодно ли немного прогуляться? – спросила она беспечно и прошла мимо него, томно двигаясь в роскошном лиловом платье с тонким, как паутина, подолом, который тянулся по траве.
Жрец поспешил поравняться с нею.
– Мне нужно кое-что обсудить.
– Да, – кивнула она. – Я так и поняла, потому что вы сегодня уже несколько раз меня звали.
– Ты не пришла, – сказал он.
– Мне кажется, что супруга Бога-короля не должна обзаводиться привычкой отвечать на чьи-либо требования и куда-то бежать по первому зову.
Треледиз помрачнел.
– Однако, – продолжила она, – я, разумеется, найду время для самого первосвященника, коль скоро он явился для беседы.
Он пристально взглянул на нее, горделиво стоя в наряде сегодняшних цветов – голубого и медного.
– Тебе не следует со мной ссориться, твое высочество.
Сири слегка встревожилась, но вовремя справилась с волосами и не дала им побелеть.
– Я с вами не ссорюсь, – ответила она. – Я лишь устанавливаю ряд правил, усвоить которые полагалось изначально.
На лице Треледиза возникло подобие улыбки.
«В чем дело? – удивилась Сири. – Откуда такое самодовольство?»
Они пошли дальше, и жрец подобрался.
– Так ли это? – спросил он тоном уже снисходительным. – Ты знаешь намного меньше, чем воображаешь.
«Будь оно неладно! Как вышло, что теперь он управляет беседой?»
– Могу сказать вам то же самое, ваше высокопреосвященство.
Громада черного храма дворца нависала над ними; отвесные эбеновые блоки были составлены, как кубики великанского ребенка.
– Да неужели? – глянул он на нее. – Я почему-то сомневаюсь.
Ей пришлось подавить очередной приступ страха. Треледиз опять улыбнулся.
«Стоп, – подумала она. – Он будто читает мои чувства. Словно способен видеть…»
Цвет ее волос не изменился – по крайней мере, перемена не бросалась в глаза. Она посмотрела на Треледиза, силясь уразуметь, в чем дело. Обнаружила нечто интересное. Трава на пятачке, по которой он шел, казалась чуть более яркой.
«Дохи, – подумала она. – Конечно, у него они есть! Он в числе самых могущественных людей в королевстве».
Считалось, что люди с изобилием дохов способны улавливать малейшие изменения оттенка. Сумел ли он и вправду прочесть ее душу по такому слабому отклику волос? Не отсюда ли его неизменная спесь? Увидел ли он ее страх?
Она сжала зубы. В юные годы Сири пренебрегла упражнениями, которые Вивенна выполняла для обретения полной власти над волосами. Сири росла эмоциональной особой, и люди догадывались о ее чувствах независимо от цвета волос, а потому она решила, что нет никакого смысла учиться управлять королевскими локонами.
Она не представляла себе ни Двора богов, ни мужчин, обладающих силой биохромы. Наставники были намного умнее, чем думала Сири. Как и жрецы. Теперь, когда она над этим поразмыслила, стало очевидно, что Треледиз и прочие изучили значение всех изменяющихся оттенков волос.
Придется вернуть беседу в нужное русло.
– Не забывайте, Треледиз, – сказала она, – что это вы пришли повидаться со мной. Наверно, я обладаю здесь некоторой властью, если даже первосвященник вынужден поступать, как я того пожелаю.
Жрец холодно посмотрел на нее. Она, сосредоточившись, сохранила волосы черными как смоль. Это означало уверенность. Она выдержала его взгляд, не допустив даже легкого изменения оттенка.
Он наконец отвернулся:
– До меня дошли тревожные слухи.
– Неужели?
– Да. Складывается впечатление, что ты больше не исполняешь супружеские обязанности. Ты беременна?
– Нет. У меня всего пара дней, как закончились женские дни. Можете справиться у прислуги.
– Тогда почему ты прекратила попытки?
– А что? – беззаботно осведомилась она. – Ваши шпионы расстроены, им не хватает ночных зрелищ?
Треледиз самую малость зарделся. Он глянул на нее, и ей снова удалось сохранить волосы безукоризненно черными. Ни промелька белого или красного. Уверенности в нем поубавилось.
– Мы вас, идрийцев, знаем! – процедил жрец. – Живете в своих благородных горах, грязные и темные, но все равно считаете себя лучше нас. Не судите. Вам ничего не известно.
– Мне известно, что вы подслушивали у покоев Бога-короля.
– Не только подслушивали. В первые ночи шпион находился в самих покоях.
Сири не сумела скрыть румянца. Волосы большей частью остались черными, но если Треледиз действительно обладал достаточным количеством дохов, чтобы различить тонкие изменения, то от него не укрылась слабая краснота.
– Я отлично знаю, какой яд изливается из уст ваших монахов, – сказал Треледиз, отвернувшись. – И какую ненависть вбивают вам в головы. Неужели ты думаешь, что мы бы позволили идрийке остаться с Богом-королем наедине, без надзора? Нам было нужно убедиться, что ты не помышляешь его убить. Мы до сих пор не уверены.
– Вы на редкость откровенны, – заметила она.
– Говорю то, что должен был обозначить изначально. – Они остановились в тени дворца. – Ты не имеешь здесь веса и не идешь в сравнение с нашим Богом-королем. Он – все, а ты – ничто. Как и все мы.
«Если Сьюзброн так важен, – подумала Сири, глядя Треледизу в глаза, – то почему вы замышляете его убийство?»
Она выдержала взгляд жреца. Еще несколько месяцев назад отвернулась бы. Но в минуты слабости она вспоминала Сьюзброна. Треледиз стоял во главе заговора, имевшего целью подчинить Бога-короля, помыкать им и в конечном счете убить.
И Сири хотела знать почему.
– Я нарочно прервала интимную связь с Богом-королем, – заявила она, с некоторым усилием сохраняя волосы черными. – Я знала, что это привлечет ваше внимание.
На самом деле она лишь перестала из ночи в ночь притворяться. К счастью, выражение лица Треледиза подтвердило, что жрецы поверили в ее игру. За это она благословила свое везение. Они, возможно, так и не знали, что она общается со Сьюзброном. Чтобы не выдать тайны, она перестраховывалась ночами – говорила шепотом и даже стала сама изъясняться письменно.
– Ты обязана родить наследника, – сказал жрец.
– Иначе – что? Почему вам так не терпится, Треледиз?
– Это тебя не касается, – ответил он. – Достаточно сказать, что у меня есть обязательства, которых тебе не постичь. Я служу богам и выполняю их, а не твою волю.
– Что ж, вам придется пересмотреть последнее, если хотите преемника.
Треледизу определенно не нравился оборот беседы. Он глянул на волосы Сири. И ей каким-то чудом удалось не выказать даже тени неуверенности. Он снова посмотрел ей в глаза.
– Вы не можете убить меня, Треледиз, – сказала Сири. – Если, конечно, хотите получить наследника королевской крови. Меня вам не запугать и не заставить. Это смог бы сделать только Бог-король. А мы с вами знаем, каков он.
– Не понимаю, о чем ты, – бесцветным голосом ответил Треледиз.
– О, да бросьте. Неужели вы рассчитывали всерьез, что я буду спать с мужчиной и не замечу, что у него нет языка? Что он по сути ребенок? Я сомневаюсь, что он способен ходить в уборную без помощи слуг.
Треледиз побагровел от злости.
«Ему и в самом деле не наплевать, – отвлеченно подумала Сири. – Или, по крайней мере, для него болезненно оскорбление Бога-короля. Он предан ему больше, чем я ожидала».
А потому дело, может быть, не в деньгах. Она не знала наверняка, но подозревала, что Треледиз не тот человек, который продаст свою веру. Какими бы ни были причины происходящего во дворце, в основе, пожалуй, лежали твердая убежденность и благие намерения.
Открыв свою осведомленность о личности Сьюзброна, Сири смошенничала. Она заключила, что Треледиз все равно догадается и лучше сразу показать: Сьюзброн выглядит в ее глазах дураком с мозгами ребенка. Выдать одно, но обмануть в другом. Если поверят в ее мнение о Сьюзброне, не заподозрят и в сговоре с мужем.
Сири не была уверена, что поступает правильно. Но ей придется учиться, иначе Сьюзброн умрет. А единственный способ набраться опыта – действовать. Она обладала немногим, но у нее все же было то, чего домогались жрецы: ее утроба.
Но вряд ли ей удастся шантаж – Треледиз уже подавил гнев и сохранил видимость спокойствия. Отвернувшись от нее, он поднял взгляд на дворец.
– Много ли тебе известно об истории этого королевства? После ухода вашего клана, конечно.
Сири нахмурилась, удивившись вопросу. «Небось побольше, чем ты думаешь».
– Не особенно, – произнесла она вслух.
– Господин Миродатель покинул нас, поставив перед трудной задачей, – объяснил Треледиз. – Он дал нам сокровище, которым теперь владеет наш Бог-король, – никем не виданное изобилие биохроматических дохов. Больше пятидесяти тысяч. Он завещал сохранить их в целости. – Треледиз вновь повернулся к Сири. – И предупредил, чтобы ими не пользовались.
Ее зазнобило.
– Я не жду от тебя понимания того, что мы сделали, – продолжил Треледиз. – Но это было необходимо.
– Держать человека в оковах – необходимо? Лишить его дара речи, превратить взрослого мужчину в вечное дитя? Он даже не знал, что делать с женщиной!
– Да, необходимо, – упрямо повторил Треледиз. – Вы, идрийцы, даже не пытаетесь вникнуть. Я годами вел дела с твоим отцом и заметил в нем такую же вопиющую предвзятость.
«Он ловит меня на крючок», – подумала Сири, держа чувства в узде. Разговор давался труднее, чем она ожидала.
– Веровать в Остра, а не в ваших живых богов не есть невежество. В конце концов, именно вы отказались от нашей веры и предпочли путь полегче.
– Мы следуем за богом, который явился нас защитить, когда ваш Остр – невидимое, непознанное создание – бросил нас на растерзание разрушителю Каладу. Миродатель вернулся к жизни с особой целью – положить конец людской распре и восстановить в Халландрене мир. Его имя свято. Это он даровал нам жизнь, Сосуд. И попросил лишь об одном: сохранить его мощь. Он умер, чтобы передать ее нам, но потребовал сохранить на случай, если ему снова придется вернуться. Мы не могли позволить ею воспользоваться. Не могли допустить ее осквернения. Даже нашим Богом-королем.
Треледиз умолк.
«Но как же вы отберете это сокровище для передачи?» – подумала Сири. Ее подмывало спросить. Но не выдаст ли она этим лишнего?
Наконец Треледиз продолжил:
– Теперь мне понятно, почему отец прислал именно тебя. Нам следовало изучить всех дочерей, а не только старшую. Ты гораздо смышленее, чем нам внушали.
Это откровение удивило ее, но она сохранила власть над волосами. Треледиз со вздохом отвернулся:
– Каковы твои требования? Во что обойдется твое возвращение… к выполнению супружеского долга?
– Мне нужны служанки, – ответила Сири. – Я хочу, чтобы нынешних заменили женщинами из Пан-Каля.
– Ты недовольна прислугой?
– Не то чтобы недовольна. Я просто чувствую, что у меня больше общего с уроженками Пан-Каля. Они, как я, разлучены с соотечественниками. К тому же мне нравится их коричневая одежда.
– Разумеется, – отозвался Треледиз, решив, что просьба диктуется ее идрийскими предрассудками.
– Халландренские девушки могут продолжать служить в роли, которую исполняли женщины из Пан-Каля, – добавила Сири. – Им незачем уходить насовсем, мне по-прежнему нравится их общество. Но главные, что постоянно со мной, должны быть оттуда.
– Я же сказал – будет сделано, – ответил Треледиз. – И ты возобновишь попытки?
– Да. Вы выиграете несколько недель.
Треледиз помрачнел, но что он мог сделать? Улыбнувшись ему, Сири развернулась и пошла прочь. Однако она осталась недовольна разговором. Она одержала победу, но еще больше испортила отношения с Треледизом.
«Он в любом случае не проникся бы ко мне симпатией, и не важно, насколько усердно я старалась, – решила она, садясь в своем шатре. – Наверное, все к лучшему».
Сири так и не поняла, какая участь грозит Сьюзброну, зато хоть убедилась, что жрецами можно манипулировать. Это кое-что значило, хотя и заводило ее на опасную стезю. Сири вернулась к трапезе, готовая попробовать новый ассортимент морепродуктов. Она приложила все усилия, чтобы познакомиться с Халландреном, но когда речь пошла о жизни Сьюзброна, вознамерилась его вызволить. Она надеялась, что возвышение соотечественниц Синепалого поспособствует бегству. Да, надеялась.
Со вздохом она взяла немного моллюсков с первого блюда и принялась жевать.

41

Вивенна протянула монету.
– Грош? – спросил Кадс. – И все? Всего один грош?
Он был, пожалуй, самым чумазым из всех, кого она видела даже в трущобах. Правда, любил модно одеваться. Таков был его стиль – изношенная и грязная одежда новейшего покроя. Похоже, он находил это забавной пародией на знать.
Он повертел монету в испачканных пальцах.
– Грош, – повторил он.
– Пожалуйста, – прошептала Вивенна.
Они стояли у входа в переулок позади двух ресторанов. Чуть дальше рылись в помоях беспризорники. В свежих отбросах сразу из двух ресторанов! Она проглотила слюну.
– Мне трудно поверить, леди-крошка, что это весь твой сегодняшний заработок.
– Пожалуйста, Кадс, – повторила она. – Ты же знаешь… я плохо прошу.
Начался дождь. Снова.
– Старайся, – сказал он. – Даже дети приносят хоть по два.
Позади него продолжали пировать угодившие ему счастливцы. Пахло волшебно. Или запах долетал из ресторанов?
– Я несколько дней ничего не ела, – прошептала Вивенна, смаргивая капли дождя.
– Ну так потрудись получше завтра, – ответил Кадс, жестом гоня ее прочь.
– А моя монета…
Кадс немедленно махнул бугаям-подручным, когда она потянулась к нему. Вивенна попятилась, спотыкаясь.
– Завтра принесешь два, – распорядился Кадс, удаляясь в переулок. – Мне, знаешь ли, приходится платить рестораторам. Я не могу тебя кормить бесплатно.
Вивенна стояла, не сводя с него глаз. Не потому, что надеялась заставить его передумать. Просто творившееся не укладывалось в голове. Сегодня это было последней возможностью раздобыть еду. За грош нигде не купишь ее больше чем на один зуб, но здесь в последнее время она набивала желудок.
Так было неделей раньше. Сколько времени она уже живет на улице? Вивенна не знала. Она тупо повернулась и запахнула шаль. Наступили сумерки. Надо идти и клянчить дальше.
А она не могла – после того, как лишилась этого гроша и пребывала в шоке, словно похитили ее самую ценную вещь.
Нет. Нет! Главная ценность на месте! Она плотнее закуталась в шаль.
И что в ней такого важного? Вивенне было трудно припомнить.
Она поплелась восвояси, держа курс на Высоты. Свою родину. Конечно, она сознавала, что не должна ощущать себя совершенно не тем, кто она есть. Разве она не принцесса? Но за последние дни ей стало настолько плохо, что даже голод уже не чувствовался. Все пошло скверно. Невыносимо, крайне скверно.
Вивенна вошла в трущобы и побрела дальше, согбенная, стараясь не поднимать головы – вдруг кого-нибудь оскорбит ее вид. Однако, минуя отходившую вправо улицу, замедлила шаг. Там ждали шлюхи, укрывшиеся от мороси под навесом.
Вивенна уставилась на них, стоя в своем откровенном одеянии. Она углубилась в трущобы всего на две улицы, и это место было не слишком опасным для чужаков извне. Никто не стал бы грабить мужчину, идущего к шлюхам. Паханам не нравилось, когда пугали их клиентов. Для дела вредно, сказал бы Дент.
Вивенна простояла долго. Шлюхи выглядели сытыми. Чистыми. Некоторые смеялись. Она могла к ним присоединиться. На днях ей так и сказал беспризорник, заметив, что она еще молода. Он хотел отвести ее к местному господину, надеясь срубить деньжат за вербовку готовой на все девицы.
Соблазн был велик. Еда. Тепло. Сухая постель.
Ее передернуло. «Благословенный Остр! О чем я думаю? Что случилось с моим рассудком?» Сосредоточиться было трудно. Она словно непрерывно находилась в состоянии транса.
Вивенна приказала себе двигаться дальше, прочь от женщин. На это она не пойдет. Пока.
До поры.
«О, повелитель цветов, – ужаснулась она. – Мне нужно выбраться из этого города. Пусть я лучше умру от голода по пути в Идрис или достанусь Денту, который будет меня пытать, чем завершу скитания в борделе».
Однако теперь, когда голод не отступал ни на секунду, моральный аспект торговли телом, как и воровства, представился ей намного более призрачным. Она достигла самого дальнего переулка. Из прочих ее уже вытурили. Но этот был хорош. Глухой, но часто полный беспризорников помоложе. В их обществе ей было лучше, хотя она знала, что ночью они обыскивали ее в поисках денег.
«Поверить не могу, как я устала…» – подумала Вивенна. Голова закружилась, она прислонилась к стене. Несколько раз глубоко вздохнула. Такое в последние дни случалось часто.
Она устремилась вперед. Переулок пустовал – все его обитатели где-то шлялись, надеясь выручить вечером пару лишних монет. Она выбрала лучшее место – пригорок, где как-то ухитрился вырасти пучок травы. И даже кочек там было не так уж много, хотя легкий дождь грозил превратить его в грязное месуво. Ей было все равно.
Позади нее в переулке возникли тени.
Она отреагировала мгновенно – бросилась бежать. Уличная жизнь – суровая учительница. Несмотря на слабость, Вивенна бежала быстро – ее гнала вперед паника. Затем впереди ей заступила путь другая тень. Она застыла. Обернувшись, увидела стайку шпаны.
Сзади шел человек, который ограбил ее неделями раньше, – тот, что забрал платье. У него был унылый вид.
– Извиняй, принцесса, – сказал он. – Вознаграждение слишком крупное. Хотя я ноги сбил, разыскивая тебя. Ты насобачилась прятаться.
Вивенна моргнула. А потом обмякла и села на землю.
«Больше мне попросту не вынести», – подумала она, обхватив себя руками. Сил не осталось ни капли – ни физических, ни духовных. В какой-то мере Вивенна была рада, что все закончилось. Она не знала, что с ней сделают, но понимала: всему конец. Кому бы ее ни продали, тот больше не даст ей сбежать.
Шпана окружила ее. Один обмолвился, что ее отведут к Денту. Вивенну грубо схватили за руку, рывком поставили на ноги. Опустив голову, она пошла следом. Ее вывели на главную улицу. Тьма сгущалась, но к переулку не шли ни беспризорники, ни нищие.
«Надо было сообразить, – пронеслось в голове у Вивенны. – Все будто вымерло».
Бремя оказалось чересчур тяжелым. У нее больше не осталось сил на побег. В глубине души она поняла, что наставники были правы. Когда ты голодна и слаба, тебе не хватит энергии ни на что, даже на бегство.
Сейчас она с трудом вспоминала учителей. Ей было нелегко припомнить даже чувство сытости.
Громилы остановились. Вивенна подняла взгляд и заморгала, справляясь с головокружением. Там, в темноте на мокрой улице, перед ними что-то лежало. Черный меч. Само оружие, серебряные ножны – все это валялось в грязи.
Воцарилась тишина. Один громила шагнул вперед и поднял меч. Расстегнул на ножнах застежку. Вивенну затошнило – скорее даже это было воспоминание о тошноте, чем подлинное чувство. Она в ужасе попятилась.
Головорезы окружили дружка как завороженные. Один потянулся к эфесу.
Державший меч нанес удар. Не обнажая клинка, он чиркнул им по лицу товарища. Меч закурился черным дымом, который поднимался от крохотной видимой полоски лезвия.
Все загалдели и попытались завладеть мечом. Громила продолжал им размахивать, и оружие разило намного сильнее и губительнее, чем ему полагалось. Трещали кости, по булыжной мостовой текла кровь. Тот все атаковал, двигаясь с ужасающей скоростью. Вивенна, пятясь и спотыкаясь, перехватила его взгляд.
Громила был исполнен страха.
Последнего друга он убил ударом ножнами по спине – того, что ограбил Вивенну в день, теперь казавшийся бесконечно далеким. Кости хрустнули. Рукав меченосца успел распасться, и по руке до плеча расползлась извивистая, как вены, чернота. Темные пульсирующие жилы, взбугрившиеся под кожей. Человек завопил пронзительно и отчаянно.
Затем он развернул меч и вместе с ножнами вогнал себе в грудь. Тот пронзил кожу и плоть, хотя сами ножны не были заточены. Мужчина рухнул на колени, запрокинул торс и задергался, глядя в небо, а черные вены на руке начали исчезать. Он так и умер – на коленях, удерживаемый мечом, который вышел через спину и не дал повалиться.
Вивенна одиноко стояла на улице, заваленной трупами. С крыши на двух оживленных веревках спустилась фигура. Человек мягко приземлился, веревки упали. Он прошел мимо Вивенны, не обращая на нее внимания, и поднял меч вместе с трупом. Помедлив секунду, застегнул ножны и выдернул все целиком из тела.
Вивенна тупо смотрела перед собой. Затем в оцепенении села на мостовую. Она даже не вздрогнула, когда Вашер подхватил ее и перебросил через плечо.

42

– Ее милость не интересует встреча с вами, – сказала жрица, сохраняя почтительную позу.
– А меня не интересует ее незаинтересованность, – ответил Жаворонок. – Спроси-ка у нее еще раз, для верности.
Жрица склонила голову:
– Прошу прощения, ваша милость, но я уже четырнадцать раз спрашивала. Богиня Всематерь теряет терпение, утомленная вашими домогательствами, и не велела мне больше о них докладывать.
– Она и другим жрицам так приказала?
Та замялась:
– Вообще-то, нет, ваша милость.
– Прекрасно, – сказал Жаворонок. – Кликни кого-нибудь из них. И отправь ко Всематери ее – пусть спросит, примут ли меня.
Жрица звучно вздохнула; Жаворонок расценил это как своего рода победу. Жрицы Всематери были самыми набожными и самыми кроткими при дворе. Если он сумел досадить даже им, то сумеет кому угодно.
Уперев руки в бока, он остался ждать, а жрица ушла выполнять его поручение. Пусть Всематерь приказывала жрицам, она не могла велеть полностью игнорировать Жаворонка. В конце концов, он тоже бог. И если просил их совершить нечто, не запрещенное Всематерью категорически, им приходилось подчиняться.
Даже когда это раздражало богиню.
– У меня развивается новый навык, – сказал Жаворонок. – Бесить через посредников!
Лларимар вздохнул:
– А как же, ваша милость, речь, с которой вы несколько дней назад выступили перед богиней Рдянкой? Из нее вроде бы вытекало, что вы как раз не собираетесь бесить людей.
– Я ничего подобного не говорил. Я лишь сказал, что постепенно обнаружил в себе нечто чуть большее, чем личность, которой привык быть. Это не означает, что я сбрасываю со счетов весь прогресс, которого достиг за последние годы.
– Такая погруженность в себя замечательна, ваша милость.
– Знаю! Но сейчас – молчок. Жрица возвращается.
Действительно, женщина подошла и поклонилась стоявшему на газоне Жаворонку:
– Прошу извинить, ваша милость, но богиня теперь запретила всем жрицам спрашивать, можно ли вас принять.
– А предлагать ей выйти самой?
– Тоже, ваша милость, – ответила жрица. – И все другие формулировки, которые будут подразумевать просьбу оказаться вблизи от вашей милости, или ответить на ваше письмо, или передавать ваши послания в любой форме.
– Гм, – произнес он, постукивая по подбородку. – Она совершенствуется. Что ж, видимо, ничего не поделать.
Жрица не стала скрывать облегчения.
– Шныра, поставь мой шатер перед ее дворцом, – распорядился Жаворонок. – Сегодня я заночую здесь.
Жрица встрепенулась.
– Что-что вы сделаете? – переспросил Лларимар.
Жаворонок пожал плечами:
– Я не уйду, пока с ней не увижусь. То есть буду торчать здесь, пока она не обратит на меня внимание. Это длится уже больше недели! Если ей угодно упрямиться, я докажу, что могу быть таким же упрямцем. – Он многозначительно посмотрел на жрицу. – Я в этом, знаешь ли, дока. Опыт несносного шута. Полагаю, она не запретила пускать в здание белок?
– Белок, ваша милость? – не поняла женщина.
– Превосходно, – похвалил Жаворонок, когда его слуги разбили шатер.
Он вынул из ящика безжизненную белку. Затем негромко произнес новую команду, которую его люди запечатлели в безжизненном существе:
– Миндальная трава.
После этого он заговорил громче, чтобы услышала жрица:
– Ступай в здание, найди живущую там возвращенную и бегай вокруг нее да пищи во все горло. В руки никому не давайся. Ах да – и мебели переломай побольше. – Уже негромко повторил: – Миндальная трава.
Белка немедленно спрыгнула с его ладони и бросилась к дворцу. Жрица в ужасе посмотрела ей вслед. Зверушка начала пронзительно верещать – настолько не по-беличьи, что оставалось диву даваться. Она скрылась в здании, прошмыгнув между ног оторопевшего стражника.
– До чего же славный будет денек, – заметил Жаворонок и потянулся за виноградом.
Жрица побежала за белкой.
– Ваша милость, она не сумеет выполнить все эти распоряжения, – сказал Лларимар. – Несмотря на силу, которую придает дох, мозг у нее беличий.
– Поживем – увидим, – пожал плечами Жаворонок.
Во дворце зазвучали гневные крики. Он улыбнулся.
Канитель продлилась дольше, чем он ожидал. Всематерь славилась упрямством, что и доказала полная неспособность Рдянки манипулировать ею. Жаворонок сидел, лениво внимая группе музыкантов, а жрица время от времени проверяла, на месте ли он. Прошло несколько часов. Он ел и пил не особенно много, а потому не отлучался по нужде.
Жаворонок велел музыкантам играть погромче. Он выбрал коллектив, где было много ударных инструментов.
Наконец из дворца вышла измученная жрица.
– Ее милость примет вас, – с поклоном сообщила она Жаворонку.
– Ммм? – отозвался он. – А, это! Мне прямо сию секунду идти? А песню дослушать можно?
– Я… – подняла глаза жрица.
– О, ну тогда замечательно, – перебил ее Жаворонок, вставая.

* * *

Всематерь еще находилась в приемном зале. Жаворонок остановился в дверях, сделанных, как в каждом дворце, по мерке богов. Он незаметно поморщился.
Люди продолжали ждать в очереди, а Всематерь восседала перед ними на троне. Она была коренастой для богини, и он всегда считал, что ее белые волосы и морщинистое лицо странно смотрятся в пантеоне. Физически она была старейшим из божеств.
Жаворонок уже давно ее не навещал. Фактически… «В последний раз я видел ее в ночь перед тем, как Кроткая отдала дох, – осознал он. – Тем вечером, много лет назад, мы разделили ее последнюю трапезу».
Впоследствии он сюда не возвращался. Какой смысл? Они собирались исключительно из-за Кроткой. Всематерь обычно вполне откровенно и вслух высказывала все, что думала о Жаворонке. По крайней мере, она была честна.
Это было больше, чем он мог сказать о себе.
Когда он вошел, она его не приветствовала. Осталась сидеть, как сидела, слегка пригнувшись и слушая человека, который обращался с прошением.
– …теперь мои дети голодают, – сообщил тот. – Я не могу купить еды. Вот если бы работала нога, я бы вернулся в доки.
Он уставился в пол.
– Твоя вера похвальна, – изрекла Всематерь. – Скажи, что случилось с ногой?
– Несчастный случай на рыболовном судне, ваша милость. Несколько лет назад, когда ранние заморозки погубили мой урожай, я спустился с Высот. Устроился на штормовик – эти суда выходят на промысел во время весенних бурь, когда остальные стоят в гавани. Сорвавшаяся бочка ударила меня по ноге. Хромого уже никто не возьмет в плавание.
Всематерь кивнула.
– Я не пришел бы к вам, – закончил он. – Но когда жена больна, а дочь плачет от голода…
Всематерь положила руку ему на плечо:
– Я понимаю твои затруднения, но они не настолько тяжелы, как может казаться. Ступай и переговори с моим первосвященником. В доках есть человек, который передо мной в долгу. У тебя обе руки здоровы – будешь плести сети.
Мужчина с надеждой поднял глаза.
– Мы снабдим тебя пищей, которой хватит семье, пока ты освоишь новое ремесло, – пообещала Всематерь. – Благословляю тебя, ступай.
Мужчина встал, затем снова упал на колени и залился слезами.
– Благодарю вас, – шептал он. – Благодарю.
Жрецы увели его. В зале воцарилась тишина, и Всематерь пересеклась взглядом с Жаворонком. Она кивнула в сторону, и вперед выступил жрец, державший комочек меха, туго перетянутый веревками.
– Это твое, как мне доложили? – осведомилась Всематерь.
– Ах да, – ответил Жаворонок, слегка покраснев. – Ужасно сожалею. Она… того, сбежала.
– Случайно получив приказ меня разыскать? А после этого – с визгом носиться кругами?
– Что, и впрямь получилось? Интересно. Мой первосвященник решил, что беличий мозг не справится с такими сложными командами.
Всематерь наградила его суровым взглядом.
– Ох, – спохватился Жаворонок. – Я хочу сказать: «Ай-ай-ай! Она меня совершенно не так поняла. Глупая белка». Мои глубочайшие извинения, дражайшая сестра.
Всематерь со вздохом махнула в сторону боковой двери. Жаворонок направился туда, и она пошла следом в сопровождении нескольких слуг. Всематерь двигалась скованно, как полагалось по возрасту. «Мне мерещится или она действительно выглядит старше, чем раньше?» Конечно, это было невозможно. Возвращенные не старели. По крайней мере, не те, кто достиг зрелости.
Когда они оказались вне зоны видимости и слышимости просителей, Всематерь схватила его за руку.
– Что ты, во имя цветов, творишь? – прошипела она.
Жаворонок обернулся, изображая удивление:
– Но ты же не захотела меня принять, и…
– Кретин, ты хочешь лишить нас последнего авторитета? В городе уже судачат, что возвращенные слабеют и лучшие давно умерли.
– Возможно, так и есть.
Всематерь посмотрела на него волком:
– Если так сочтут слишком многие, мы потеряем доступ к дохам. Об этом ты не подумал? Тебе не приходило в голову, во что обойдется нам твоя ветреность, твое непристойное поведение?
– Потому и спектакль? – спросил он, оглянувшись на дверь.
– Когда-то возвращенные не просто выслушивали прошения, чтобы ответить «да» или «нет». Они удосуживались выслушать каждого и найти способ помочь.
– Похоже, хлопот им хватало.
– Мы – боги этих людей. Неужели нас отпугнут мелкие трудности? – Она смерила его взглядом. – О, ну конечно. Мы не хотим, чтобы праздному досугу мешала всякая ерунда вроде страданий нашего народа. Зачем я вообще с тобой разговариваю?
Всематерь повернулась, готовая удалиться.
– Я пришел отдать тебе команды для моих безжизненных, – сказал Жаворонок.
Богиня застыла на месте.
– Рдянка владеет двумя комплектами команд, – продолжил он, – что дает ей власть над половиной нашего войска. Меня это беспокоит. То есть я доверяю ей, как и всем возвращенным, но, если случится война, она быстро станет вторым лицом в королевстве. Больше власти только у Бога-короля.
Всематерь взирала на него с непроницаемым лицом.
– Я решил, что лучший способ противостоять ей – сделать так, чтобы у кого-нибудь тоже было два комплекта. Возможно, тогда она возьмет паузу. Не наломает дров сгоряча.
Молчание длилось.
– Кроткая доверяла тебе, – наконец сказала Всематерь.
– Ее единственный недостаток, я должен признать, – ответил Жаворонок. – Изъяны есть даже в богинях – или так кажется. Я счел галантным никогда не указывать на подобные вещи.
– Она была лучшей из нас. – Всематерь посмотрела в сторону просителей. – С утра до вечера принимала людей. Ее любили.
– Печальный итог, – сказал Жаворонок. – Это мои кодовые слова. Возьми их, пожалуйста. Рдянке я скажу, что ты меня запугала, вот и пришлось отдать. Она, конечно, озлится, но мне не привыкать.
– Нет, – наконец возразила Всематерь. – Я не дам тебе так легко отделаться, Жаворонок.
– От чего? – вздрогнул он.
– Ты разве не чувствуешь? В городе что-то происходит. Эти неурядицы с идрийцами и их трущобами, все более яростные выпады наших жрецов. – Она покачала головой. – Я не позволю тебе увильнуть от участия. Ты был избран на свое место. Ты бог, как и все мы, даже если всячески стараешься прикинуться кем-то другим.
– Всематерь, у тебя уже есть мои команды, – пожал он плечами, направившись к двери. – Поступай с ними, как хочешь.
– Зеленые колокольцы, – сказала Всематерь. – Это – мои.
Жаворонок замер на полушаге.
– Теперь они известны нам обоим. Если ты сказал правду, то лучше распределить команды.
Он резко повернулся:
– Ты только что называла меня кретином! А теперь доверяешь мне команды для твоих солдат? Я вынужден спросить, Всематерь, и не сочти это за грубость, но что, во имя цветов, с тобой стряслось?
– Мне снилось, что ты придешь, – ответила она, выдерживая его взгляд. – Неделю назад увидела это в картинах. И дальше различала в них круги, золотые и красные. Твоих цветов.
– Совпадение, – сказал он.
Она негромко фыркнула:
– Когда-нибудь тебе придется преодолеть свой глупый эгоизм, Жаворонок. Речь идет не только о нас. Я решила изменить ход вещей к лучшему. Наверно, тебе нужно разобраться, кто ты такой и чем занимаешься.
– Ах, дорогая моя Всематерь, – ответил Жаворонок. – Беда, понимаешь ли, в том, что ты заранее думаешь, будто я не пытался стать кем-то другим. Но это не так, и я всякий раз терплю неудачу.
– Что ж, так или иначе теперь у тебя есть мои кодовые слова. – Престарелая богиня развернулась и пошла обратно в приемный зал. – Мне, например, любопытно взглянуть, как ты с ними поступишь.

43

Вивенна очнулась больная, усталая, изнемогающая от жажды и голода.
Но живая.
Она открыла глаза, удивляясь странному чувству уюта. Она лежала в мягкой постели. Вивенна немедленно села, голова пошла кругом.
– Я бы на твоем месте поберегся, – посоветовал голос. – Твое тело ослаблено.
В глазах расплывалось. Она моргнула, фокусируя взор на фигуре, сидевшей спиной к ней невдалеке, за столом. Человек вроде как ел.
К столу был прислонен черный меч в серебряных ножнах.
– Вы, – прошептала она.
– Я, – отозвался тот, жуя.
Вивенна оглядела себя. Рубашка исчезла, зато появилась мягкая хлопковая ночная одежда. Тело было чистое. Она потянулась к волосам – те так и остались белыми, колтуны исчезли.
Чистота воспринималась как нечто диковинное.
– Вы меня изнасиловали? – тихо спросила Вивенна.
Он фыркнул:
– Меня не соблазняет женщина, побывавшая в постели Дента.
– Я не спала с ним, – возразила Вивенна, сама не понимая зачем.
Вашер обернулся, лицо его по-прежнему обрамляла клочковатая борода. Одет он был куда хуже Вивенны. Вашер всмотрелся в ее глаза:
– Что, обдурил он тебя?
Она кивнула.
– Дура.
Она кивнула еще раз.
Вашер вернулся к трапезе.
– Женщина, которая управляет этим домом, – пояснил он. – Я заплатил ей, чтобы вымыла тебя и сменила исподнее. Я к тебе не прикоснулся.
Она наморщила лоб:
– Что произошло?
– Бой на улице помнишь?
– С вашим мечом?
Он кивнул.
– Смутно. Вы спасли меня.
– Я вырвал орудие из рук Дента, – ответил Вашер. – Прочее не имеет значения.
– В любом случае спасибо.
Он немного помолчал.
– Добро пожаловать, – сказал он наконец.
– Почему мне так плохо?
– Трамария. Этой болезни не бывает в ваших горах. Возникает от укусов насекомых. Ты подцепила ее, наверное, за несколько недель до того, как я тебя нашел. Если человек ослаблен, она не проходит.
Вивенна приложила к голове руку.
– Похоже, тебе не сладко жилось в последнее время, – заметил Вашер. – Из-за головокружения, слабоумия и голода.
– Да.
– Заслужила. – Он продолжил есть.
Принцесса долго сидела не шевелясь. От еды шел восхитительный запах, но Вивенну, очевидно, кормили, пока она валялась в горячке и забытьи. Голод не лютовал, как можно было бы ожидать. Он оказался умеренным.
– Сколько времени я провела без сознания?
– Неделю, – ответил Вашер. – Тебе нужно поспать еще.
– Что вы со мной сделаете?
Он не ответил.
– У тебя были биохроматические дохи. Ты отдала их Денту?
Она помедлила, размышляя.
– Да.
Он искоса взглянул на нее.
– Нет, – признала она и отвернулась. – Я поместила их в шаль, которую носила.
Он встал и вышел из комнаты. Вивенна подумала, не сбежать ли. Вместо этого она выбралась из постели и принялась за его еду – рыбу, зажаренную целиком. Морская еда ее больше не отвращала.
Вашер вернулся и остановился в дверях, глядя, как она обгладывает кости. Он не согнал ее с места и просто уселся на другой стул. Наконец показал выстиранную шаль.
– Эта? – спросил он.
Вивенна застыла. К щеке пристал кусочек рыбы.
Вашер положил шаль рядом с ней на стол.
– Вы мне ее возвращаете?
Он пожал плечами:
– Если дохи и правда там, мне их не вызволить. Это под силу только тебе.
Вивенна взяла шаль:
– Я не знаю команды.
Он вскинул брови:
– Ты избавилась от моих веревок, не пробуждая их?
Вивенна мотнула головой:
– Тогда я угадала.
– Надо было покрепче вставить кляп. Что значит – «угадала»?
– Это вообще был первый раз, когда я использовала дох.
– Верно, ты же королевских кровей.
– И что с того?
Он только кивнул на шаль:
– «Твой дох – ко мне». Вот нужная команда.
Вивенна положила руку на ткань и произнесла слова. Все мигом переменилось.
Головокружение прошло. Равнодушия к миру как не бывало. Вивенна задохнулась, дрожа от наслаждения. Оно было столь сильным, что принцесса свалилась со стула и забилась, словно в припадке. Восхитительно. Она ощущала жизнь. Чувствовала, как Вашер окутывается цветовым коконом – красивым и ярким. Она ожила.
Блаженство накрыло ее надолго.
– Потрясение возникает, когда получаешь дох впервые, – сказал Вашер. – Если вернуть дох где-нибудь через час, то сильно плохо, как правило, не бывает. Протяни недели или даже несколько дней – и все произойдет, как в первый раз.
Улыбаясь от восторга, Вивенна снова уселась на стул и стерла с лица рыбные крошки.
– Вся хворь прошла!
– Естественно, – кивнул Вашер. – Если я правильно считываю, твоих дохов хватает как минимум для третьего повышения. Ты и не можешь болеть. Ты едва ли и состаришься. Конечно, если удержишь дохи.
Она взглянула на него в панике.
– Нет, – утешил он. – Я не собираюсь принуждать тебя отдать их мне. Хотя, наверное, следовало бы. Ты настоящая заноза, принцесса.
Уже увереннее Вивенна вновь принялась за еду. Прошедшие недели теперь представлялись кошмарным сном. Мыльным пузырем, абсурдом, оторванным от ее жизни. Неужто это она сидела на улице и просила милостыню? Спала под дождем, обитала в грязи? Неужели она всерьез подумывала о проституции?
Да, это было. Ей не забыть этого лишь потому, что дохи вернулись. Но что толкнуло ее на такие поступки? Превращение в бесцвет? Или болезнь тоже сыграла свою роль? Так или иначе, в основе всего лежало отчаяние.
– Ладно, – произнес Вашер, взяв черный меч. – Пора уходить.
– Куда? – с подозрением спросила Вивенна.
В их последнюю встречу он связал ее, заставил дотронуться до меча и бросил с кляпом во рту.
Не обращая внимания на ее беспокойство, Вашер швырнул на стол стопку одежды:
– Надевай.
Она перебрала вещи. Толстые брюки, туника, которую полагалось в них заправлять, и сверху – жилет. Все разных оттенков синего. Белье было того же цвета, но не такое яркое.
– Это мужская одежда, – сказала Вивенна.
– Обычная, для всех, – ответил Вашер, направившись к выходу. – Я не собираюсь тратиться на красивые платья, принцесса. Тебе придется привыкнуть к тому, что есть.
Она открыла рот, но захлопнула, решив не капризничать. Ведь только недавно… неведомо, сколько времени она провела, разгуливая в тонкой, почти прозрачной рубашке, едва доходившей до середины бедра. Она благодарно взяла брюки и тунику с жилетом.
Повернулась к Вашеру:
– Прошу вас, ответьте. Я ценю эту одежду. Но можно хотя бы узнать, как вы намерены со мной поступить?
Вашер задержался на пороге:
– Для тебя есть работа.
Она содрогнулась, подумав о телах, которые показал ей Дент, и о прочих людях, убитых Вашером.
– Снова будете убивать?
Он обернулся, хмурясь:
– Дент чем-то занят. Я собираюсь это пресечь.
– Дент работал на меня, – возразила Вивенна. – Или, по крайней мере, притворялся. Все, что он делал, совершено по моему распоряжению. Он лишь подыгрывал, чтобы я оставалась в блаженном неведении.
Вашер издал лающий смешок, и Вивенна вспыхнула. Ее волосы покраснели, впервые отреагировав на душевный настрой с тех пор, как она ужаснулась при виде мертвого Парлина.
Ее не покидало чувство абсурдности случившегося. Недели на улице? Казалось, что много дольше. Но сейчас, вдруг будучи снова чистой и сытой, она странным образом ощутила себя прежней. Отчасти дело было в дохе. Прекрасном, чудесном дохе. Она не желала расставаться с ним впредь.
Впрочем, полностью прежней не стала. Но кем же тогда? И важно ли это?
– Вы надо мной смеетесь, – сказала она Вашеру. – Но я старалась делать как лучше. Я хотела помочь моему народу в надвигающейся войне. Бороться с Халландреном.
– Халландрен вам не враг.
– Нет, враг, – запальчиво отрезала Вивенна. – И замышляет на нас напасть.
– У жрецов есть серьезные основания для своих действий.
Она фыркнула:
– Дент говорил, что каждый думает, будто поступает правильно.
– Дент слишком умный и в итоге допрыгается. Он дурачил тебя, принцесса.
– Что вы имеете в виду?
– Неужели тебя ни разу не кольнуло? – задал Вашер встречный вопрос. – Нападать на караваны с продовольствием? Подстрекать к мятежу идрийскую бедноту? Напоминать ей о Вахре и его посулах свободы, которые так свежи в памяти? Показать тебя паханам трущоб – смотрите, дескать, Идрис подкапывается под халландренское правительство? Ты говоришь, принцесса, что каждый мнит себя правым, а те, кто с ним не согласен, заблуждаются. – Он посмотрел ей в глаза. – Тебе хоть раз приходило в голову остановиться и представить, что ошибаешься именно ты?
Вивенна оцепенела.
– Дент на тебя не работал. И даже не притворялся, будто работает. Кто-то из этого города нанял его, чтобы развязать войну между Идрисом и Халландреном, и все прошедшие месяцы он использовал ради этого тебя. Я пытаюсь выяснить почему и зачем. Кто за этим стоит и чем им полезна война?
Вивенна села, глядя на него круглыми глазами. Не может быть. Он не прав.
– Ты была идеальной пешкой, – сказал Вашер. – Ты напомнила жителям трущоб, откуда они родом, и вооружила Дента личностью, вокруг которой их можно сплотить. Двор богов – на волоске от нападения на твою родину. Не потому что ненавидит идрийцев, а потому, что чувствует: идрийские мятежники уже сами напали на них.
Он покачал головой.
– Поверить не могу, что ты не понимала, какие дела творишь. Я думал, ты работаешь с ним сознательно и развязываешь войну. – Он смерил ее взглядом. – Я недооценил твою глупость. Одевайся. Не знаю, успеем ли мы исправить тот вред, что ты причинила, но я хочу попытаться.

* * *

Одежда вызвала необычные ощущения. Брюки плотно облегали бедра, и Вивенне чудилось, что она голая. Ей было странно не слышать шуршания длинных юбок.
Опустив голову, она молча шла рядом с Вашером. Волосы были слишком коротки, чтобы заплести косу. Она пока не пробовала их отрастить. Это истощило бы ее тело.
Они шагали по идрийским трущобам, и Вивенна с трудом сдерживалась, чтобы не вздрагивать от каждого звука и не оглядываться из страха перед преследованием. Не этот ли бродяга хотел украсть деньги, которые она выпросила? Не эта ли лихая компания собиралась продать ее Денту? А эти тени – не те ли сероглазые безжизненные, что устроили бойню? Они прошли мимо тощей замарашки, стоявшей на обочине, – молодой женщины неопределенного возраста с лицом, измазанным в саже, и зоркими сверкающими глазами. Похоже, она прикидывала, не украсть ли у них чего.
Меча в руке Вашера, очевидно, хватило, чтобы отпугнуть девицу. Она шмыгнула в переулок, и Вивенна проводила ее взглядом, чувствуя странную сопричастность.
«Цвета! Неужели и я была такой?»
Нет. Смекалки у нее оказалось меньше, чем у этой девки. Вивенна была настолько наивна, что угодила в плен, сама того не зная, а дальше подготавливала войну и не понимала, чем занималась.
«Тебе хоть раз приходило в голову остановиться и представить, что ошибаешься именно ты?»
Она не знала, чему верить. Дент одурачил ее так быстро, что она не решалась принять слова Вашера. Но кое-что действительно указывало на его правоту.
Дент постоянно брал ее на встречи со всяким отребьем. Среди последнего были не только те, кого естественно знать наемнику, но и другие, предпочитавшие хаос войны. Да, покушение на халландренские запасы продовольствия затрудняло положение Двора богов, но в то же время склоняло жрецов к атаке, пока еще остаются силы. К тому же утрата не могла их не ожесточить.
В этом был смысл, от которого пробирал озноб. Его было трудно проигнорировать.
– Дент внушил мне, что война неизбежна, – прошептала Вивенна, пробираясь с Вашером через трущобы. – Мой отец думает так же. Все говорят, что ее не миновать.
– Они ошибаются, – сказал Вашер. – Идрис и Халландрен близки к войне не первый десяток лет, но она никогда не была неизбежной. Чтобы склонить это королевство к нападению, нужно заручиться поддержкой возвращенных, а они слишком заняты собой и не желают военной разрухи. К успеху могут привести только длительные усилия: сперва придется убедить жрецов, а после – заставить их спорить, пока им не поверят боги.
Вивенна смотрела перед собой на грязные улицы, залитые цветастыми помоями.
– Значит, я действительно бесполезна? – прошептала она.
Вашер покосился на нее:
– Сначала отец отправил к Богу-королю не меня, а сестру. Я пошла следом, но даже не знала, что делала, – Дент взял меня в оборот в первый же день, как только я здесь очутилась. Когда я наконец от него сбежала, то не смогла и месяца прожить на улице без того, чтобы меня не ограбили, не избили и в итоге не схватили. А вы теперь заявляете, что я собственноручно поставила мой народ на грань войны.
– Не бери на себя слишком много, – фыркнул Вашер. – Дент долго работал на эту войну. Судя по тому, что я слышал, он подкупил самого идрийского посла. Плюс подрывные элементы в халландренском правительстве, которые хотят конфликта, – те, которые и наняли Дента.
Все это вызывало оторопь. Он говорил разумные вещи, но и Дент излагал толково. Вивенне требовалось выяснить больше.
– У вас есть подозрения, кто это может быть? Кто нанял Дента?
Вашер покачал головой:
– Я думаю, кто-нибудь из богов или целая клика. Может быть, свора жрецов, которые действуют на свой страх и риск.
Они снова умолкли.
– Но почему? – наконец спросила Вивенна.
– Откуда мне знать? Я не могу даже выяснить, кто именно за этим стоит.
– Нет, – сказала Вивенна. – Я не об этом. Почему вы в это ввязались? Какое вам дело?
– Потому, – ответил Вашер.
– Потому – что?
Вашер вздохнул:
– Послушай, принцесса. Я не Дент. Я не такой говорун и вообще не люблю людей. Не жди от меня болтовни. Уразумела?
Вивенна замолчала, удивляясь. «Если он мной манипулирует, то выбрал крайне необычный способ».
Пунктом их назначения оказалось заброшенное здание на таком же захолустном перекрестке. Когда они подошли, Вивенна остановилась, пораженная самим существованием подобной развалины. Может, его нарочно построили столь кособоким и вообще никудышным? И были ли когда-то эти улицы, как и другие, что она повидала, частью более благополучного, но ныне пришедшего в упадок района?
Вашер схватил ее за руку и рванул к двери, в которую затем постучал эфесом меча. Через секунду та со скрипом приоткрылась, и выглянула пара неспокойных глаз.
– С дороги, – бросил Вашер, толчком распахнул дверь настежь и втащил Вивенну внутрь.
Пропуская их, молодой человек попятился и прижался к стене. Затем запер за ними.
Вивенне было впору испугаться или хотя бы озлиться на такое обращение. Но после всего, что ей выпало испытать, грубость показалась пустяком. Вашер отпустил ее и, громко топоча, начал спускаться по лестнице. Вивенна последовала осторожнее, темный колодец напомнил ей о погребе в логове Дента. Она содрогнулась. К счастью, внизу сходство закончилось. В этом погребе были деревянные стены и пол. Посреди помещения расстелили ковер, на котором сидела мужская компания. Как только Вашер обогнул лестницу, двое встали.
– Вашер! – воскликнул один. – Добро пожаловать. Выпить хочешь?
– Нет.
Мужчины беспокойно переглянулись, когда Вашер отбросил в сторону меч. Тот звякнул и соскользнул с деревянной стены. Затем Вашер завел руку за спину и вытолкнул вперед Вивенну.
– Волосы, – приказал он.
Она заколебалась. Он использовал ее в точности как Дент. Но, не желая его гневить, Вивенна подчинилась и изменила окраску волос. На нее благоговейно уставились, затем несколько человек склонили головы.
– Принцесса, – прошептал один.
– Скажи, что не хочешь, чтобы они воевали, – потребовал Вашер.
– Не хочу, – честно ответила она. – Я никогда не хотела, чтобы мои соотечественники воевали с Халландреном. Они почти наверняка проиграют.
Мужчины повернулись к Вашеру:
– Но она действовала заодно с хозяевами. Почему передумала?
– Ну? – взглянул на нее тот.
А почему она передумала? И так ли это? События развивались слишком быстро.
– Я… – выдавила Вивенна. – Простите. Я… не понимала. Мне никогда не хотелось войны. Я думала, она неизбежна, и пыталась подготовиться. Но мною могли вертеть без моего ведома.
Вашер кивнул и оттолкнул ее в сторону. Он присоединился к мужчинам, устроившимся на ковре. Вивенна осталась, где была. Она обхватила себя руками, ощущая под ними непривычные жилет и тунику.
«Это идрийцы, – поняла она, прислушавшись к акценту. – И теперь они увидели меня, свою принцессу, в мужском одеянии. Вокруг творится неведомо что – почему же меня продолжают заботить такие вещи?»
– Ладно, – сказал Вашер, сидя на корточках. – Что вы сделаете, чтобы остановить войну?
– Погоди, – возразил один. – Ты решил, что мы передумаем? Пара слов от принцессы – и мы поверим всему, что ты наговорил?
– Вы покойники, если Халландрен объявит войну, – отрезал Вашер. – Неужто не понятно? Что, по-вашему, уготовано идрийцам из этих трущоб? Вы думаете, что сейчас дела плохи, – ну так дождитесь, когда вас заподозрят в симпатии к врагу.
– Мы это знаем, Вашер, – сказал другой. – Но чего ты от нас хочешь? Смириться с гнетом халландренцев? Прогнуться и почтить их ленивых богов?
– Мне все равно, что вы делаете, если это не угрожает халландренскому правительству.
– Быть может, мы обязаны признать, что грядет война, и сразиться, – подал голос третий. – Возможно, хозяева правы и лучше надеяться на победу Идриса.
– Они нас ненавидят, – заговорил еще один, мужчина двадцати с лишним лет со злыми глазами. – С нами обращаются хуже, чем с изваяниями на улицах! Для них мы ничтожнее безжизненных!
«Мне знаком этот гнев, – дошло до Вивенны. – Я уже чувствовала его. И чувствую сейчас. Гнев на халландренцев».
Слова мужчины показались ей теперь пустым звуком. Сказать по правде, нищенствуя, она не улавливала никакой ярости в халландренцах. Скорее – безразличие. Для них она была лишь очередным телом на улице.
Возможно, как раз за это она и ненавидела их. Она положила всю жизнь на то, чтобы иметь для них некую важность, и видела себя жертвой чудовища – Халландрена и его Бога-короля. А в итоге и людям, и городу попросту не было до нее дела. Она ничего не значила для них. И это приводило ее в бешенство.
Один идриец – постарше, в темно-бурой шапке – задумчиво произнес:
– Люди обеспокоены, Вашер. Половина мужчин распалилась и твердит о штурме Двора богов. Женщины запасают еду и ждут неизбежного. Наша молодежь тайно сбивается в отряды и прочесывает джунгли в поисках легендарного войска Калада.
– Они верят в старый миф? – спросил Вашер.
Тот пожал плечами:
– Он дарит надежду. Потаенная армия, которая настолько сильна, что чуть не завершила Панвойну самостоятельно.
– Меня пугает не вера в мифы, – вмешался другой. – А то, что молодежь способна помыслить об использовании безжизненных в качестве солдат. Призраки Калада. Тьфу! – Он сплюнул в сторону.
– Отсюда вытекает, что мы в отчаянии, – сказал один постарше. – Люди обозлены. Мы не можем остановить волнения, Вашер. Тем более после бойни неделю тому назад.
Вашер ударил кулаком по полу:
– Так вот чего им хочется! Болваны, да неужели вы не понимаете, что дарите врагу идеальных козлов отпущения? Те безжизненные, что атаковали трущобы, действовали не по приказу правительства. Кто-то внедрил в отряд нескольких взломанных безжизненных и велел убивать, чтобы дела пошли скверно!
«Что?» – промелькнуло в голове у Вивенны.
– Халландренская теократия – тяжеловесная структура, обремененная бюрократической глупостью и инертностью, – продолжил Вашер. – Она и шага не сделает, если ее не подтолкнуть!
«Я могла бы помочь ему», – подумала Вивенна, наблюдая за идрийцами. Она знала их изнутри, инстинктивно, что не было дано Вашеру. Он привел серьезные доводы, но держался неправильно и нуждался в доверии.
Она могла помочь – но должна ли?
Вивенна уже не знала, что и думать. Если Вашер прав, то Дент играл ею, как марионеткой. Она ему верила, но откуда ей знать, что Вашер не делает то же самое?
Хотелось ли ей войны? Конечно нет. Особенно той, в которой Идрису будет крайне трудно выжить, не говоря уже о победе. Сколько сил положила она, стремясь подорвать способность Халландрена воевать! Почему ей не приходило в голову предотвратить войну в принципе?
«Приходило, – осознала Вивенна. – Именно этого мне и хотелось изначально, в Идрисе. Я собиралась отговорить Бога-короля от войны, едва став его невестой».
Она отказалась от мирного плана. Нет – ее ловко заставили его отвергнуть. Сработало отцовское впечатление о неизбежности войны, либо коварство Дента, либо то и другое – какая разница? Ее первоначальным порывом было предотвратить конфликт. Вот наилучший способ защитить Идрис и, как теперь она поняла, Сири. Она, по сути, отказалась выручать сестру, поддавшись личной ненависти и гордыне.
Отказ от войны не спасет Сири от надругательств Бога-короля. Зато, наверно, не позволит превратить ее в пешку или заложницу. И может сохранить ей жизнь.
Вивенне этого хватало.
– Слишком поздно, – сказал один идриец.
– Нет, – возразила Вивенна. – Прошу вас.
Мужской круг умолк. К ней обратились взгляды. Вивенна подошла и опустилась перед собранием на колени:
– Прошу, не говорите так.
– Но что мы можем сделать, принцесса? – спросил один. – Хозяева разожгли в людях злобу. Мы против них бессильны.
– Вы должны иметь какое-то влияние, у вас есть разум.
– Мы люди семейные и работящие, – сказал другой. – Без капиталов.
– Но к вам прислушиваются?
– Некоторые – да.
– Вот и скажите им, что выбор есть, – настойчиво предложила Вивенна, опустив голову. – Убедите их быть крепче, чем оказалась я. Я насмотрелась на здешних идрийцев, у жителей трущоб есть сила. Если вы растолкуете, что их использовали, то они, возможно, больше не позволят себя обмануть.
Общество умолкло.
– Я не знаю, все ли правда в словах этого человека, – кивнула Вивенна на Вашера. – Но знаю, что Идрису не победить в этой войне. Мы должны сделать все, чтобы предотвратить конфликт, а не раздувать его. – По щеке покатилась слеза, а белые волосы приобрели мертвенный оттенок. – Вы и сами видите. У меня… больше нет власти, которую подобает выказывать принцессе, почитающей Остра. Я позорище в ваших глазах, но прошу, пусть моя неудача не станет для вас проклятием. Халландренцы не питают к нам ненависти. Они нас едва замечают. Я понимаю, это оскорбительно, но если вы привлечете их внимание погромами и бунтом, они лишь озлятся на нашу родину.
– Что же, нам покориться? – спросил идриец помладше. – Пусть и дальше на нас плюют? Какая разница, нарочно или нет? Мы все равно раздавлены.
– Нет, – не согласилась Вивенна. – Должен быть лучший выход. Их королевой стала идрийка. Возможно, они избавятся от предвзятости, если дать им время. Мы обязаны приложить все силы и удержать их от нападения!
– Принцесса, ваши слова разумны, – сказал старший, в шапке. – Но – и простите за откровенность – нам, в Халландрене, трудненько печься об Идрисе. Он изменил нам еще до нашего ухода, и мы теперь никак не можем вернуться.
– Да, мы идрийцы, – вторил ему еще один. – Но… здесь наши семьи, и они важнее.
Месяц назад Вивенна бы оскорбилась. Однако жизнь в трущобах показала ей, что делает с человеком отчаяние. Что им до Идриса, когда голодают близкие? Она не могла их винить за подобное отношение.
– По-вашему, будет лучше, если Идрис падет? – спросил Вашер. – Если начнется война, с вами обойдутся хуже, чем сейчас.
– Выход есть, – уперлась Вивенна. – Я знаю о вашей нелегкой доле. Если я возвращусь к отцу и все растолкую, мы найдем способ вернуть вас в Идрис.
– Вернуть нас в Идрис? – переспросил один. – Моя семья прожила в Халландрене пятьдесят лет!
– Да, но пока жив идрийский король, у вас есть союзник, – ответила Вивенна. – Мы можем улучшить ваше положение дипломатическим путем.
– Королю до нас дела нет, – уныло заметил другой.
– Зато есть мне, – возразила она.
И это была правда. Странно, но она ощущала большее родство с местными идрийцами, нежели с теми, которых она покинула. Вивенна поняла главное.
– Мы должны привлечь внимание к вашим горестям, не возбуждая ненависти, – сказала она. – Способ найдем. Говорю же, моя сестра отныне замужем за самим Богом-королем. Возможно, через нее мы убедим его заняться трущобами. Не из страха перед всплеском насилия с нашей стороны, а из сострадания.
Она продолжала стоять на коленях, позорясь перед мужчинами. Стыдясь своих слез, нескромной одежды и коротких волос, обрезанных кое-как. И того, что безнадежно подвела соотечественников.
«Как же меня угораздило так легко провалиться? После тщательной подготовки, при моей бдительности? Как я могла разозлиться настолько, что наплевала на людей лишь из желания увидеть павший Халландрен?»
– Она говорит искренне, – признал наконец один идриец. – Это я вижу.
– Не знаю, – сказал другой. – Мне все равно кажется, что поздно спохватываться.
– Если так, что вам терять? – спросила Вивенна, по-прежнему глядя в пол. – Подумайте, сколько жизней можно спасти. Я обещаю. Идрис вас больше не забудет. Если вы заключите мир с Халландреном, я сделаю все, чтобы на родине вас почитали как героев.
– Героев, значит? – хмыкнул идриец. – Приятно прослыть героем, а не отщепенцем, ушедшим с Высот в бесстыдный Халландрен.
– Пожалуйста, – прошептала Вивенна.
– Я посмотрю, что можно сделать, – заключил один, вставая.
С ним согласились еще несколько человек. Они тоже поднялись и обменялись рукопожатием с Вашером. Вивенна осталась на коленях.
Наконец в подвале не осталось никого, кроме нее и Вашера. Тот уселся напротив.
– Благодарю, – сказал он.
– Я сделала это не ради вас, – прошептала она.
– Вставай. Идем, мне нужно еще кое с кем повидаться.
– Я… – Она села на ковер, силясь разобраться в своих чувствах. – Почему я должна вас слушаться? Откуда мне знать, что вы меня не используете? Не лжете? Как Дент.
– Неоткуда, – ответил Вашер, подобрав в углу меч. – Тебе просто придется поступать по-моему.
– Значит, я пленница?
Он глянул на нее. Затем подошел и присел на корточки.
– Послушай, – сказал он. – Мы оба сходимся в том, что война – горе для Идриса. Я не собираюсь брать тебя на грабежи и водить к трущобным авторитетам. Все, что от тебя требуется, – говорить людям, что ты не хочешь войны.
– А если я и этого не хочу? Вы меня заставите?
Всмотревшись в нее, он глухо выругался и встал. Затем вынул что-то из сумы и швырнул ей. Предмет ударил ее в грудь и, упав на пол, звякнул.
– Ступай, – сказал Вашер. – Возвращайся в Идрис. Обойдусь без тебя.
Она продолжила сидеть и глядеть на него. Он пошел прочь.
Вивенна обнаружила, что шепчет:
– Дент использовал меня, и худшее в этом то, что мне продолжает мерещиться недоразумение. Мне кажется, он все-таки друг и я должна разыскать его и выяснить, почему он так поступил. Может, мы все запутались.
Закрыв глаза, она уткнулась лицом в колени.
– Но я тут же вспоминаю его дела, которые видела. Мертвого Парлина, моего друга. Отцовских солдат, засунутых в мешки. У меня голова идет кругом.
В подвале повисло молчание.
Наконец Вашер заговорил:
– Ты не первая, кого он обманул, принцесса. Дент… коварный тип. Такой человек бывает злом во плоти и до мозга костей, но если он харизматичный балагур, к нему прислушиваются. Его даже любят.
Вивенна подняла глаза, моргая сквозь слезы.
Вашер отвернулся.
– Я не такой, – сказал он. – Трепаться не умею. Раздражаюсь. Гавкаю на людей. Это не прибавляет мне популярности. Но я обещаю не лгать тебе. – Он встретился с ней взглядом. – Я хочу остановить войну. Сейчас для меня это главное. Даю слово.
Она сама не знала, поверила ли ему. Но поймала себя на том, что хочет верить. «Дура. Тебя опять обведут вокруг пальца, только и всего».
Она, как выяснилось, неважно разбиралась в людях. Но мешочка с монетами не взяла.
– Я готова помочь. Если не придется делать ничего, кроме как внушать людям, что я хочу уберечь Идрис от беды.
– И на том спасибо.
Вивенна помедлила.
– А вы правда думаете, что нам по силам остановить войну?
Вашер пожал плечами:
– Возможно. Если я сдержусь и не выколочу цвета из этих идрийцев за идиотское поведение.
«Миротворец, страдающий припадками ярости, – подумала она горестно. – Славный набор. Немного напоминает благочестивую идрийскую принцессу, у которой столько биохроматических дохов, что можно заселить деревеньку».
– Это место не последнее, – сказал Вашер. – Я представлю тебя и в других.
– Хорошо, – согласилась Вивенна и встала, стараясь не смотреть на клинок.
Тот сохранял странную способность вызывать тошноту.
Вашер кивнул:
– Людей будет приходить немного. У меня нет таких связей, как у Дента, и я не вожусь с важными шишками. Я знаком с работягами. Нам придется посетить красильни – возможно, даже некоторые поля.
– Понимаю, – сказала она.
Не говоря больше ни слова, Вашер подобрал деньги и вывел Вивенну на улицу.
«Итак, все заново, – подумала принцесса. – Остается надеяться, что теперь я сделала правильный выбор».

44

Сири с любовью наблюдала, как Сьюзброн уписывает третий десерт. Их ночные яства заняли стол и пол; одни блюда были опустошены полностью, другие – чуть тронуты. Первая ночь, когда Сьюзброн велел подать кушанья, положила начало традиции. Теперь они заказывали еду регулярно, но только после того, как Сири разыгрывала представление для соглядатаев-жрецов. Сьюзброн заявил, что находит это очень забавным, хотя по ходу действа она замечала в его глазах недоумение и любопытство.
Без жреческого надзора за соблюдением этикета Сьюзброн оказался изрядным сластеной.
– Ты бы поосторожнее, – сказала ему Сири, когда он прикончил очередное пирожное. – Растолстеешь от такого количества.
Он потянулся за доской для письма.
«Не растолстею».
– Нет, растолстеешь, – улыбнулась она. – От пирожных так и случается.
«Не с богами. Мне объяснила мать. Люди наращивают мышцы, если много упражняются, и жиреют, если много едят. С возращенными этого не происходит. Мы всегда выглядим одинаково».
Сири было трудно возразить. Что она знала о возвращенных?
«А в Идрисе кормят так же?» – написал Сьюзброн.
Сири снова улыбнулась. Он постоянно проявлял недюжинный интерес к ее отчизне. Она угадывала в нем томление, желание вырваться из дворца и повидать белый свет. И все же, несмотря на суровые правила, он не хотел бунтовать.
– Придется мне растлить тебя основательнее, – заметила Сири.
Он помедлил.
«А при чем тут еда?»
– Ни при чем. И тем не менее это правда. Ты чересчур хороший человек, Сьюзброн.
«Сарказм? – написал он. – Искренне надеюсь, что да».
– Только наполовину. – Сири легла на живот, при этом одновременно улеглась на Сьюзброна и на эту их «поляну» для пикника.
«Полусарказм? Что-то новенькое?»
– Нет, – вздохнула она. – Даже в сарказме бывает правда. Я не хочу растлить тебя по-настоящему, но ты, по-моему, слишком покорен. Тебе надо стать немного беспечнее. Порывистым и независимым.
«Трудно быть порывистым, когда ты заперт во дворце и окружен сотнями слуг».
– С этим не поспоришь.
«Но я поразмыслил над твоими словами. Пожалуйста, не сердись на меня».
Сири насторожилась, уловив его смущение.
– Хорошо. Что же ты сделал?
«Пообщался с моими жрецами. Ремесленным шрифтом».
Сири запаниковала.
– Ты рассказал им о нас?
«Нет-нет, – написал он быстро. – Я сказал, что тревожусь из-за ребенка. И спросил, почему отец умер сразу после моего рождения».
Сири нахмурилась. Лучше бы он предоставил ей вести подобные разговоры. Впрочем, она ничего не сказала. Ей не хотелось уподобляться жрецам и держать его под каблуком. Опасность грозила ему, и он имел право участвовать в разрешении проблемы.
– Хорошо, – сказала она.
«Ты не сердишься?»
Сири повела плечами:
– Я же только что призывала тебя быть порывистым! Теперь грех жаловаться. И что же они ответили?
Он стер написанное и продолжил:
«Сказали, что волноваться незачем и все будет в порядке. Тогда я спросил еще раз, и они снова выразились туманно».
Сири медленно кивнула.
«Мне больно это писать, но я начинаю думать, что ты права. Я заметил, что в последнее время охрана и пробуждающие необычно ко мне приблизились. Вчера мы даже не пошли на ассамблею».
– Дурной знак, – согласилась она. – Я тщетно пыталась выяснить, что будет дальше. Призвала еще троих сказителей, но все они выложили не больше, чем Хойд.
«Ты по-прежнему думаешь, что дело в моем дохе?»
Сири снова кивнула:
– Помнишь, что я рассказала о разговоре с Треледизом? Твой дох он поминал с благоговением. Для него это нечто вроде семейного гобелена, который передают по наследству.
«В детской сказке из моей книги есть волшебный меч. Дед отдает его маленькому внуку, а потом оказывается, что это реликвия – символ королевской власти».
– К чему ты клонишь? – спросила она.
«Возможно, вся халландренская монархия – лишь орудие для охраны доха. Единственный способ передавать его из поколения в поколение – использовать людей в качестве носителей. И потому создали династию Богов-королей, которые хранят это сокровище и передают его от отца к сыну».
– Тогда получается, что Сосуд, скорее, не я, а Бог-король. Ножны для волшебного оружия.
«Именно так, – ответил Сьюзброн, быстро водя рукой. – В сокровищнице было столько дохов, что мой клан пришлось превратить в королевский. И отдать сокровище возвращенным, иначе их король и боги вступили бы в борьбу за власть».
– Возможно. Ведь очень удобно, когда у Бога-короля всегда рождается мертвый сын, который становится возвращенным…
Она осеклась. До Сьюзброна тоже дошло.
«Только при условии, что очередной Бог-король на самом деле не сын действующего», – вывел он дрожащей рукой.
– Остр! – ужаснулась Сири. – Повелитель цветов! Вот оно что! Где-то в королевстве умер младенец. Затем он стал возвращенным. Вот почему им так важно, чтобы я срочно забеременела! У них уже есть следующий Бог-король, и сейчас остается только продолжать фарс. Они выдают меня за тебя и надеются на скорейшее рождение ребенка, чтобы потом заменить его возвращенным.
«Тогда меня убьют и каким-то образом заберут мои дохи, – написал Сьюзброн. – И отдадут их этому ребенку, который станет новым Богом-королем».
– Постой. А разве младенцы вообще возвращаются?
«Да».
– Но как может младенец вернуться героически, или добродетельно, или как-то еще в том же духе?
Сьюзброн замялся, и она поняла, что у него нет готового ответа. Возвращенный-младенец. На родине Сири никто не верил, что человека избирают для возвращения за ту или иную добродетель, которую он воплощает. Это халландренское верование. Сири оно казалось просчетом местной теологии, но она не хотела еще сильнее озадачить Сьюзброна. Он и без того переживал из-за ее неверия в его божественность.
Сири села на место.
– Важно не это, главный вопрос в другом. Если Боги-короли всего лишь Сосуды для хранения дохов, зачем их менять? Почему не оставить одного – пусть хранит вечно?
«Не знаю, – написал Сьюзброн. – Бессмысленно, да? Возможно, они не решаются так долго держать в неволе одного-единственного Бога-короля. Не легче ли управлять детьми?»
– Тогда их сменяли бы чаще, – заметила Сири. – Некоторые Боги-короли прожили не один век. Конечно, все может зависеть от их строптивости.
«Я делаю все, что мне положено! Ты только что сетовала на мою чрезмерную покорность».
– По сравнению со мной, – уточнила она. – А с точки зрения жрецов, ты, возможно, дикарь. В конце концов, ты же спрятал книгу, которую дала тебе мать, а потом научился писать. Вдруг они знают тебя достаточно хорошо и понимают, что ты не смиришься? И вот теперь, когда появилась возможность тебя заменить, они хотят ею воспользоваться.
«Не исключено», – написал он.
Сири переосмыслила их выводы. При критическом рассмотрении становилось ясно, что это лишь домыслы. Но все говорили, что у других возвращенных детей быть не может, – так чем же отличается Бог-король? Возможно, таким образом скрывался тот факт, что очередным Богом-королем объявляли новое лицо, когда его находили.
Однако это по-прежнему не давало ответа на самый важный вопрос. Что сделают со Сьюзброном в стремлении заполучить его дохи?
Откинувшись в кресле, Сьюзброн уставился в темный потолок. Сири заметила печаль в его глазах.
– Что с тобой? – спросила она.
Он покачал головой.
– Пожалуйста, скажи! Что случилось?
Немного посидев в такой позе, он снова начал писать:
«Если ты говоришь правду, то женщина, которая меня вырастила, мне не мать. Должно быть, я родился неведомо у кого в провинции. Жрецы забрали меня, как только я стал возвращенным, и вырастили во дворце как „сына“ Бога-короля, которого убили».
В ней все перевернулось при виде его страданий. Она обошла одеяло, села рядом, обняла Сьюзброна и положила голову ему на плечо.
«Она единственная, кто был ко мне по-настоящему добр, – написал он. – Жрецы почитают меня, заботятся обо мне, – по крайней мере, я так считал. Но они никогда меня не любили. Любила только мать. А теперь я даже не знаю, кто она такая».
– Если вырастила, значит она и есть мать, – сказала Сири. – А кто родил – не имеет значения.
Он не ответил.
– Может быть, она и была настоящей матерью. Если жрецы доставили тебя во дворец тайно, так же могли поступить и с ней. Кому, как не ей, о тебе заботиться?
Кивнув, он нацарапал одной рукой, другой обнимал Сири за талию:
«Наверное, ты права. Хотя ее смерть теперь кажется мне подозрительной. Она была одной из немногих, кто мог сказать правду».
Похоже, это расстроило его еще больше, и Сири, притянув его ближе, положила голову ему на грудь.
«Расскажи, пожалуйста, о своей семье», – написал он.
– Отец был мной часто недоволен, – ответила Сири. – Но он любил меня. И любит. Он лишь хотел, чтобы я поступала правильно в их понимании. И… чем дольше я нахожусь в Халландрене, тем сильнее жалею, что не слушала его. А Риджер – следующий по старшинству. Я постоянно впутывала его в неприятности. Он был наследником, а я совершенно его испортила – по крайней мере, до той поры, когда он достаточно повзрослел, чтобы воспринять свой долг. Он немного похож на тебя. Очень добрый, всегда старался поступить правильно. Впрочем, сладкого он ел меньше.
Сьюзброн со слабой улыбкой сжал ей плечо.
– Следующая – Фафен. Ее я знала хуже. Она ушла в монастырь, когда я была совсем маленькой, – и я этому радовалась. В Идрисе почитают за долг отдать в монастырь хотя бы одного ребенка. Именно монахи кормят нуждающихся и выполняют разную работу в городе. Подстригают деревья, моют, красят. Занимаются любым полезным трудом.
Он потянулся к доске.
«Немного похоже на короля. Жить ради служения другим».
– Да, – кивнула Сири. – Только их не запирают, и они вольны все бросить, если захотят. Так или иначе, я рада, что отдали Фафен, а не меня. Я бы рехнулась среди монашек. Они постоянно молятся и самые незаметные в городе.
«Это плохо сочетается с твоими волосами», – написал Сьюзброн.
– Точно, – ответила она.
Он чуть наморщил лоб:
«Хотя в последнее время они не так часто меняют цвет».
Сири отозвалась гримасой.
– Мне пришлось научиться построже за ними следить. По ним слишком легко прочесть, что у меня на уме. Здесь.
Она превратила волосы из черных в желтые, и он улыбнулся, запустив пальцы в длинные локоны.
– А старше Фафен – последняя, Вивенна. Это ее тебе прочили в жены. Она всю жизнь готовилась к отправке в Халландрен.
«Должно быть, она меня ненавидит, – написал Сьюзброн. – Расти и знать, что придется покинуть близких и жить с человеком, которого в глаза не видела».
– Ерунда, – возразила Сири. – Вивенна ждала этого. Сомневаюсь, что она вообще способна ненавидеть. Она всегда была совершенством – спокойная и осмотрительная.
Сьюзброн нахмурился.
– Что, язвительно выражаюсь? – вздохнула Сири. – На самом деле – нет. Я искренне люблю Вивенну. Она всегда была рядом и страховала. Но мне казалось, что она слишком усердно меня выгораживает. Вся из себя такая старшая, вызволяет сестренку из бед, тихо журит и заботится, чтобы не наказали по заслугам. – Она помолчала. – Сейчас они все, наверное, дома и сходят из-за меня с ума.
«Похоже, ты за них переживаешь», – написал он.
– Да, это так. Я слышала споры жрецов. Это не к добру, Себ. В городе много идрийцев, и они устроили серьезную смуту. Несколько недель назад городской страже пришлось направить в трущобы войска. Это не разрядит напряженность между нашими странами.
Сьюзброн не ответил. Он снова обнял ее и привлек к себе. Стало приятно. Очень приятно.
Через несколько минут он убрал руку и, неуклюже стерев написанное, признался:
«Знаешь, я ошибся».
– Насчет чего?
«Я сказал, что меня любила только мать. Это не так. Есть еще человек».
Он перестал писать и посмотрел на нее. Затем снова взглянул на доску.
«Тебя никто не обязывал быть со мной доброй. Ты могла возненавидеть меня за то, что разлучена с близкими и родиной. Но вместо этого научила меня читать, подружилась со мной. Полюбила».
Он уставился на нее. Она – на него. Затем он нерешительно пригнулся и поцеловал ее.
«Вот те на…» – подумала Сири. В голове промелькнула тысяча возражений, но она не сумела пошевелиться, воспротивиться и вообще что-либо сделать.
Кроме ответного поцелуя.
Ее бросило в жар. Она знала, что надо остановиться, иначе жрецы получат именно то, чего ждут. Это было предельно ясно. Но любые возражения представали все менее разумными, пока она его целовала и дышала все чаще.
Сьюзброн взял паузу, не зная, что делать дальше. Дыша тяжело и чувствуя, как волосы окрашиваются в кровавый цвет страсти, Сири взглянула на него, притянула для нового поцелуя.
И все постороннее перестало ее заботить. Сьюзброн не знал, что делать, но она-то соображала.
«Я и впрямь опрометчива, – подумала она, срывая с себя рубашку. – Придется научиться получше сдерживать свои порывы. Когда-нибудь потом».

45

Той ночью Жаворонку приснился горящий Т’Телир. Мертвый Бог-король и солдаты на улицах. Безжизненные, убивающие людей в цветастых нарядах.
И черный меч.

46

Вивенна подавилась куском. Сушеное мясо сильно отдавало рыбой, но она усвоила, что если дышать ртом, то запах и вкус сглаживаются. Каждый кусок она запивала большими глотками теплой кипяченой воды.
Она сидела в комнате одна – в небольшой пристройке к зданию невдалеке от трущоб. Вашер платил за нее несколько монет в день, хотя сейчас его не было. Он умчался по какому-то делу.
Покончив с едой, Вивенна откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Она достигла той степени изнеможения, когда и заснуть нелегко. То, что каморка была очень мала, тем паче не помогало. В ней даже не удавалось вытянуться в полный рост.
Вашер не преувеличил, когда сказал, что работа предстоит напряженная. Остановка за остановкой, встреча за встречей. Вивенна выступала перед идрийцами, урезонивала их, заклинала не подстрекать к войне Халландрен. Никаких ресторанов, как с Дентом. Никаких обедов с разодетыми людьми под охраной. Только усталые работяги, мужчины и женщины, группа за группой. Многие из них не роптали, а то и вовсе не проживали в трущобах. Но они были частью идрийской диаспоры в Т’Телире и могли повлиять на друзей и близких.
Вивенне они нравились. Она им сочувствовала. Такая деятельность пришлась ей куда больше по душе, чем прежняя, с Дентом, а Вашер, насколько она могла судить, вел себя честно. Она решила довериться чутью. Решение было ее личным и означало, что до поры она будет помогать Вашеру.
Он не спрашивал, охота ли ей продолжать, – просто водил ее с места на место, рассчитывая на поддержку. И Вивенна не подводила, встречаясь с народом и вымаливая прощение, как бы тяжело это ни давалось. Она не знала, сумеет ли исправить уже содеянное, но была готова попытаться. Такой решимостью она добилась некоторого уважения со стороны Вашера. Тот выказывал его куда неохотнее, чем Дент.
«Дент постоянно морочил мне голову». Вспоминать о нем было по-прежнему нелегко. Разум отказывался признать очевидное. Вивенна подалась вперед, уставившись на голую стену в своей клетушке. Ее затрясло. Хорошо, что она так напряженно трудилась. Это позволяло не думать о неприятных вещах.
Кто она? Кем себя считать, когда пошли прахом все ее прежние старания с ипостасями? Ее уже не назовешь самоуверенной принцессой Вивенной. Тот человек умер, остался в погребе при окровавленном трупе Парлина. Ее уверенность проистекала из наивности.
Теперь она понимала, как легко ее провели. Знала цену забвения и успела вкусить мрачных истин подлинной нищеты.
Да, но той, другой, она тоже не могла себя считать – бродягой, воровкой, забитой тварью. То была не она. Те недели казались сном, навеянным одиночеством и предательством, подпитанным превращением в бесцвет и удушающей болезнью. Притворяться, что это стало ее подлинным «я», – значит пародировать истинных обитателей улиц. Людей, среди которых она пряталась и кому старалась подражать.
Что же оставалось? Была ли она кающейся, кроткой принцессой, которая склоняла голову перед простонародьем и обращалась к нему с мольбой? Отчасти это тоже игра. Она искренне сожалела, но превратила сломленную гордыню в орудие. Снова не то.
Кто же она такая?
Ей стало тесно в крохотной комнатушке. Вивенна встала и распахнула дверь. Район был не захолустным, но и не процветал. Обычное место, где жили люди. Улица расцвечена достаточно, чтобы выглядеть гостеприимной, но здания маленькие, и в каждом – по нескольку семей.
Она пошла по улице, стараясь не слишком удаляться от снятой Вашером каморки. Миновала деревья, восхищаясь их цветением.
Что она за фигура? Что осталось, когда сорвали маску принцессы и отняли ненависть к Халландрену? Решимость. Она была неподдельна, и это Вивенне нравилось. Она заставила себя стать той, кем пришлось, чтобы выйти за Бога-короля. Стремясь к этой цели, она упорно трудилась и жертвовала собой.
Ханжой она тоже была. Теперь она познала подлинное смирение. По сравнению с ним ее прошлая жизнь казалась наглее и возмутительнее, чем любая цветастая юбка.
Она верила в Остра. Любила учение пяти видений. Смирение. Жертвенность. Чужое горе – превыше собственного. Но она начинала думать, что вместе со многими другими зашла в этой вере чересчур далеко и сама ее кротость стала формой гордыни. Теперь она поняла, что избрала ложный путь, сосредоточив веру на одежде, а не на людях.
Ей захотелось научиться пробуждать. Зачем? Что это вскрыло в ее личности? Ее религия отвергала подобное орудие. И только ли ради могущества она за него взялась?
Нет. По крайней мере, она так надеялась.
Оглядываясь на недавние события, Вивенна досадовала из-за постоянной беспомощности. И да, это казалось частью ее настоящего «я». Она была женщиной, которая готова на все, лишь бы увериться в своих силах. Вот почему она так усердно училась в Идрисе. Именно поэтому ей захотелось освоить пробуждение. Она стремилась познать как можно больше и подготовиться к возможным невзгодам.
Ей хотелось научиться всему. Пусть это дерзко, но правду не утаить. Она желала впитать все, что требовалось для выживания. Невежество оказалось самым унизительным изъяном за время ее пребывания в Т’Телире. Такой ошибки она больше не повторит.
Вивенна кивнула себе.
«Значит, пора упражняться», – подумала она, вернувшись в каморку. Достала веревку, которой связывал ее Вашер, – первую свою пробужденную вещь. Дох она уже вернула себе.
Вивенна вышла наружу, поигрывая зажатой меж пальцев веревкой. «Команды, которым меня научил Дент, – простые фразы. „Держи вещи“. „Защищай меня“». Он говорил о важности намерения. Пробудив свои путы, она заставила их двигаться, как часть собственного тела. Это было нечто большее, чем команда. Та оживляла, но намерение – сознательная инструкция – указывало цель и образ действий.
Вивенна остановилась у большого дерева с тонкими ветвями, которые под бременем цветов склонились до земли. Встав подле ветки, она дотронулась до ствола, чтобы воспользоваться цветом коры. Простерла руку с веревкой.
– Держи вещи, – скомандовала она, испустив дох. И ощутила укол паники, когда мир потускнел.
Веревка дрогнула, но пробуждение обесцветило не дерево, а тунику. Та посерела, а веревка змеей обвилась вокруг ветки. Дерево чуть хрустнуло, когда она затянулась туже. Однако свободный конец начал причудливо изгибаться.
Вивенна хмуро наблюдала, пока не сообразила, в чем дело. Веревка обмоталась вокруг руки, пытаясь удержать и ее.
– Остановись, – приказала Вивенна.
Ничего не произошло. Та продолжала затягиваться.
– Твой дох – ко мне.
Веревка замерла, и дох вернулся. Вивенна размотала ее. «Все в порядке, – подумала она. – Команда „держи вещи“ работает, но она довольно расплывчата. Веревка опутает не только то, что я хочу связать, но и пальцы. Что, если попробовать иначе?»
– Держи эту ветку, – скомандовала она.
Дох снова покинул ее. На сей раз в большем объеме. Брюки обесцветились, а веревка обвилась вокруг ветки. Свободный конец остался неподвижным.
Вивенна забрала дох обратно. Это, как объяснил Вашер, не вызывало потрясения, попросту возвращая к нормальному состоянию. Если провести без доха несколько дней, то восстановление сил окажется непомерной нагрузкой и захлестнет. Немного похоже на чрезмерно пахучий плод, от которого откусывают понемногу.
Она осмотрела одежду, совершенно серую. Из любопытства попробовала еще раз пробудить веревку. Ничего не вышло. Она подобрала палку и повторила. Теперь сработало, и палка лишилась цвета, хотя потребовалось намного больше дохов. Наверное, потому, что та была не особенно яркой. Древесный же ствол вообще не годился для извлечения красок. Очевидно, что нельзя обесцветить живой объект.
Вивенна оставила ветку в покое и вернулась в каморку за цветными носовыми платками Вашера. Затем опять пошла к дереву. Можно ли наполнить веревку дохом, а потом дать команду что-то держать? Как это вообще сформулировать?
– Держи вещи, которые я велела держать, – скомандовала она.
Без толку.
– Держи ветку, когда я велю.
Снова ничего.
– Держи все, что я скажу.
Тщетно.
Сзади раздался голос:
– «Держи, когда бросят».
Вивенна подскочила и крутанулась на месте. Позади стоял Вашер, державший Ночного Хищника острием вниз. На плече висела котомка.
Вивенна вспыхнула и оглянулась на веревку.
– Держи, когда бросят, – произнесла она, воспользовавшись для цвета платком.
Дох излетел, но веревка осталась вялой. Тогда Вивенна отшвырнула ее в сторону и попала в свисавшие ветви. Веревка мгновенно связала их и туго затянулась.
– Полезные слова, – оценила Вивенна.
Вашер вскинул бровь:
– Пожалуй. Хотя и опасные.
– Почему?
– Верни веревку.
Вивенна замешкалась, сообразив, что ветви слишком высоко и ей их не достать. Она подпрыгнула, но так и не дотянулась.
– Я предпочитаю веревки подлиннее, – сказал Вашер. Он перехватил Ночного Хищника за клинок и пригнул ветви изогнутой крестовиной. – Если всегда удерживать свободный конец, то волноваться не придется, она никуда не денется. Вдобавок ее можно пробуждать, когда нужно, а не запирать уйму дохов в веревке, которая еще неизвестно, понадобится ли.
Вивенна кивнула, извлекая из веревки дохи.
– Идем, – позвал Вашер, направившись к дому. – Ты достаточно постаралась, на сегодня зрелищ хватит.
Вивенна последовала за ним, увидев, что несколько прохожих стоят и глазеют на нее.
– Как они заметили? – спросила она. – Уж не настолько открыто я действовала!
Вашер фыркнул:
– А много ли народа в Т’Телире разгуливает в серой одежде?
Сгорая от стыда, Вивенна вошла за Вашером в каморку. Тот поставил на пол котомку и прислонил к стене Ночного Хищника. Вивенна посмотрела на меч. Ее слегка тошнило при каждом взгляде на него, и память о том, как сильно замутило от прикосновения, была по-прежнему свежа.
Да еще голос у нее в голове. Может, почудилось? Когда она спрашивала, Вашер привычно замыкался и категорически отказывался ответить.
– Разве ты не идрийка? – отвлек он ее, усевшись.
– Она самая, насколько я знаю.
– Для почитательницы Остра ты необычно увлечена пробуждением. – Он говорил с закрытыми глазами, головой прислонившись к двери.
– Я не очень хорошая идрийка, – ответила Вивенна, садясь. – Теперь. Я могу с равным успехом учиться пользоваться тем, что имею.
– Недурно, – кивнул Вашер. – Я никогда толком не понимал, почему остризм вдруг отвернулся от пробуждения.
– Вдруг?
Он снова кивнул, не размыкая век:
– До Панвойны было иначе.
– Серьезно?
– Конечно.
Он часто так изъяснялся – упоминая факты, которые казались ей надуманными, но тоном обыденным, словно доподлинно ведал, о чем говорит. Не предполагая и не колеблясь, как будто знал все на свете. Она понимала, почему ему порой бывало трудно поладить с людьми.
– Не важно, – сказал Вашер и открыл глаза. – Кальмаров всех уплела?
Она кивнула:
– Это были они?
– Да, – отозвался он, вынимая из котомки очередной оковалок сушеного мяса. – Еще хочешь?
Ее затошнило.
– Нет, благодарю.
Он помедлил, оценивая ее взгляд.
– А что? Я дал тебе плохой кусок?
Она мотнула головой.
– Тогда в чем дело?
– Ни в чем.
Он сдвинул брови.
– Ни в чем, я сказала. – Она отвернулась. – Просто я не очень люблю рыбу.
– Не очень любишь? Я кормлю тебя уже пять дней.
Она молча кивнула.
– И всякий раз ты ешь.
– Я завишу от вашей пищи. И не собираюсь жаловаться.
Нахмурившись, он откусил немного и начал жевать. Вашер был по-прежнему одет в рванье, почти в лохмотья, но Вивенна пробыла с ним достаточно долго и знала, что он держал одежду в чистоте. У него несомненно имелись средства на покупку новой, но он предпочитал вещи старые и ветхие. Неизменной оставалась и растительность на лице – не то щетина, не то бороденка. Она не отрастала больше, хотя Вивенна ни разу не видела, чтобы Вашер ее подравнивал. Как ему удавалось поддерживать нужную длину? Делал ли он это намеренно, или она присочиняла лишнее?
– Ты не такая, как я ожидал, – заметил Вашер.
– Была бы такой. Несколько недель назад.
– Сомневаюсь, – ответил он, вгрызаясь в мясной оковалок. – Такая сила духа не развивается за несколько недель на улице. На мученичество тоже не похоже.
Она посмотрела ему в глаза:
– Я хочу, чтобы вы рассказали мне больше о пробуждении.
Он пожал плечами:
– Что ты желаешь услышать?
– Даже не знаю, как на это ответить, – сказала Вивенна. – Дент научил меня нескольким командам, но в тот же день вы меня похитили.
Вашер кивнул. Он некоторое время сидел молча.
– Итак? – спросила она наконец. – Может быть, что-нибудь скажете?
– Я думаю.
Она состроила удивленную мину.
Он нахмурился:
– Я занимаюсь пробуждением очень и очень давно. Мне всегда бывает трудно объяснить. Не подгоняй меня.
– Ничего страшного, – сказала Вивенна. – Не спешите.
Глаза Вашера метнули в нее молнию.
– Одолжений мне тоже не нужно.
– Я не делаю одолжений, всего лишь вежливо говорю.
– Ну так в следующий раз будь вежлива и воздержись от снисходительного тона, – огрызнулся он.
«Снисходительность? – опешила Вивенна. – Не было ее!» Она уставилась на Вашера, а он все жевал сушеного кальмара. Чем дольше она находилась в его обществе, тем меньше боялась, зато раздражалась сильнее. «Он опасный человек, – напомнила себе принцесса. – Он усеял город трупами, применив свой проклятый меч, чтобы заставить людей резать друг дружку».
Несколько раз она подумывала о бегстве, но в итоге решила, что это глупо. Она не видела ничего дурного в его старании остановить войну, а мрачное обещание, которое он дал в подвале, прочно засело в памяти. Она поверила ему. Не без колебаний.
И с настоящей минуты намеревалась быть чуточку бдительнее.
– Ладно, – произнес он. – Пожалуй, так будет лучше. Мне надоело, что ты расхаживаешь со своей яркой аурой, которой даже не можешь воспользоваться.
– И?..
– И думаю, что нужно начать с теории. Существуют четыре разновидности биохроматических сущностей. Первая и самая выдающаяся – возвращенные. В Халландрене их называют богами, но я предпочитаю звать их «стихийными сознательными проявлениями биохромы в умерших носителях». Странно в них то, что они единственные биохроматические создания, которые возникают естественным путем, и это теоретически объясняет их неспособность использовать или жаловать свое достояние. Конечно, все живое обладает определенным количеством биохромы. Этим же может объясняться и то, что существа первого типа сохраняют сознание.
Вивенна моргнула. Она ожидала другого.
– Тебе интереснее существа второго и третьего типа, – продолжил Вашер. – Тип второй – это бессознательные проявления в умерших носителях. Их сотворение обходится дешево даже неумелыми командами. Таков закон биохроматического параллелизма: чем ближе носитель к живому существу, тем легче его пробудить. Биохрома есть жизненная сила, а потому тяготеет к образчикам жизни. Но это приводит нас к другому правилу – закону соизмеримости. Он гласит, что количество дохов, необходимое для пробуждения чего-либо, не обязательно соответствует силам пробужденного. Квадратик ткани и ее кусок, вырезанный в форме человека, потребуют совершенно разного объема дохов, но, когда их зарядят, будут, по сути, одинаковыми. Объяснение тут простое. Некоторые люди представляют себе, что пробуждать – это как налить воды в чашку. Ты льешь, пока чашка не наполнится, после чего объект оживает. Аналогия ошибочная. Вместо этого представь, что пробуждение – это как стук в дверь. Ты стучишь и стучишь, и одни двери отворить легче, чем другие, но если уж они открываются, то одинаково.
Он посмотрел на нее.
– Понятно?
– Ну… – Вивенна провела с наставниками все юные годы, но объяснения Вашера выходили за рамки даже их методов преподавания. – Немного мудрено.
– Так хочешь ты учиться или нет?
«Ты спросил, понятно ли мне, – подумала она. – И я ответила». Но вслух возражать не стала. Пусть лучше он говорит.
– Биохроматических существ второго типа в Халландрене называют безжизненными, – сказал Вашер. – От первого типа они отличаются в нескольких отношениях. Безжизненного можно создать по собственной воле, а для пробуждения нужно всего несколько дохов – примерно от одного до ста, в зависимости от команд. Заряжаясь, они питаются собственным цветом. После пробуждения у них не бывает ауры, но дох поддерживает их и устраняет потребность в еде. Они могут умереть и нуждаются в особом спиртовом растворе, чтобы сохранить дееспособность через несколько лет после пробуждения. Поскольку носитель органический, дох пристает к телу и не может быть изъят.
– О них мне немного известно, – сообщила Вивенна. – У Дента и его бригады есть безжизненный.
Вашер умолк.
– Да, – наконец сказал он. – Я знаю.
Вивенна наморщила лоб, заметив странное выражение на его лице. Несколько минут они посидели молча.
– Вы говорили о безжизненных и командах, – подтолкнула Вивенна.
Вашер кивнул:
– Команда нужна, чтобы пробудить их, как и все остальное. Командам учит даже ваша религия – она гласит, что именно Остр командует возвращенным вернуться.
Она тоже кивнула в ответ.
– Теорию команд понять нелегко. Возьмем, например, безжизненных. Нам понадобились столетия, чтобы открыть самые действенные способы перевести труп в состояние безжизненного. Даже сейчас мы не вполне понимаем процесс. Пожалуй, именно это – главное, что я хочу до тебя донести: биохрома сложна и большей частью нам непонятна.
– Что вы имеете в виду? – спросила Вивенна.
– Только то, что сказал, – пожал плечами Вашер. – Мы толком не знаем, что делаем.
– Но вы так искусны и точны в описаниях…
– Кое-что мы выяснили. Но пробуждающие существуют не так уж давно. Чем больше узнаешь о биохроме, тем лучше понимаешь, что куда большего мы не знаем. Почему так важны специальные команды и почему их надо произносить на своем родном языке? Что изначально оживляет сущности первого типа – возвращенных? Почему безжизненные так тупы, а возвращенные совершенно разумны?
Вивенна кивнула.
– Создание биохроматических существ третьего типа есть то, что мы традиционно и называем пробуждением, – продолжил Вашер. – Речь идет о проявлении биохромы в органическом носителе, который весьма далек от жизни. Лучше всего получается с тканью, хотя можно использовать и палки, соломинки и другие растительные материалы.
– А кости?
– Они ведут себя странно. Чтобы их пробудить, нужно намного больше дохов, чем для цельного тела, и они не так податливы, как материя. И все же дох пристает к ним довольно легко, поскольку они когда-то жили и сохранили память о жизни.
– Значит, идрийские истории об армиях скелетов не вымысел?
Он усмехнулся:
– О, от начала и до конца. Если хочешь пробудить скелет, надо правильно разложить все кости. Это немалый труд для объекта, на который уйдет от пятидесяти до сотни дохов. Цельные трупы куда предпочтительнее экономически, даже если дох пристает к ним так прочно, что уже не вернуть. Но я все же видел очень занятные штуки, которые проделывали с пробужденными скелетами. Так или иначе, сущности третьего типа отличаются от других. Это те самые предметы, которые обычно и пробуждают. Биохрома пристает к ним крайне слабо. В итоге приходится тратить уйму дохов – зачастую намного больше сотни. Преимущество, разумеется, в том, что дохи можно вернуть. Это позволило поставить массу опытов, которые пополнили представления о методах пробуждения.
– Вы говорите о командах? – уточнила Вивенна.
– Именно, – ответил Вашер. – Как ты убедилась, большинство примитивных команд срабатывает легко. Если приказать сделать то, что объекту по силам, и выразиться попроще, команда сработает.
– Я испытала несколько простых команд. На веревке. Ничего не вышло.
– Они могли казаться простыми, но были сложными. Простые команды укладываются всего в два слова. «Схвати что-нибудь». «Держи что-нибудь». «Иди вверх». «Иди вниз». «Обвейся вокруг». Но даже команды из двух слов бывают сложнее, и нужно поупражняться в умозрении, то есть в воображении. Ну, воспользоваться своим сознанием, чтобы…
– Это я понимаю, – сказала Вивенна. – Как сгибать мышцу.
Он кивнул:
– Допустим, команда «Защищай меня» тоже состоит из двух слов, но крайне сложна. Как и другие – например, «Достань что-нибудь». Предмет нужно правильно наставить. И тут начинаешь по-настоящему понимать, насколько мало мы знаем. Наверное, есть тысячи команд, которые нам неизвестны. Чем больше добавляешь слов, тем сложнее становится умозрение, а потому на открытие новой команды порой уходят годы.
– Как на открытие новой команды для сотворения безжизненных, – задумчиво подхватила Вивенна. – Триста лет назад тем, кто знал однодоховые команды, изготовление безжизненных обходилось намного дешевле, чем остальным. Это неравенство и привело к Панвойне.
– Да, – согласился Вашер. – Или, по крайней мере, стало одной из ее причин. Нужно понять, что мы еще дети, когда речь заходит о пробуждении. Дело осложняется тем, что многие люди, которые узнают новые важные команды, никогда ими не делятся и, вероятно, уносят знание в могилу.
Вивенна кивнула, отметив, что поучения Вашера по мере того, как он увлекся темой, стали более непринужденными и мягкими. Ее удивляла его осведомленность.
«Сидит на полу, жует сушеного кальмара, неделями не бреется и одевается в рубище, что того и гляди развалится. А похож на ученого лектора. Ходит с мечом, который курится черным дымом и заставляет людей убивать друг друга, но упорно старается остановить войну. Кто он такой?»
Вивенна глянула в сторону, где стоял прислоненным к стене Ночной Хищник. Возможно, дело было в обсуждении технических аспектов биохромы или просто в ее растущем подозрении, но она начала понимать, в чем загвоздка с этим мечом.
– А какой четвертый тип? – спросила Вивенна, вернувшись взглядом к Вашеру.
Тот промолчал.
– Первый тип – человеческий труп, наделенный разумом, – сказала она. – Второй – он же без разума. Третий – пробужденный неразумный предмет вроде веревки. А можно ли создать пробужденный разумный предмет? Как возвращенного, но только не в человеческом теле?
Вашер встал:
– На сегодня достаточно.
– Вы не ответили на вопрос.
– И не собираюсь. И не советую задавать его снова. Понятно? – Он пронзил ее взглядом, и ее зазнобило от его резкого тона.
– Хорошо, – сказала она, но глаз не отвела.
Он невнятно буркнул себе под нос, полез в котомку и вытащил какой-то предмет:
– Вот, принес тебе кое-что.
Он бросил на пол длинный сверток. Вивенна встала, подошла и развернула тряпицу. Внутри оказался узкий, хорошо надраенный дуэльный клинок.
– Я не умею им пользоваться.
– Так научись, – сказал Вашер. – Если умеешь драться, то и неприятностей меньше. Я не обязан каждый раз выручать тебя из беды.
Вивенна вспыхнула:
– Только однажды и выручили.
– Повторится.
Она нерешительно взяла вставленный в ножны меч и удивилась, какой он легкий.
– Идем, – сказал Вашер. – Я подготовил новую встречу.

47

Жаворонок старался не думать о снах. О Т’Телире в огне. Об умирающих людях. О конце света, по сути.
С высоты второго этажа своего дворца взирал он на Двор богов. Второй этаж представлял собой крышу, открытую со всех сторон. Ветер ерошил волосы Жаворонка. Солнце садилось. На лужайке уже приготовили факелы. Все было исполнено совершенства. Дворцы, образовывавшие круг, освещались факелами и фонарями, цвет которых соответствовал ближайшему зданию.
Кое-где было темно – в зданиях, где боги сейчас отсутствовали.
«Что произойдет, если возвращенных, пока мы не убили себя, окажется слишком много? – праздно подумал Жаворонок. – Построят новые дворцы?» Насколько он знал, места всегда хватало.
Во главе высился черный дворец Бога-короля. Он был выстроен таким образом, чтобы господствовать даже над вычурными хоромами прочих, и отбрасывал на черную стену широкую изломанную тень.
Совершенство. Безукоризненный идеал. Факелы расставили так, что оценить возникший узор он мог только с крыши. Траву подстригали, а тяжелые настенные гобелены меняли маниакально часто – на них не было ни пятнышка, ни потертости, ни выцветшего участка.
Народ на славу потрудился ради своих богов. Зачем? Порой это ставило его в тупик. Но что тогда думать о других верованиях без зримых богов, где поклоняются лишь бесплотным образам и бестелесной воле? Понятно, что эти «боги» делали для людей даже меньше, чем халландренский Двор, но им все равно поклонялись.
Жаворонок встряхнул головой. Встреча со Всематерью напомнила ему о давно забытых днях. Кроткая. Его наставница с минуты возвращения. Рдянка ревновала, когда он о ней вспоминал, но не понимала истины. Он тоже не мог объяснить вразумительно. Кроткая была ближе к божественности, чем все возвращенные, каких знал Жаворонок. Она пеклась о своих последователях во многом так же, как теперь Всематерь, но в отличие от последней заботилась искренне. Она помогала людям не из страха лишиться их поклонения и не кичилась мнимым превосходством.
Подлинная доброта. Настоящая любовь. Истинное милосердие.
Но даже Кроткая чувствовала неладное. Она часто признавалась в угрызениях совести, поскольку не оправдывала людских ожиданий. Да и как она или кто-то другой могли их оправдать? В конце концов он заподозрил, что именно это и побудило ее откликнуться на прошение. Это был единственный, по ее мнению, способ стать той самой богиней, которой жаждали все. Отдать свою жизнь.
«Нас втягивают, – подумал Жаворонок. – Насаждают великолепие и роскошь; дают нам все, чего пожелаем, а потом осторожно подталкивают. Будь богом. Прорицай. Сбереги нам иллюзию. Умри. Умри, чтобы мы сохранили веру».
Обычно он избегал крыши, предпочитая обитать внизу, где ограниченный обзор упрощал восприятие и избавлял от созерцания панорамы. Так было легче сосредоточиться на вещах простых, своем сиюминутном существовании.
– Ваша милость? – негромко окликнул его подошедший Лларимар.
Жаворонок не отозвался.
– С вами все хорошо, ваша милость?
– Человек не должен иметь такой вес, – проговорил Жаворонок.
– Ваша милость? – не понял Лларимар, становясь рядом.
– От этого странно меняешься. Мы не созданы для такого.
– Вы бог, ваша милость. Вы именно для того и созданы.
– Нет, – ответил Жаворонок. – Я не бог.
– Простите, но это не вам решать. Мы поклоняемся вам, и это делает вас нашим богом. – Лларимар говорил в своей обычной невозмутимой манере.
Неужели ему неведомо огорчение?
– От тебя мало толку.
– Прошу извинить, ваша милость. Но может быть, вы перестанете в сотый раз спорить об одном и том же?
Жаворонок покачал головой:
– Сегодня дела обстоят немного иначе. Я не знаю, что делать.
– Вы имеете в виду команды Всематери?
Жаворонок кивнул:
– Я думал, что разобрался, Шныра. Мне не поспеть за интригами Рдянки, я не силен в мелочах.
Лларимар не ответил.
– Я собирался все бросить. Всематерь стоит на своем, предпринимая невиданные усилия. Я решил, что если выдам ей мои команды, то уж она-то придумает, как ими распорядиться. Она сообразит, что делать – поддержать Рдянку или выступить против нее.
– Пусть она и решает, – сказал Лларимар. – Вы же выдали ей команды.
– Да знаю, – отмахнулся тот.
Оба умолкли.
«Вот он, расклад, – подумал Жаворонок. – Первый, кто изменит эти команды, приобретет власть над всеми двадцатью тысячами. Второй окажется вне игры».
Что же он сделает? Продолжит сидеть сложа руки, предоставив событиям идти своим чередом, или вмешается и посеет хаос?
«Кем бы ты ни было, чем бы ни было то, что послало меня обратно, почему ты не даешь мне просто существовать? Я уже прожил одну жизнь и сделал свой выбор. Зачем отправлять меня назад?»
Он испробовал все, а люди продолжали на него молиться. Он точно знал, что был в числе самых востребованных богов; к нему приходило больше всего просителей; ему приносили больше картин, чем другим. «Я искренне не понимаю – что творится у них в головах?» Неужели они так нуждались в фигуре для поклонения, что предпочли его сомнениям, не ошибочна ли их вера?
Всематерь заявила, что некоторые действительно сомневаются. Ее беспокоило мнимое неверие, распространившееся в простонародье. Жаворонок не был готов согласиться. Да, он слышал теории – дескать, боги, прожившее дольше других, слабы, ибо система быстро побуждала лучших к самопожертвованию. Однако народа к нему стекалось не меньше, чем изначально. Хотя в целом богов было избрано слишком мало, чтобы судить о статистической достоверности.
Или он отвлекается на маловажные мелочи? Он навалился на ограду, взирая на лужайку с сияющими шатрами.
Возможно, для него наступил кульминационный миг. Можно окончательно зарекомендовать себя в качестве несносного бездельника. Идеальный вариант. Если он ничего не предпримет, Всематери придется возглавить войска и оказать сопротивление Рдянке.
Того ли он хотел? Всематерь держалась особняком от остальных богов. Она редко появлялась на ассамблеях и не прислушивалась к дебатам. Она отлично знала всех богов и богинь, была в курсе проблем и отличалась недюжинным умом. Из всех богов только она приняла меры, стремясь обезопасить их армии.
«Сири безобидна», – подумал Жаворонок. Но вдруг ею кто-то манипулирует? Хватит ли Всематери политической смекалки, чтобы оценить угрозу? Поймет ли Рдянка без его чуткого руководства, что Сири не повержена?
Если он самоустранится, придется платить. Его проклянут за отказ.
– Кто она, Лларимар? – глухо спросил Жаворонок. – Молодая женщина из моих снов. Жена?
Первосвященник не ответил.
– Я должен знать, – повернулся к нему Жаворонок. – На сей раз мне это действительно нужно.
– Я… – Нахмурившись, Лларимар посмотрел в сторону. – Нет, – ответил он тихо. – Она не была вам женой.
– Любовница?
Жрец мотнул головой.
– Но она была важна для меня?
– Очень, – сказал Лларимар.
– И до сих пор жива?
Помявшись, Лларимар наконец кивнул.
«До сих пор жива».
Если город падет, она окажется в опасности – как все, кто поклонялся Жаворонку и надеялся на него вопреки его личным стараниям.
Т’Телир не мог пасть. Даже война сюда не дотянется, боев не будет. Халландрену ничто не грозило. Это сильнейшее королевство на свете.
А как быть со снами?
В правительстве на него возложили всего одну серьезную обязанность – командовать десятью тысячами безжизненных. Решать, когда пускать их в ход. А когда – нет.
«Еще жива…»
Он повернулся и пошел к лестнице.

* * *

Анклав безжизненных был, строго говоря, частью Двора богов. Огромное здание построили у основания плато, и к нему вел длинный крытый спуск.
Сопровождаемый свитой, Жаворонок сбегал по ступеням. Они миновали несколько сторожевых постов, хотя он не вполне понимал, зачем понадобилась охрана в проходе, ответвленном от двора. В анклаве он бывал всего пару раз – в первые недели по возвращении, когда его обязали передать кодовые слова десятку тысяч солдат.
«Наверное, следовало приходить чаще», – подумал он. Но зачем? За безжизненными ухаживали слуги, которые следили за свежестью ихорного спирта, муштровали солдат и… надзирали за всеми остальными занятиями безжизненные – кто их знает, что это было.
Когда они достигли подножия лестницы, Лларимар и еще несколько жрецов изрядно запыхались. Жаворонку, естественно, было все нипочем, благо он находился в превосходной физической форме. В божественности имелись плюсы, на которые он никогда не сетовал. Два стражника распахнули двери резервации. Помещение было, конечно, огромным, рассчитанным на сорок тысяч безжизненных. Для их отрядов выделили четыре похожих на склады участка, к которым вел круговой проход, а середину зала завалили камнями и металлическими грузами, так как безжизненным приходилось поднимать тяжести для сохранения мышечной силы. Отдельная зона предназначалась для медиков, там проверяли качество ихорного спирта и заменяли его.
Они прошли мимо нескольких извивистых коридоров, сооруженных с целью запутать врага, если тот вздумает нанести удар по безжизненным. Затем приблизились к сторожевому посту, расположенному возле большого открытого дверного проема. Жаворонок миновал живых стражей и заглянул внутрь, высматривая безжизненных.
Он забыл, что их держали в темноте.
Лларимар махнул паре жрецов, чтобы подняли фонари. За дверью находилась смотровая площадка. Внизу виднелся пол с шеренгами безмолвных, ждущих своего часа солдат. Они были при полной амуниции и оружии в ножнах.
– В рядах есть прорехи, – заметил Жаворонок.
– Некоторые тренируются, – ответил Лларимар. – Я послал за ними слугу.
Жаворонок кивнул. Безжизненные стояли с открытыми глазами. Ни шевеления, ни кашля. Глядя на них, Жаворонок вдруг вспомнил, почему ни разу не испытал желания вернуться и проверить свои войска. Уж очень большую жуть наводили эти существа.
– Все вон, – распорядился Жаворонок.
– Ваша милость? – встрепенулся Лларимар. – Может, пару жрецов оставите?
Он мотнул головой:
– Нет. Эти слова пребудут со мной.
Лларимар колебался, но в итоге сделал, как было велено.
По мнению Жаворонка, надежного способа сохранить команду в секрете не существовало. Оставить ее при единственном боге было рискованно – если бога убьют, слова утратятся. Но чем больше людей их знало, тем выше вероятность того, что тайну выведают подкупом или пыткой.
Утешало только присутствие Бога-короля. С его мощной биохромой он мог быстрее прочих взломать безжизненных. И все-таки даже ему понадобятся недели, чтобы взять под контроль десять тысяч солдат.
Каждый возвращенный выбирал сам. Можно было поделиться кодовыми словами со жрецами, чтобы те передали их следующему возвращенному, если с богом что-то случится. Когда же бог предпочитал не выдавать их жрецам, он возлагал на себя еще большее бремя. Годами раньше Жаворонок счел этот вариант глупым и посвятил в тайну Лларимара и еще несколько человек.
На сей же раз он понял, что разумнее держать слова при себе. Если удастся, он шепнет их Богу-королю. Но только ему.
– «Печальный итог», – произнес он. – Даю вам новые кодовые слова. – Он помедлил. – «Красная пантера». «Красная пантера». Шагните вправо.
Те безжизненные, что стояли впереди и расслышали, сдвинулись в сторону. Прикрыв глаза, Жаворонок вздохнул. Он отчасти надеялся, что Всематерь побывала здесь первой и уже сменила команду.
Но она не приходила. Он открыл глаза и спустился к солдатам, где снова заговорил, изменяя кодовые слова для очередной партии. Зараз он мог обработать двадцать или тридцать бойцов и помнил, что в прошлый раз процесс занял часы.
Жаворонок продолжил. Он сохранит основные инструкции, чтобы безжизненные подчинились слугам, когда те прикажут тренироваться или идти в лазарет. Внушит второстепенную команду, которой их можно привести в движение и заставить маршировать в те или иные места, как было, когда солдат выстроили вне города для торжественной встречи Сири. И еще одну, чтобы содействовали городской страже.
Но он останется единственным, кто знает главный приказ. Только ему подвластно отправить их на войну. Закончив дела здесь, он двинется дальше и даст окончательную команду десяти тысячам солдат Всематери.
Обе армии перейдут под его контроль. И он займет свое место в самой гуще событий, вольный решать судьбу двух королевств.

48

Сьюзброн больше не уходил по утрам.
Сири лежала подле него, прижавшись и чуть свернувшись. Он мирно спал, грудь вздымалась и опадала, белое постельное белье окрашивалось россыпью разноцветных лучей, что неизменно происходило в его присутствии. Кто мог знать несколько месяцев назад, где она обретет себя? Не просто замужем за Богом-королем, но и в любви с ним.
Она не уставала этому дивиться. Он был важнейшей религиозной и светской фигурой на всей территории близ Внутреннего моря. Объектом поклонения халландренских Радужных тонов. Существом, которого боялось и кого ненавидело большинство идрийцев.
И он же тихо посапывал рядом. Бог цвета и красоты, с лепным, как у статуи, телом. А Сири? Ни тени совершенства, в этом она не сомневалась. И все же каким-то образом она дала ему нечто нужное. Толику непосредственности. Глоток воздуха без оглядки на репутацию и жрецов.
Она вздохнула, положив голову ему на грудь. За счастье последних ночей придется платить. «Мы беспробудные глупцы, – лениво подумала Сири. – Нам нужно избегать лишь одного: рождения ребенка, которого ждут жрецы. Мы же мчимся прямиком к беде».
Ей было трудно корить себя слишком строго. Она подозревала, что жрецы в скором времени раскусят ее игру. Продолжи она притворяться и дальше, не зачиная ребенка, они укрепились бы в подозрениях или как минимум разочаровались. Сири представляла, что случится, если она и дальше будет увиливать, а они вмешаются.
Чтобы ни замышляли Сири со Сьюзброном, стремясь переломить ход событий, действовать предстояло быстро.
Бог-король шевельнулся, и она изогнулась, чтобы видеть лицо, когда он откроет глаза. Сьюзброн несколько секунд смотрел на нее, гладя по волосам. Их близость поразительно скоро стала уютной и привычной.
Он потянулся за доской.
«Я люблю тебя».
Она улыбнулась. Утро всегда начиналось с этого.
– И я тебя люблю.
«Но нам, наверное, грозит беда?» – продолжил он.
– Да.
«Сколько у нас времени? Пока не станет видно, что ты носишь ребенка?»
– Не знаю точно сколько, – помрачнела Сири. – Мне не хватает опыта. Дома, в Идрисе, были женщины, которые жаловались, что хотят обзавестись детьми, да сразу не получается. Так что это не всегда происходит сразу. Я знаю и других, которые родили точнехонько через девять месяцев после первой брачной ночи.
Сьюзброн погрузился в размышления.
«Через год я могла бы стать матерью, – подумала Сири. Перспектива ошеломляла. До недавнего времени она всерьез не считала себя взрослой. Ее слегка замутило. – Конечно, если верить тому, что нам говорили, ребенок от Бога-короля всяко родится мертвым».
Даже если им лгали, дитя окажется в опасности. Она по-прежнему подозревала, что жрецы похитят его и подменят возвращенным. Скорее всего, исчезнет и Сири.
«Синепалый пытался меня предупредить, – подумала она. – Он говорил, что опасность угрожает не только Сьюзброну, но и мне».
Сьюзброн вновь занялся письмом:
«Я принял решение».
Сири ответила вопрошающим взглядом.
«Я хочу предстать перед народом и другими богами. Пусть узнают меня поближе. И буду править королевством самостоятельно».
– Мне казалось, что мы сочли это слишком опасным.
«Так и есть. Но я думаю, это тот риск, на который нам надо пойти».
– А как же твои прежние возражения? – спросила Сири. – Ты же не выкрикнешь правду во всеуслышание, а если попробуешь сбежать, тебя остановит охрана.
«Да, – написал Сьюзброн, – зато у тебя охранников намного меньше, и ты-то уж сможешь крикнуть».
Сири задумалась.
– Это верно, – сказала она в итоге. – Да только поверят ли мне? Что подумают люди, если я начну орать о том, как Бога-короля держат в плену его же жрецы?
Сьюзброн искоса посмотрел на нее.
– Будь уверен, меня сочтут сумасшедшей.
«А если ты убедишь возвращенного, с которым часто общаешься? Жаворонка Отважного?»
Сири решила, что это надо обдумать.
«Ты пойдешь к нему и выложишь всю правду, – написал Сьюзброн. – Возможно, он сведет тебя с другими возвращенными, которые, по его мнению, прислушаются к нам. Жрецам не удастся принудить к молчанию всех».
Сири немного полежала молча у него на груди.
– Себ, это может и выгореть, но почему попросту не сбежать? Служанки у меня теперь из Пан-Каля. Синепалый обещал помочь с бегством, если я попрошу. Мы можем податься в Идрис.
«Если мы убежим, Сири, за нами последуют халландренские войска. Идрис нас не спасет».
– Тогда куда-нибудь еще.
Он покачал головой:
«Сири, я слышал споры во дворе правосудия. Между нашими королевствами скоро вспыхнет война. Если мы скроемся, то обречем Идрис на вторжение».
– Если останемся – тоже.
«Нет, когда я возьму власть, – написал Сьюзброн. – Халландренский народ, даже боги, обязаны мне подчиняться. Войны не будет, если я ее не одобрю. – Он стер написанное и продолжил уже быстрее: – Я уведомил жрецов, что не желаю войны, и они вроде бы согласились. Однако не сделали ничего».
– Не иначе встревожены, – сказала Сири. – Вдруг ты займешься политикой и увидишь, что они тебе не нужны.
«И будут правы, – с улыбкой написал он. – Я должен стать народным вождем, Сири. Только так получится защитить твои любимые прекрасные холмы и семейство».
Сири умолкла, больше не возражая. Сделать, как он говорил, – значит пойти ва-банк. Поставить на карту все. В случае неудачи жрецы, без сомнения, поймут, что Сири и Сьюзброн общаются.
Муж, очевидно, заметил ее тревогу.
«Это опасно, но лучшего не придумать. Побег рискован не меньше, а наше положение станет намного хуже. В Идрисе нас назовут виновниками халландренского нашествия. А в других странах может быть еще тяжелее».
Сири медленно кивнула. В другом государстве они окажутся без денег и превратятся в идеальные мишени для похищения и шантажа. Они скроются от жрецов только с тем, чтобы угодить в плен и быть использованными против Халландрена. После Панвойны королевство Радуги снискало всеобщую нелюбовь.
– Да, ты прав, мы попадем в плен, – признала Сири. – К тому же в другой стране ты останешься без еженедельного доха. Тогда ты умрешь.
Сьюзброн замялся.
– Что такое?
«Я не умру без доха, – ответил он. – Но это не довод в пользу побега».
– Ты хочешь сказать, что все это ложь и возвращенным не нужен дох, чтобы выжить? – спросила Сири, не веря глазам.
«Вовсе нет, – написал он поспешно. – Нам нужен дох, но ты забываешь, сколько их у меня накопилось за поколения. Однажды я слышал, как об этом говорили мои жрецы. Если придется меня куда-то переправить, я выживу за счет запасов. У меня намного больше дохов, чем нужно, чтобы быть возвращенным. Мое тело будет кормиться ими по одному в неделю.
Сири в задумчивости села. Из этого что-то следовало в отношении дохов, но она не могла понять что. Увы, ей не хватало опыта.
– Хорошо, – сказала она. – Значит, если понадобится, мы все-таки можем где-нибудь спрятаться.
«Я же сказал, это не довод в пользу побега. Мое богатство, может быть, и сохраняет мне жизнь, но также превращает меня в очень ценную добычу. Этих дохов захочется каждому, и мне грозила бы опасность, даже не будь я Богом-королем».
Он говорил чистую правду. Сири кивнула.
– Ладно, – согласилась она. – Если разоблачать жрецов, то не стоит тянуть. Как только возникнет хотя бы намек на мою беременность, готова поспорить, они в два счета меня изолируют.
Сьюзброн написал:
«Через пару дней двор соберется на генеральную ассамблею. Я слышал, как жрецы говорили, что собрание важное – редкий случай, когда голосовать призовут всех богов. Тогда и решится, идти ли войной на Идрис».
Сири нервно кивнула:
– Я пойду к Жаворонку и попрошу о помощи. Если мы побываем еще у нескольких богов, то, возможно, они – перед толпой – потребуют разобраться, лгу я или говорю правду.
«А я открою рот и покажу, что у меня нет языка, – написал он. – Посмотрим, как запоют жрецы. Им придется склониться перед волей своего пантеона».
– Хорошо, – сказала Сири. – Давай попробуем.

49

Вашер снова застал ее за тренировкой.
Он повис за окном, спустившись с крыши на пробужденной веревке, которая обвила его за талию. Внутри, не замечая его явления, Вивенна опять и опять пробуждала ленту материи. Она приказывала ей протанцевать по комнате, обернуться вокруг чашки и принести ее, не пролив содержимого.
«Быстро же она учится», – подумал Вашер. Произнести команды было легко, но задать правильный мысленный посыл – трудно. Все равно что управлять вторым телом. Вивенна справлялась лихо. Да, у нее много дохов, и это упрощало дело, но настоящее инстинктивное пробуждение – способность пробуждать предметы без подготовки и упражнений – было даром, который вручался лишь при шестом повышении. Это на шаг выходило за рамки даже возможностей возвращенных с их единственным божественным дохом. Вивенна пока еще далека от этой стадии. Она училась быстрее, чем ей следовало, пусть даже Вашер знал, что ее раздражали частые ошибки.
Она ошиблась и сейчас, пока он наблюдал. Лента прошлась по каморке, но не обвила чашку, а заползла в нее. Очутившись внутри, забилась, опрокинула чашку и наконец вернулась, оставив мокрый след. Вивенна ругнулась и наполнила чашку заново. Она упорно не замечала Вашера, до которого было рукой подать. Он не удивился, оставаясь бесцветом, – лишние дохи хоронились в рубашке.
Вивенна поставила чашку на место, и Вашер подтянулся вверх, когда она направилась обратно. Механизм его действий с веревкой был гораздо сложнее, чем казалось. Команда включала приказ отзываться на постукивание пальцем по всей ее длине. Пробуждение отличалось от сотворения безжизненных – у тех наличествовал мозг, и они могли толковать команды и ситуации. Веревка этого не умела, она могла лишь выполнять исходные инструкции.
Стукнув несколько раз, он снова спустился. Вивенна стояла к нему спиной. Она взяла новый цветной лоскут, чтобы превратить его в топливо для пробуждения ленты, которая хватала чашку.
«Она мне нравится, – сообщил Ночной Хищник. – Я рад, что мы ее не убили».
Вашер не ответил.
«Согласись, что она мила?»
«Ты не можешь судить», – буркнул Вашер.
«Могу, – заартачился Ночной Хищник. – Я решил, что могу».
Вашер встряхнул головой. Мила или нет, а в Халландрен ей соваться не стоило. Она послужила Денту идеальным орудием. «Конечно, – признал он с горечью, – Дент, вероятно, и не нуждался в этом подспорье». Идрис и Халландрен были близки к столкновению. Вашер отсутствовал слишком долго. Он это понимал. Знал и то, что вернуться раньше не мог.
В каморке же Вивенна успешно заставила ленту принести чашку и напилась с довольным видом, который Вашер различил даже со своего места. Он велел веревке опустить себя на землю. Затем приказал больше не поднимать и, когда та обвилась вокруг руки, извлек из рубашки дох и добрался до комнаты по наружной лестнице.

* * *

Когда Вашер вошел, Вивенна обернулась. Она поставила чашку, поспешно заталкивая ленту в карман. Вспыхнула: «Что за беда, если он увидит, как я тренируюсь? Мне нечего скрывать». Но упражняться перед ним принцесса стеснялась. Он был донельзя строг и не прощал промахов. Ей не хотелось, чтобы он видел ее ошибки.
– Ну что? – спросила Вивенна.
Он покачал головой:
– И дом, где вы жили, и убежище в трущобах пустуют. Дент слишком умен, чтобы так запросто попасться. Он не мог не понять, что ты выдашь его местонахождение.
Вивенна стиснула от досады зубы и села у стенки. Подобно всем комнатам, где они останавливались, эта была предельно убога. Все их имущество сводилось к двум скаткам постельного белья и сменной одежды, и Вашер носил их в котомке.
Дент жил куда шикарнее. Он мог себе это позволить, заполучив все состояние Лемекса. «Умно, – подумала Вивенна. – Давать мне деньги так, чтобы я чувствовала себя обязанной. Он ни разу не выпустил из рук золота, как и меня».
– Я надеялась за ним проследить, – сказала она. – Может быть, удалось бы понять, что он планирует делать.
Вашер пожал плечами:
– Не вышло. Сокрушаться бессмысленно. Идем. Наверное, нам удастся встретиться с идрийскими работниками на одной плантации, если мы поспеем в обеденный перерыв.
Вивенна нахмурилась, едва он повернулся к выходу.
– Вашер, – окликнула его она, – так дальше нельзя.
– «Так» – это как?
– Когда я была с Дентом, мы встречались с криминальными авторитетами и политиками. А с вами мы общаемся с простолюдинами на перекрестках и в полях.
– Это приличные люди!
– Я знаю, – поспешно сказала Вивенна. – Но разве это что-то изменит? То есть по сравнению с тем, чем, очевидно, занимается Дент?
Вашер помрачнел, но вместо того, чтобы спорить, лишь ударил кулаком по стене.
– Да ясно! – бросил он. – Я пробовал действовать иначе, но Дент постоянно обгоняет меня на шаг. Я могу перебить его воровские шайки, но у него их больше, чем я в состоянии разыскать. Я попытался выяснить, кто разжигает войну, и даже проник на Двор богов, но люди все больше замыкаются и молчат. Они уже считают войну неизбежной и не хотят, чтобы их числили за проигравшей стороной.
– А как насчет жрецов? – спросила Вивенна. – Разве не они обращают внимание богов на разные события? Если мы убедим их выступить против войны, то, может быть, ее и не будет.
– Жрецы ненадежны, – поморщился Вашер. – Большинство противников войны отступило. Переметнулся даже Нанровах.
– Нанровах?
– Первосвященник Кремня, – пояснил он. – Я считал его крепким орешком – он даже несколько раз встречался со мной и говорил о своем неприятии войны. А теперь не желает меня видеть и перебежал к противнику. Бесцветный лжец.
Вивенна наморщила лоб. «Нанровах…»
– Вашер, – сказала она, – мы ему насолили.
– Что?!
– Дент и его бригада. Мы помогли шайке воров ограбить перевозчика соли. Применили пару отвлекающих маневров, чтобы прикрыть налет. Подожгли соседний дом и перевернули карету, которая ехала через парк. Карета принадлежала первосвященнику. По-моему, его звали Нанровах.
Вашер глухо выругался.
– Думаете, это как-то связано? – спросила Вивенна.
– Не исключено. Ты знаешь, что за воры учинили грабеж?
Она помотала головой.
– Я вернусь, – бросил он. – Жди здесь.

* * *

И она стала ждать. Прошли часы. Вивенна попробовала продолжить тренировку, но уже и так потратила на нее большую часть дня. Она утомилась, и сосредоточиться было трудно. В конце концов ее это разозлило, она принялась глазеть в окно. Готовя налеты, Дент всегда делился с ней информацией.
«Лишь потому, что он хотел держать меня на приколе», – подумала Вивенна. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что Дент очень многое скрывал. Вашер же не утруждался ее задабривать.
Правда, он не скупился на сведения, когда она спрашивала. Сварливым тоном, но все-таки, как правило, отвечал. Вивенна продолжала обдумывать их разговор о пробуждении. Меньше из-за содержания. Больше – из-за манеры изложения.
Она ошибалась в нем. Теперь она почти уверилась в этом. Ей нужно прекратить судить людей. Но как это возможно? Разве общение не опирается на суждения хотя бы отчасти? Прошлое и взгляды собеседников влияли на ее отношение.
Значит, проблема не в том, чтобы перестать судить, а в готовности пересмотреть оценку. Она считала Дента другом, но ей не следовало пренебрегать его сентенциями о том, что у наемников друзей не бывает.
Дверь распахнулась настежь. Вивенна подскочила, берясь за сердце.
Вошел Вашер.
– Начни уже браться за меч, когда пугаешься, – посоветовал он. – Хвататься за рубашку бессмысленно, если не собираешься ее срывать.
Вивенна вспыхнула, волосы покраснели. Меч, который он ей купил, лежал у стены; у них было мало времени на тренировки, и она не умела даже держать оружие.
– Итак? – спросила она, когда Вашер закрыл дверь.
Снаружи уже стемнело, и город заискрился огнями.
– Ограбление было ширмой. А подлинной целью – карета. Дент посулил ворам кое-что ценное, если они совершат налет и подожгут дом. То и другое – чтобы отвлечь от нее внимание.
– Зачем?
– Точно не знаю.
– Ради денег? Когда Клод поразил лошадь, сверху свалился сундук. Набитый золотом.
– И что было дальше? – спросил Вашер.
– Я ушла с кем-то из них. Я думала, что нападение на карету и было отвлекающим маневром, а когда она опрокинулась, мне следовало убраться.
– Что делал Дент?
– Сейчас, если задуматься, его там не было, – ответила Вивенна. – Другие сказали, что он действует заодно с грабителями.
Вашер кивнул и направился к своей суме. Отшвырнув скатки постельного белья, он извлек несколько предметов одежды. Затем стянул рубашку, обнажив мускулистый и весьма волосатый торс. Вивенна удивленно моргнула, потом зарумянилась. Наверное, надо было отвернуться, но любопытство пересилило. Что он делал?
Брюк он, к счастью, не снял, но набросил другую рубашку. Рукава были разрезаны на запястьях и лохматились лентами.
– Когда велю, станьте моими пальцами и хватайте, что нужно, – произнес Вашер.
Бахрома шевельнулась.
– Постойте, – вмешалась Вивенна. – Это команда?
– Слишком сложная для тебя, – ответил он и распустил отвороты на брюках. Там тоже оказались ленты. – Станьте моими ногами и придайте им сил.
Тесемки сплелись под подошвами и натянулись. Вивенна не стала спорить о «чрезмерной сложности» команд. Она их просто запомнила.
Последним Вашер надел ветхий, местами распоротый плащ.
– Защищай меня, – скомандовал он, и Вивенна увидела, как изрядная часть оставшихся дохов перетекла в ткань.
Вашер подпоясался веревкой – тонкой, но прочной, и было понятно, что это не для поддержки брюк.
Наконец он взял Ночного Хищника.
– Ты идешь?
– Куда?
– Нам надо захватить пару-тройку тех грабителей. И выяснить, что понадобилось в карете Денту.
Вивенна вздрогнула от страха:
– А зачем брать меня? Разве я не буду мешать?
– Как посмотреть, – ответил он. – Если случится схватка, а ты будешь путаться под ногами, дело осложнится. И упростится, если половина из них набросится не на меня, а на тебя.
– При условии, что вы меня не защитите.
– Хорошее условие, – не стал спорить он и посмотрел ей в глаза. – Если хочешь пойти, то идем. Но не жди от меня защиты и, что бы ни делала, не суйся сама.
– Я и не собиралась, – сказала она.
Вашер пожал плечами:
– Мне казалось, я сделал тебе предложение. Ты здесь не пленница, принцесса. Поступай как хочешь. Только не мешай мне, как ты обычно делаешь, поняла?
– Поняла, – ответила Вивенна, похолодев от своего решения. – И я пойду.
Он не стал ее отговаривать. Только указал на меч:
– Возьми его.
Она кивнула и прицепила оружие.
– Вынь из ножен.
Она подчинилась, и он поправил ее хватку.
– Что толку держать его правильно? – спросила Вивенна. – Я все равно им не владею.
– Напусти на себя грозный вид. Тогда нападающий может замешкаться. Секундное колебание в бою дорогого стоит.
Она нервно кивнула и вложила меч в ножны. Затем прихватила несколько отрезов веревки.
– Держи, когда бросят, – велела она меньшему и затолкала в карман.
Вашер пристально посмотрел на нее.
– Лучше лишиться доха, чем погибнуть, – сказала Вивенна.
– Редкий пробуждающий с тобой согласится, – заметил он. – Для большинства потеря доха страшнее, чем перспектива гибели.
– Так я и не похожа на большинство пробуждающих, – ответила она. – Вторая моя половина все еще считает это занятие святотатством.
Вашер кивнул.
– Спрячь куда-нибудь лишние дохи, – велел он, отворяя дверь. – Нам нельзя привлекать внимание.
Вивенна поморщилась, но подчинилась и переправила дохи в рубашку простой, не активной командой. По сути, с тем же успехом можно не договорить или промямлить ее. Это позволило извлечь дохи, но сохранить предмет бездействующим.
Едва она это сделала, мир вновь потускнел. Все вокруг омертвело.
– Пошли, – сказал Вашер, шагнув во тьму.
Т’телирская ночь разительно отличалась от родной идрийской. На родине звезд было столько, что казалось, в воздухе рассыпали белый песок. Здесь же улицы освещали фонари, таверны, рестораны и гостиницы. Город изобиловал светом, словно сами звезды спустились проверить, как поживает блистательный Т’Телир. И все же Вивенну печалила немногочисленность настоящих звезд.
Однако места, по которым они шли, светлыми не были. Вашер провел ее по улочкам и быстро перестал отличаться от громадной тени. Фонари и даже освещенные окна остались позади, началось незнакомое захолустье – трущобы, куда Вивенна боялась заходить, даже когда жила на улице. Казалось, ночь еще пуще сгустилась, стоило им свернуть в кривой и темный переулок из тех, что в подобных местах сходили за проспекты. Оба молчали. Вивенна понимала, что действовать нужно бесшумно.
Наконец Вашер остановился. Он указал на широкое одноэтажное здание с плоской крышей. Оно стояло особняком в низине; пригорок, оставшийся позади, покрывали хибары, выстроенные из мусора. Вашер подал Вивенне знак оставаться на месте, быстро переправил в веревку последние дохи и крадучись устремился к дому.
Вивенна напряженно ждала, приютившись за ветхой лачугой из полураскрошенных кирпичей. «Зачем я пошла? Он не велел – лишь сказал, что можно. Я могла спокойно остаться дома».
Но ей надоело быть пассивной жертвой обстоятельств. Это она указала на возможную связь между жрецом и планами Дента. Ей хотелось увидеть, чем кончится история. Что-нибудь сделать.
Чувство жизни пропало, и Вивенна ничего не улавливала. Она словно ослепла. Отсутствие доха оживило воспоминания о ночах, проведенных в грязи и холоде в переулке. О том, как ее били мальчишки ростом едва ей по пояс, но вдвое опытнее. О голоде. О страшном, постоянном, гнетущем голоде.
Сзади послышался шорох, нависла тень. Вивенна чуть не вскрикнула, но сдержалась, когда различила в руке невидимки Ночного Хищника.
– Два охранника, – сообщил Вашер. – Оба заткнулись.
– Они ответят на наши вопросы?
Вашер покачал головой, Вивенна видела лишь его силуэт.
– Дети. Нужны птицы поважнее. Нам придется войти. Или сидеть и несколько дней вычислять виновника, а после брать его, когда будет один.
– Это слишком долго, – прошептала Вивенна.
– Согласен. Но я не могу воспользоваться мечом. Когда с компанией разбирается Ночной Хищник, допрашивать остается некого.
Вивенна содрогнулась.
– Идем, – шепнул Вашер.
Она последовала за ним, стараясь двигаться как можно тише, и направилась к передней двери. Он схватил ее за руку и покачал головой. Вместе они двинулись в обход здания, и Вивенна едва различила два бесчувственных тела, сваленных в канаву. За домом Вашер принялся шарить по земле. Через несколько секунд, не добившись успеха, он тихо выругался и что-то достал из кармана. Пучок соломы.
В считаные мгновения он изготовил из них при помощи ниток трех человечков. Затем оживил их дохами, которые извлек из плаща. Каждому отдал один и тот же приказ: «Ищи подземные ходы».
Вивенна завороженно смотрела. «Это куда отвлеченнее, чем команды, в возможности которых он меня убеждал», – подумала она, когда человечки разбежались. Сам Вашер возобновил поиски. «Похоже, что главное в пробуждении – воображение и опыт. Он занимается этим давно, а рассказывал, как ученый на лекции, значит, очень серьезно изучил тему».
Один соломенный человечек начал подпрыгивать. Двое других подбежали и присоединились. Вашер с Вивенной подошли, и Вашер расчистил крышку люка, скрывавшуюся под слоем земли. Он чуть приподнял ее, затем сунул руку в проем. Вынул несколько колокольцев, которые там подвесили на случай, если крышка откинется полностью.
– У таких шаек не бывает логова без тайного хода, – пояснил Вашер. – Обычно их парочка, и всегда заготовлена ловушка.
Он извлек дохи из соломенных человечков и тихо извинился перед каждым. Вивенна нахмурилась. Это же просто солома. Зачем извиняться?
Вашер вернул дох в плащ, сопроводив это защитной командой, и скользнул в люк. Вивенна последовала за ним и дальше пошла осторожно, пропуская ступени, на которые он указывал. Спустились они в грубо прорубленный туннель, – во всяком случае, так ей показалось без света, на ощупь по земляным стенам.
Вашер пошел вперед; она могла судить о направлении только по тихому шуршанию одежды. Она устремилась за ним и, обмирая, увидела впереди свет. Слышались и голоса. Мужчины переговаривались, смеялись.
Вскоре она различила силуэт Вашера. Встав рядом, она выглянула из лаза в землянку. Посреди помещения горел костер, и дым, извиваясь, уходил в потолочное отверстие. Комната наверху – само здание – была, вероятно, лишь ширмой, так как землянка казалась весьма обжитой. Виднелись стопки одежды, скатки постельного белья, кастрюли и сковороды. Все грязное под стать людям, потешавшимся у костра.
Вашер указал в сторону, где в нескольких шагах открывался еще один туннель. У Вивенны екнуло сердце, когда Вашер проник в землянку и направился ко второму лазу. Она глянула на костер. Люди, увлеченные выпивкой и ослепленные огнем, не заметили Вашера.
Набрав в грудь воздуха, Вивенна нырнула в полумрак землянки. Спиной она ощутила жар костра и была полностью открыта. Но Вашер не ушел далеко и резко остановился. Она чуть на него не налетела. Он немного постоял; наконец Вивенна ткнула его в спину, чтобы отошел. Ей хотелось увидеть, чем он занят. Он немного подвинулся, давая ей разглядеть, что впереди.
Этот туннель резко оборвался – не столько подземный ход, сколько потайной карман. У дальней стены приютилась клетка высотой Вивенне по пояс. Внутри сидел ребенок.
Тихо ахнув, Вивенна протиснулась мимо Вашера и опустилась на колени. «Ценный груз, который перевозили в карете, – догадалась она, уловив связь. – Это были не деньги. Это дочка жреца. Идеальный предмет для шантажа, когда нужно, чтобы жертва изменила свою позицию при дворе».
При виде Вивенны девчушка вжалась в стену клетки, тихо всхлипывая и дрожа. От клетки разило нечистотами, и ребенок весь выпачкался в грязи. Чисты были только дорожки от слез на щеках.
Вивенна подняла взгляд на Вашера. Он стоял спиной к костру, глаза оставались в тени, но ей было видно, что зубы он стиснул. Мускулы напряглись. Он повернул голову, багровое пламя осветило лицо.
Стал виден глаз, и в нем сверкала ярость.
– Эй! – крикнул один вор.
– Вытащи ребенка, – резко шепнул Вашер.
– Как ты туда попал?! – завопил другой.
Вашер взглянул на Вивенну освещенным глазом, и она съежилась. Кивнула в ответ. Вашер отвернулся и сжал кулак; второй рукой он так схватил Ночного Хищника, что побелели костяшки. Шурша плащом, он медленно, целеустремленно направился к людям. Вивенна собралась выполнить приказ, но не смогла отвести глаз от Вашера.
Мужчины обнажили клинки, и Вашер перешел к действиям.
Не покидая ножен, Ночной Хищник ударил одного в грудь, и Вивенна услышала, как хрустнули кости. В атаку бросился еще один, и Вашер, крутанувшись на месте, взмахнул рукой. Бахрома на его рукаве ожила и обвилась вокруг воровского клинка. Вашер вырвал у нападавшего меч и отшвырнул в сторону. Тесемки мгновенно расплелись.
Оружие шлепнулось на земляной пол; рука Вашера взлетела и вцепилась вору в лицо. Бахрома, подобно щупальцам кальмара, оплела тому голову. Вашер ударил его и опрокинул навзничь, для большей инерции пав на колени. Одновременно он свалил второго, чиркнув по его ногам сокрытым в ножнах Ночным Хищником. Третий попытался пырнуть Вашера сзади, и Вивенна предостерегающе крикнула. Но плащ взметнулся и сам по себе схватил изумленного вора за руки.
Гневно повернувшись, Вашер с размаха ударил его мечом. Вивенна съежилась от хруста костей. Вопли продолжились, и она, отвернувшись от побоища, трясущимися пальцами попробовала открыть клетку.
Ту, разумеется, заперли. Вивенна извлекла из веревки дох и попыталась пробудить замок, но ничего не вышло.
«Металл, – сообразила она. – Конечно же. Он не был живым, и пробудить его нельзя».
Тогда она выдернула из рубашки нитку, стараясь не обращать внимание на звучавшие позади крики боли. Вашер рычал, утратив всякое сходство с хладнокровным профессиональным убийцей. То был мужчина, пришедший в бешенство.
Вивенна подняла нитку.
– Отпирай вещи, – скомандовала она.
Нитка зашевелилась, но когда ее вставили в замок, ничего не случилось.
Вивенна вернула дох и несколько раз вздохнула сама, успокаиваясь. Затем закрыла глаза.
«Нужно правильно изложить намерение. Чтобы она проникла внутрь и отвела язычок».
– Крути вещи, – произнесла Вивенна, чувствуя, как дох покидает ее.
Она вставила нитку в замок. Раздался щелчок – механизм провернулся. Двери отворилась. Шум битвы стих, хотя стоны не смолкли.
Вернув дох, Вивенна сунулась в клетку. Девочка съежилась, плача и прикрывая лицо.
– Я друг, – ласково сказала Вивенна. – Не бойся, я пришла на помощь.
Но девочка взвизгнула от прикосновения и метнулась в сторону. Вивенна раздосадованно повернулась к Вашеру.
Тот стоял у костра с опущенной головой, вокруг распростерлись тела. В руке он держал Ночного Хищника; острие, сокрытое ножнами, упиралось в земляной пол. И Вашер почему-то показался больше, чем минутами раньше. Выше. Шире в плечах. Страшнее.
Другая рука лежала на эфесе. Застежка на ножнах расстегнулась, и от клинка тянулся черный дым. Частично он изливался на пол, частично – уплывал к потолку. Как будто мог выбирать.
Рука Вашера дрожала.
В голове у Вивенны зазвучал далекий голос: «Достань… меня… Убей их…»
Многие сраженные корчились на земле. Вашер начал обнажать клинок. Тот был черным как смоль и словно всасывал свет от костра.
«Это плохо», – подумала Вивенна.
– Вашер! – крикнула она. – Вашер, девочка ко мне не идет!
Он замер, затем обратил к ней остекленелые глаза.
– Вы победили их, Вашер. Не надо вынимать меч.
«Нет… вынуть надо…»
Он моргнул и рассмотрел ее. Вогнал Ночного Хищника в ножны, встряхнул головой и бросился к ней. По пути наподдал чье-то тело и удостоился рыка.
– Бесцветные чудища, – прошептал он, заглянув в клетку.
Вашер уже не казался больше, чем был, и Вивенна решила, что виновата игра света и тени. Он простер руки. И странное дело, ребенок сразу рванулся к нему, прижался к груди и залился слезами. Принцесса потрясенно смотрела на них. Вашер, тоже со слезами на глазах, поднял девочку.
– Вы ее знаете? – спросила Вивенна.
Он покачал головой:
– Я знаком с Нанровахом и знаю, что у него есть малые дети, но ни разу не видел их.
– Но как же тогда? Почему она к вам пошла, а ко мне – нет?
Вашер не ответил.
– Идем, – сказал он. – Я справился с теми, кто спустился на крики, но могут нагрянуть другие.
Судя по взгляду, ему чуть ли не хотелось этого. Он направился к выходному туннелю, и Вивенна последовала за ним.

* * *

Они не замедлили перебраться в зажиточный округ Т’Телира. Вашер, пока они шли, говорил мало, а девочка и вовсе замкнулась. Вивенна тревожилась за детский рассудок. В последние пару месяцев той пришлось тяжко.
От хибар и многоквартирных домов они перешли к милым домикам на зеленой улице с фонарями. Дойдя до особняков, Вашер остановился и поставил девочку на ноги.
– Дитя, – заговорил он. – Я хочу тебе кое-что сказать. Мне нужно, чтобы ты повторила эти слова. Повтори их – и сделай это искренне.
Девочка ответила отсутствующим взглядом и чуть кивнула.
Вашер посмотрел на Вивенну:
– Отойди.
Она открыла рот, чтобы возразить, но передумала и отступила подальше. К счастью, Вашер стоял у фонаря и был хорошо виден. Он что-то говорил девочке, а та – отвечала.
Открыв клетку, Вивенна забрала дох из нити. Больше она его не прятала. И ей показалось, что в состоянии повышенной чуткости она кое-что заметила. Биохроматическая аура девочки – обычная, как у всех людей, – слегка мигнула.
Слабо. Однако Вивенна, достигнувшая первого повышения, могла поклясться, что не ошиблась.
«Но Дент говорил, что либо все, либо ничего, – припомнила она. – Дох приходится отдавать целиком. По частям – невозможно».
Дент, как показали другие случаи, был еще и лжецом.
Снова взяв девочку на руки, Вашер выпрямился. Вивенна подошла и удивилась, когда та заговорила.
– А где папа? – спросила кроха.
Вашер не ответил.
– Я грязная, – сказала девочка, оглядывая себя. – Мамуля не любит, когда я пачкаюсь. И платье тоже.
Вашер тронулся с места. Вивенна поспешно догнала его.
– Мы идем домой? – спросила девочка. – А где мы были? Уже поздно, мне нельзя выходить. Кто эта тетя?
«Она не помнит, – поняла Вивенна. – Забыла, где была… наверное, как и все пережитое».
Она еще раз взглянула на Вашера – борода всклокочена, глаза смотрят прямо, одной рукой прижимает ребенка, в другой несет Ночного Хищника. Дойдя до ворот особняка, распахнул их ударом ноги. Вошел внутрь, и Вивенна, сама не своя, последовала за ним.
Разлаялась пара сторожевых псов. Рыча и подвывая, они приближались. Вивенна съежилась. Но стоило им рассмотреть Вашера, как они присмирели и радостно побежали рядом. Один подпрыгивал и норовил лизнуть ему руки.
«Что, во имя цветов, происходит?»
Перед особняком собрались люди с фонарями, поспешившие выяснить, почему лают псы. Увидев Вашера, один что-то сказал остальным и скрылся в доме. Когда Вивенна и Вашер дошли до переднего патио, в дверях появился человек. Он был в белой ночной рубашке, и его сопровождала пара солдат. Последние шагнули вперед, намереваясь заступить Вашеру дорогу, но мужчина в рубашке протолкнулся меж ними и с воплем бросился к ребенку. Плача, он принял девочку из рук Вашера.
– Спасибо, – прошептал он. – Благодарю тебя.
Вивенна молча стояла поодаль. Псы продолжали лизать руки Вашера, хотя откровенно сторонились Ночного Хищника.
Хозяин дома прижимал ребенка к груди, пока наконец не передал его подоспевшей женщине – матери, как предположила Вивенна. Та с ликующим возгласом взяла девочку.
– Почему ты ее вернул? – спросил отец, глядя на Вашера.
– Похитители наказаны, – ответил тот в своей бесстрастной, грубоватой манере. – Это все, что должно тебя сейчас волновать.
Хозяин прищурился:
– Я знаю тебя, незнакомец?
– Мы встречались, – сказал Вашер. – Я просил тебя выступить против войны.
– Точно! Меня и убеждать было незачем. Но когда они забрали Мизел… Меня вынудили молчать о случившемся и изменить позицию. Иначе пригрозили ее убить.
Вашер повернулся и пошел прочь.
– Забирай свое чадо и береги. – Он остановился и оглянулся. – И постарайся, чтобы это королевство не привлекло к резне безжизненных.
Счастливый отец кивнул, все еще будучи в слезах:
– Да, да. Конечно. Благодарю тебя от всего сердца.
Вашер снялся с места. Вивенна поспешила следом, не спуская глаз с псов.
– Как вы заставили их замолчать?
Он не ответил.
Она оглянулась на особняк.
– Ты оправдана, – негромко бросил Вашер, минуя окутанные тьмой ворота.
– Что?
– Дент похитил бы эту девочку, даже если бы ты не явилась в Т’Телир. Я никогда бы ее не нашел. У Дента слишком много пособников из воров, и я решил, что он устроил тот налет, чтобы просто нарушить поставки продовольствия. Как и все, я не подумал о карете.
Остановившись во тьме, он посмотрел на Вивенну:
– Ты спасла ей жизнь.
– Случайно, – ответила она.
Принцесса не видела своих волос, но чувствовала, как они багровеют.
– Это не важно.
Вивенна улыбнулась, почему-то польщенная похвалой куда больше, чем следовало.
– Благодарю.
– Прости, что вышел из себя, – сказал Вашер. – Там, в логове. Воин должен сохранять хладнокровие. В бою или поединке нельзя допускать, чтобы тобой руководил гнев. Поэтому я никогда и не был хорошим дуэлянтом.
– Вы справились с делом, а Дент потерял очередную пешку, – возразила Вивенна. Они вышли на улицу. – Правда, лучше бы я не видела этот шикарный особняк. Он не улучшил моего мнения о халландренских жрецах.
Вашер качнул головой:
– Отец Нанроваха – в числе богатейших купцов. Сын посвятил себя служению богам из благодарности за их щедрость. Он не берет денег за службу.
Вивенна осеклась:
– Надо же.
Вашер пожал плечами:
– Жрецов легко обвинить. Это отличные козлы отпущения, – в конце концов, любой закоренелый иноверец для тебя либо безумный фанатик, либо лживый кукловод.
Вивенна снова вспыхнула.
Вашер остановился посреди улицы и повернулся к ней.
– Извини, – сказал он. – Я неудачно выразился. – Ругнувшись, он продолжил путь. – Я же сказал, что не речист.
– Ничего страшного, я привыкаю, – отозвалась она.
Вашер рассеянно кивнул в темноте.
«Он хороший человек, – подумала Вивенна. – Или, по крайней мере, искренне стремится к добру». Отчасти ей показалось, что она совершает глупость, давая очередную оценку.
И все же она понимала, что не может жить и общаться вообще без суждений. Вот и судила о Вашере. Не так, как о Денте, который шутил и показывал то, что ей хотелось увидеть. Вашера она оценивала по делам. Он плакал, когда увидел ребенка в заложниках. Вернул его отцу и в награду потребовал одного: категорически призвать к миру. Жил почти без средств, посвятив себя единственной цели – предотвратить войну.
Он был суров. Груб. Ужасен в ярости. Но человеком оказался хорошим. И рядом с ним Вивенна впервые за прошедшие недели ощущала себя в безопасности.

50

– Итак, мы имеем по двадцать тысяч на каждого, – подытожила Рдянка, ступая подле Жаворонка по каменной дорожке, которая тянулась вокруг арены.
– Да, – подтвердил Жаворонок.
Их жрецы, помощники и слуги плелись за ними покорным стадом, хотя оба божества отказались от паланкинов и зонтиков. Они шли бок о бок, одни. Жаворонок – в красном и золотом. Рдянка в кои-то веки надела закрытое платье.
«Удивительно, до чего она хороша, когда решает себя уважить», – подумал Жаворонок. Он толком не понимал, чем ему не нравятся откровенные наряды. Не иначе был скромником в прошлой жизни.
Или же стал теперь. Он улыбнулся, мысленно укоряя себя. «Сколько можно все сваливать на мое старое „я“? Тот человек мертв. Это не он ввязался в политические игры королевства».
Арена заполнялась, и – редкий случай – на заседании ожидались все боги. Опаздывал только Стихийник, но он был известен непредсказуемостью.
«Близятся важные события, – размышлял Жаворонок. – Они назревали годами. Как я очутился в самой гуще?»
Накануне ему приснились странные сны. Наконец-то без войны. Только луна. И диковинные извилистые ходы. Похожие на… туннели.
Многие боги почтительно кивали, когда он проходил мимо их шатров, но кое у кого он заведомо вызывал неприязнь, а некоторые и вовсе его игнорировали.
«Удивительная система власти, – подумал он. – Правят бессмертные, которые живут всего пару десятков лет и никогда не видели внешнего мира. А люди нам все-таки верят. Нам доверяет народ».
– Я думаю, Жаворонок, нам надо обменяться кодовыми словами, – сказала Рдянка. – Чтобы у каждого были все сорок тысяч, на всякий случай.
Он промолчал.
Она отвернулась и взглянула на разодетых людей, заполнивших скамьи и стулья.
– Ну и ну! – оценила Рдянка. – Целая толпа. И на меня почти никто не смотрит. Хамство, скажи?
Жаворонок пожал плечами.
– А, правильно! – не успокоилась она. – Наверное, они… как бы выразиться? Ошеломлены, озадачены и оглоушены?
Жаворонок слабо улыбнулся, припомнив давний разговор. В день, когда все это заварилось. Рдянка послала ему вожделеющий взгляд.
– Действительно, – кивнул он. – Или, может быть, и впрямь тебя игнорируют. Чтобы польстить.
– И в чем же лесть? – улыбнулась Рдянка.
– Это провоцирует твое негодование. А нам отлично известно, что в ярости ты краше всего.
– Значит, нравлюсь тебе?
– В этом есть свои плюсы. Увы, я не могу польстить тебе таким же невниманием. Оно, понимаешь ли, должно быть искренним, чтобы стать похвалой. А я бессилен и не могу тебя не замечать. Приношу извинения.
– Ясно, – ответила Рдянка. – Я польщена. Наверное. Но кое-что ты игнорируешь замечательно: свою божественность. Приличные манеры. Мое женское коварство.
– Дорогая, ты вряд ли коварна, – возразил Жаворонок. – Коварен тот, кто держит при себе маленький, надежно спрятанный кинжал. Ты же больше похожа на человека, который обрушивает на противника каменную глыбу. Так или иначе, я могу общаться с тобой по-другому, и это вряд ли покажется лестным.
– Я почему-то сомневаюсь.
– Тебе лучше в меня поверить, – сказал он вкрадчиво. – Я все-таки бог. В моей божественной премудрости я осознал, что единственный способ воспеть такую, как ты, Рдянка, – быть намного симпатичнее, умнее и интереснее, чем ты.
– Что ж, тогда я немало оскорблена твоим присутствием, – фыркнула она.
– Туше́, – согласился Жаворонок.
– И не объяснишь, почему соперничество со мной – самый искренний комплимент?
– Конечно объясню. Дорогая моя, разве было хоть раз, чтобы я изрек нечто дикое, провокационное и не подкрепил это таким же несуразным объяснением?
– Разумеется, нет, – кивнула Рдянка. – Ты ничто, если не вымотаешь нервы своей самодовольной надуманной логикой.
– В этом смысле я вполне уникален.
– Бесспорно.
– Как бы то ни было, – сказал Жаворонок, воздев палец, – если я буду намного краше тебя, люди забудут о тебе и станут глазеть на меня. Тогда, чтобы вернуть их внимание, ты снова станешь самой собой, начнешь закатывать мелкие истерики и всячески соблазнять. А в этом случае, как я объяснил, тебе не бывает равных. Поэтому единственный способ обеспечить тебе заслуженное внимание – полностью отвлечь его от тебя. Это и правда очень трудно. Надеюсь, ты оценишь мои старания!
– Позволь заверить, я их ценю, – сказала она. – И даже настолько высоко, что хочу дать тебе передышку. Можешь угомониться. Быть прекраснейшим из божеств – нелегкое бремя, но я его выдержу.
– Никак не могу допустить.
– Но если, милый, ты будешь слишком хорош, то полностью разрушишь свой образ.
– Да он все равно утомляет, – не уступил Жаворонок. – Я долго старался быть самым ленивым богом, но теперь все больше убеждаюсь, что мне это не по плечу. В отличие от меня, другие никчемны и тем восхитительны от природы. Они лишь притворяются, будто не знают об этом.
– Жаворонок! – воскликнула Рдянка. – Ты превращаешься в завистника!
– С тем же успехом можно заявить, будто мои ноги благоухают плодами фейхоа. Сказать можно что угодно, сложнее высказаться по делу.
– Ты безнадежен, – рассмеялась она.
– Серьезно? Я думал, что нахожусь в Т’Телире. Когда мы выступили?
Она подняла палец:
– Так себе шпилька.
– Может быть, просто обманка.
– Обманка?
– Да, умышленно жалкая шутка, отвлекающая от настоящей.
– То есть?
Глазея на арену, Жаворонок замялся.
– Я говорю о шутке, которую сыграли со всеми нами, – сказал он тише. – Сыграл пантеон, когда наделил меня способностью столь ощутимо влиять на действия королевства.
Рдянка нахмурилась, уловив в его тоне горечь. Они остановились в проходе, Рдянка повернулась к арене спиной и к нему лицом. Жаворонок выдавил улыбку, но момент был упущен. Продолжать в том же духе не получилось. Вокруг них пришли в движение слишком тяжелые шестеренки.
– Наши братья и сестры не так плохи, как ты намекаешь, – негромко заметила Рдянка.
– Только беспробудные кретины могли предоставить мне власть над войсками.
– Они тебе доверяют.
– Они ленивы, – возразил Жаворонок. – Перекладывают на других нелегкие решения. Именно это и поощряет система, Рдянка. Мы заперты здесь, и от нас требуют проводить время в праздности и наслаждениях. А затем воображают, будто мы знаем, как лучше помочь государству? – Он покачал головой. – Мы боимся внешнего мира больше, чем признаем. Все, что у нас есть, – художества и сны. Потому и кончилось тем, что мы с тобой возглавили армии. Никто не хочет посылать войска на бойню и смерть. Участвовать желают все, но отвечать – никто.
Он умолк. Рдянка не сводила с него взгляда – богиня безупречного сложения. Она была намного сильнее прочих, но прятала силу под маской пошлости.
– Одно твое высказывание правдиво, – тихо сказала она.
– А именно?
– Ты прекрасен, Жаворонок.
Какое-то время он смотрел ей в глаза. Широко расставленные, волшебные зеленые очи.
– Ты ведь не собираешься делиться со мной кодовыми словами? – спросила она.
Он мотнул головой.
– Я тебя впутала в эту историю. Ты постоянно твердишь, что бесполезен, но все мы знаем: ты один из немногих, кто в своей галерее вникает в каждую картину, скульптуру и гобелен. Выслушивает все песни и стихи, серьезнее всех относится к прошениям ходатаев.
– Вы все дураки, – ответил он. – Меня не за что уважать.
– Нет, – уперлась она. – Ты развлекаешь нас даже оскорблениями. Неужели не видишь, к чему это приводит? Неужели не понимаешь, что ненароком над всеми возвысился? Ты сделал это не нарочно, Жаворонок, потому-то и вышло так замечательно. В распутном городе ты один проявил толику мудрости. Я думаю, именно поэтому ты и командуешь войсками.
Он не ответил.
– Я догадывалась, что ты воспротивишься, – сказал Рдянка. – Но все равно надеялась повлиять.
Все так же глядя ему в глаза, она покачала головой:
– Я не знаю, которое из моих чувств сильнее, Жаворонок. Любовь или разочарование.
Он поцеловал ее руку:
– Я принимаю то и другое, Рдянка. И почитаю за честь.
С этими словами он развернулся и пошел в свою ложу. Стихийник прибыл, остались только Бог-король и его суженая. Жаворонок сел, гадая, почему нет Сири. Обычно она приходила к арене задолго до начала.
Он обнаружил, что ему трудно сосредоточиться на юной королеве. Рдянка все стояла в проходе и наблюдала за ним.
Но потом наконец удалилась к себе.

* * *

Сири шла по коридорам дворца в окружении одетых в бурые платья служанок, и ее обуревала тревога.
«Сперва пойду к Жаворонку, – повторяла она план. – Никто не удивится, если я сяду рядом, мы часто сидим вместе на таких собраниях. Дождусь Сьюзброна. Затем попрошу Жаворонка о беседе наедине, без жрецов и слуг. Расскажу все, что узнала о Боге-короле и неволе, в которой его держат. Дальше посмотрим, что он сделает».
Больше всего она боялась выяснить, что Жаворонок уже в курсе. Мог ли он оказаться участником общего заговора? Она доверяла ему не меньше, чем остальным заговорщикам, за исключением Сьюзброна, но нервы понуждали сомневаться во всем и всех.
Она проходила через залы, и каждый отличался своей цветовой гаммой. Она уже не замечала их ярких красок.
«Допустим, Жаворонок согласится помочь. Тогда я дождусь перерыва. Жаворонок отправится переговорить с другими богами. Те обратятся к своим жрецам и велят им обсудить на арене, почему Бог-король никогда с ними не разговаривает. Пусть жрецы Бога-короля оправдаются».
Ей не хотелось зависеть от жрецов – даже от тех, кто не входил в окружение Сьюзброна, но этот вариант выглядел наилучшим. К тому же, если жрецы других богов не подчинятся, Жаворонок и остальные возвращенные поймут, что их служители занимаются саботажем. Так или иначе, Сири знала, что вступает в крайне опасную игру.
«Она и была рискованной, – подумала королева, переходя из приемных залов в темный наружный коридор. – Любимому мужчине грозят смертью, а если я рожу детей, их отберут». Либо действовать, либо жрецы будут и дальше ею помыкать. Она и Сьюзброн пришли к согласию. Лучший план заключался в том…»
Сири замедлила шаг. В конце коридора, перед выходом во двор, собралась небольшая группа жрецов, усиленная несколькими безжизненными солдатами. В вечернем свете они казались призрачными силуэтами. Жрецы повернулись к ней, и один наставил палец.
«Цвета! – ужаснулась Сири и резко развернулась. Сзади приближался второй отряд жрецов. – Нет! Только не сейчас!»
Те и другие взяли ее в кольцо. Бежать! Но куда? Метаться в длинном платье, прорываться в нем через заслон из жрецов и безжизненных – безнадежное занятие. Она вскинула голову, надменно оглядела подоспевших и взяла под полный контроль свои волосы.
– Мы глубоко сожалеем, Сосуд, – произнес предводитель. – Но принято решение не выпускать тебя на люди в теперешнем состоянии.
– Состоянии? – переспросила Сири ледяным тоном. – Что за вздор?
– Дело в ребенке, Сосуд, – ответил жрец. – Нельзя им рисковать. Есть многие, кто готов на тебя покуситься, коль скоро ты понесла.
Сири застыла.
«Ребенок? – поразилась она. – Откуда они знают, что мы со Сьюзброном и правда начали…»
Но нет. Она бы поняла, что беременна. Однако считалось, что она уже несколько месяцев спит с Богом-королем – вполне достаточно, чтобы беременность стала заметной. Горожане сочтут эту байку правдоподобной.
«Дура! – обругала себя Сири, запаниковав. – Если они уже нашли замену Богу-королю, то мне и не нужно вынашивать ребенка. Достаточно внушить всем и каждому, что я на сносях!»
– Никакого ребенка нет, – сказала она. – Вы выждали – вам пришлось оставаться в стойле, пока не появится повод меня запереть.
– Пожалуйста, не противься, Сосуд, – отозвался один жрец, подав безжизненному знак взять ее за руку.
Она не оказала сопротивления и, глядя жрецу в глаза, велела себе сохранять спокойствие.
Тот отвернулся.
– Так будет лучше, – сказал он. – Это для твоего же блага.
– Не сомневаюсь, – отрезала Сири, но дала отвести себя обратно в покои.

* * *

Вивенна сидела в гуще зрителей, высматривая и выжидая. С одной стороны, было глупо явиться открыто, но она постепенно переставала быть осторожной идрийской принцессой и вела себя все тише и тише.
Подручные Дента нашли ее и в трущобах. На людях, с Вашером, она уцелеет скорее, чем в переулках, тем более теперь, когда так ловко слилась с окружающими. Она и не подозревала, насколько естественно будет смотреться в ярких тунике и брюках. Никто не обращал на нее внимания.
За оградой поверх скамей нарисовался Вашер. Вивенна осторожно снялась с места, которое мгновенно кто-то занял, и направилась к нему. Жрецы внизу уже приступили к дебатам. Нанровах, вновь обретший дочь, начал с того, что объявил о смене позиции. Теперь он выступал против войны.
Его поддерживали очень немногие.
Вивенна примкнула к Вашеру за оградой, и тот, не трудясь извиняться, локтями расчистил для нее место. Ночного Хищника он не взял – по ее настоянию оставил меч дома вместе с дуэльным клинком Вивенны. Она не понимала, как он ухитрился пронести клинок в прошлый раз, когда посетил Двор, но привлекать к себе внимание им хотелось меньше всего.
– Ну что? – негромко спросила Вивенна.
Вашер покачал головой:
– Если Дент здесь, я его не нашел.
– Неудивительно, в такой-то толпе, – тихо заметила она. Вокруг толклась тьма людей – только к перилам привалились сотни. – Откуда их столько взялось? На прошлых ассамблеях не было такой давки.
Он пожал плечами:
– Те, кому даровано право единожды посетить двор, могут использовать входные жетоны, когда захотят. Многие приберегают их для генеральной ассамблеи. Так можно сразу взглянуть на всех богов.
Вивенна снова обвела взглядом толпу. Она подозревала, что дело еще и в слухах, которые до нее дошли. Люди предполагали, что именно на этой сессии пантеон возращенных наконец-то объявит войну Идрису.
– Нанровах выступает прилично, – заметила она, хотя плохо слышала речи из-за общего гула.
У возвращенных, очевидно, имелись гонцы, которые передавали стенограммы.
Она подивилась, почему никто не призывает народ к порядку. Но это было не в обычаях Халландрена. Здесь любили хаос. Или, по крайней мере, возможность сидеть и трепаться, пока важные события разворачиваются своим чередом.
– Нанроваха не слушают, – ответил Вашер. – Он дважды менял мнение. Кредит доверия исчерпан.
– Тогда он мог бы и объяснить, почему передумывал.
– Мог бы, но судить сложно. Знай люди о похищении ребенка, кое-кто испугался бы еще больше и возложил вину на идрийских провокаторов, что бы ни говорил Нанровах. Прибавь к этому его упрямую халландренскую гордыню. Жрецы вообще безнадежны. Признаться, что твоего ребенка похитили, а тебя заставили сменить политический курс…
– Я думала, вам нравятся жрецы, – сказала Вивенна.
– Некоторые. Далеко не все. – Сказав это, он посмотрел на пьедестал Бога-короля.
Сьюзброн еще не прибыл, а начали без него.
Не было и Сири. Это сердило Вивенну, так как она собиралась присмотреть за девчонкой, пусть даже издалека.
«Я помогу тебе, Сири. На сей раз по-настоящему. Первым шагом станет предотвращение войны».
Встревоженный Вашер налег на перила, обозревая арену.
– В чем дело? – спросила Вивенна.
Он пожал плечами.
– Да скажите же!
– Я не люблю надолго оставлять в одиночестве Ночного Хищника.
– А что он сделает? Мы заперли его в чулане.
Тот снова навалился на перила.
– Нет, правда, – не успокоилась Вивенна. – Вспомните, что сами согласились, – довольно подозрительно предстать перед публикой с пятифутовым черным мечом. А если этот меч курится черным дымом и говорит в чужих головах, тем хуже.
– Меня не смущают подозрения окружающих.
– Зато смущают меня, – парировала она.
Вашер скроил недовольную мину, и Вивенна настроилась на новое возражение, но он лишь кивнул.
– Ты, конечно, права. Я не умею быть незаметным. И Дент меня постоянно за это высмеивал.
– Вы дружили? – нахмурилась Вивенна.
Вашер не ответил и отвернулся.
«Призраки Калада! – возмутилась она. – Настанет день, когда кто-нибудь в этом цветами проклятом городе расскажет мне правду? Небось я сразу и помру от потрясения».
– Надо выяснить, почему так долго нет Бога-короля, – объявил Вашер, отходя от ограды. – Я вернусь.
Она кивнула, и он исчез. Вивенна посмотрела вниз, жалея о потерянном месте. Там образовалась давка, но она привыкла к оживленным торговым улицам, и люди пугали ее меньше, чем прежде. Да и дох был при ней. Часть она переместила в рубашку, но бо́льшую удержала – чтобы пройти через ворота и не подвергнуться допросу, требовалось как минимум пятое повышение.
Имея дох, она чувствовала жизнь, как обычный человек – воздух: постоянно на месте и холодит кожу. Ее немного отравляла непосредственная близость к такой толпе. Столько жизни, надежд и желаний! Столько дохов. Она закрыла глаза, впитывая окружающий мир и прислушиваясь к голосам жрецов, возвышавшимся над гомоном.
Приближение Вашера она ощутила заранее. Не только потому, что у него было много дохов, – он еще и смотрел на нее, и она слабо улавливала знакомый взгляд. Повернувшись, она выделила его среди публики. Он стоял намного дальше от арены, чем она, облаченный в мрачный, изодранный наряд.
– Поздравляю, – сказал он, когда подошел, и взял ее за руку.
– С чем?
– Ты скоро станешь тетей.
– О чем вы… – Она осеклась. – Сири?!
– Твоя сестра беременна. Жрецы объявят об этом позже, вечером. Бог-король, очевидно, остается во дворце и празднует.
Вивенна стояла, полностью ошарашенная. Сири. Беременна. Сири, которая по-прежнему казалась ей маленькой, вынашивала дитя от твари, засевшей в своих хоромах. Но разве не Вивенна боролась за то, чтобы тварь удержалась на троне?
«Нет, – подумала она. – Я не простила Халландрен, хотя и научилась не питать к нему ненависти. Я не могу допустить разрушения Идриса».
Она запаниковала. Внезапно все ее планы лишились смысла. Что сделают с сестрой халландренцы, когда получат наследника?
Вивенна обнаружила, что говорит:
– Мы должны ее вызволить. Вашер, мы обязаны ее спасти.
Он промолчал.
– Пожалуйста, Вашер! – прошептала Вивенна. – Она же моя сестра. Я надеялась защитить ее, остановив войну, но если вы правы, то сам Бог-король стремится напасть на Идрис. Сири опасно быть с ним.
– Ладно, – ответил Вашер. – Сделаю, что смогу.
Вивенна кивнула и повернулась к арене. Жрецы расходились.
– Куда они?
– К своим богам. Ознакомиться с волей пантеона через официальное голосование.
– Насчет войны? – спросила Вивенна. Ей стало зябко.
Вашер кивнул:
– Время настало.

* * *

Жаворонок ждал под своим навесом. Пара слуг обмахивала его опахалами; в руке была чаша с ледяным соком, рядом в изобилии стояли закуски.
«Меня втянула в переделку Рдянка, – твердил он себе. – Она беспокоилась, что Халландрен застигнут врасплох».
Жрецы совещались со своими богами. Он видел нескольких, которые, преклонив головы, стояли на коленях перед возвращенными. Именно так действовало халландренское правительство. Жрецы обсуждали проблему, затем выясняли волю богов. Последняя становилась волей пантеона. Та – волей самого Халландрена. Наложить вето на решение всего пантеона мог только Бог-король.
А он предпочел не появляться на собрании.
«Неужели он настолько забылся в самодовольстве из-за ребенка, что пренебрег будущим своего народа? – разгневался Жаворонок. – Я думал о нем лучше».
Подошел Лларимар. Он находился внизу с остальными первосвященниками, но в обсуждении не участвовал. Лларимар предпочитал держать свое мнение при себе.
Первосвященник опустился на колени:
– Прошу, о бог мой, Жаворонок, почтить нас твоей волей.
Жаворонок не ответил. Он посмотрел через арену на шатер Рдянки, зеленевший в вечерних сумерках.
– О, бог мой, – повторил Лларимар. – Прошу вооружить меня знанием, которого жажду. Идти ли нам на войну с нашими сородичами-идрийцами? Бунтовщики ли они и нужно ли их сокрушить?
Жрецы уже шли обратно. Каждый нес флаг, возвещавший волю божества. Зеленый цвет означал благосклонный ответ. Красный – недовольство прошением. В данном случае зеленый соответствовал войне, и таковыми пока были пять флагов из семи.
– Ваша милость? – позвал Лларимар, глядя вверх.
Жаворонок встал.
«Они голосуют, но толку-то? – подумал он, выходя из-под навеса. – У них нет власти. Значение имеют лишь два голоса».
Зелени прибавилось. Жрецы бежали по проходам, флаги реяли. Арена гудела. Народ осознал неизбежное. Краем глаза Жаворонок видел Лларимара, следовавшего за ним. Тот не мог не озлиться. Почему он никогда не выдавал своих чувств?
Жаворонок приблизился к шатру Рдянки. Почти все жрецы получили ответ, и подавляющее большинство несло зеленые флаги. Первосвященница Рдянки еще стояла на коленях. Рдянка, конечно, дожидалась кульминационного момента.
Жаворонок остановился снаружи. Рдянка, разлегшаяся внутри, хладнокровно взирала на него, хотя он чувствовал ее тревогу. Он слишком хорошо ее знал.
– Ты собираешься объявить свою волю? – осведомилась она.
Он глянул на середину арены и сказал:
– Если я выскажусь против, декларация лишится смысла. Боги могут до посинения кричать о войне, но войсками командую я. Если я не пущу безжизненных, Халландрен не сумеет выиграть никакую войну.
– Ты отвергнешь волю пантеона?
– Имею право. Точно так же, как и любой из них.
– Но у тебя есть безжизненные.
– Это не означает, что я должен действовать по указке.
Немного помолчав, Рдянка махнула первосвященнице. Женщина выпрямилась, подняла зеленый флаг и поспешила к остальным. Ее встретили дружным ревом. Должно быть, зрители знали, что политические интриги Рдянки привели богиню к власти. Неплохо для человека, который взялся за дело, не имея ни одного солдата.
«Обладая столь многочисленным войском, она неизбежно займется планированием, дипломатией и ведением войны. В итоге Рдянка может стать самой могущественной возвращенной в истории королевства. Я тоже могу».
Он долго смотрел перед собой. Он не поделился с Лларимаром последними снами. Держал их при себе. Сны об извилистых туннелях и восходящей луне, чуть появившейся над горизонтом. Возможно ли, чтобы они и правда имели смысл?
Он не мог решиться. Вообще на что бы то ни было.
– Мне нужно еще поразмыслить, – сказал Жаворонок, разворачиваясь.
– Что? – взвилась Рдянка. – А как же голосование?
Жаворонок покачал головой.
– Жаворонок! – крикнула она ему в спину. – Жаворонок, ты не смеешь оставлять нас в подвешенном состоянии!
Пожав плечами, он оглянулся и с улыбкой возразил:
– Откровенно говоря – могу. Вот такая я сволочь.
С этими словами он покинул арену и направился в свой дворец, так и не проголосовав.

51

«Я рад, что ты за мной вернулся, – сказал Ночной Хищник. – Мне было очень одиноко в чулане».
Вашер не ответил. Он шел по стене, которая окружала Двор богов. Было поздно, темно и тихо, хотя в нескольких дворцах еще горел свет. В том числе у Жаворонка Отважного.
«Не люблю темноту», – заявил Ночной Хищник.
– Эту? – уточнил Вашер.
«Нет. В чулане».
– Ты и видеть-то не умеешь.
«Любому понятно, когда темно. Даже если не видно».
Вашер не нашелся с ответом. Он задержался на стене, изучая дворец Жаворонка. Красный и золотой. Цвета и правда отважные.
«Не плюй на меня, – потребовал Ночной Хищник. – Мне это не нравится».
Вашер опустился на колени, продолжая рассматривать дворец. Он ни разу не встречался ни с каким Жаворонком, но до него дошли слухи. Самый непристойный из богов, самый надменный и глумливый. И в руках этой фигуры – судьба двух королевств.
Повлиять на эту судьбу было легко.
«Мы же убьем его, правда?» – с нескрываемым вожделением осведомился Ночной Хищник.
Вашер, не отрываясь, смотрел на дворец.
«Его обязательно надо убить, – продолжил Ночной Хищник. – Давай же. Мы обязаны это сделать. Нам очень нужно».
– Тебе-то какое дело? – шепнул Вашер. – Ты же его не знаешь.
«Он зло», – ответил меч.
– Ты и о зле не имеешь понятия, – фыркнул Вашер.
Ночной Хищник на время умолк.
В этом был корень затруднений Вашера – главная проблема, докучавшая ему большую часть жизни. Тысяча дохов. Именно столько потребовалось, чтобы пробудить стальной предмет и наделить его искрой сознания. Как это происходит, не до конца понимала даже Шашара, хотя сама же и разработал метод.
Пробудить сталь или камень мог только тот, кто достиг девятого повышения. И даже тогда не срабатывало. Предмет пробуждался, но соображал не лучше, чем бахрома на плаще.
Ночному Хищнику не полагалось ожить. Однако он ожил. Шашара была одареннее всех, намного способнее самого Вашера, который прибегал к разным хитростям – например, помещал в сталь и камни кости. Шашару вдохновили познания Эйсталя и создание ихорного спирта. Она вникала, экспериментировала, упражнялась. И своего добилась. Она научилась переносить в стальной предмет дох тысячи человек, пробуждать металл и сообщать ему команду. Эта единственная команда требовала неимоверных сил, закладывая основу личности пробужденного объекта.
Она и Вашер много размышляли над Ночным Хищником и наконец подобрали простую, но изящную команду. «Уничтожай зло». Выбор казался логичным и безупречным. Была лишь одна проблема – то, чего никто из них не предвидел.
Разве мог стальной предмет, настолько далекий от жизни, что все живое воспринимал как чуждое и странное, осмыслить понятие «зло»?
«Я это выясняю, – сообщил Ночной Хищник. – У меня богатая практика».
Меч было не в чем винить. Это ужасная, губительная вещь, но ее и создали для разрушения. Он так и не понял ни собственно жизни, ни смысла этого слова. Он знал лишь свою команду и всячески старался ее выполнить.
«Взять человека, который там, внизу, – объяснил Ночной Хищник. – Бога во дворце. Он в силах начать эту войну. Ты войны не желаешь. Вот он и зло».
– Почему?
«Потому что будет делать то, чего ты не хочешь».
– Мы не знаем наверняка, – сказал Вашер. – Да и кто говорит, что я сужу лучше всех?
«Так и есть, – ответил Ночной Хищник. – Идем. Прикончим его. Ты говорил, что война – это плохо. Он зло. Убьем его. Убьем».
Меч возбуждался, и Вашер это чувствовал – угрозу в клинке, извращенную мощь дохов, изъятых из живых носителей и помещенных в нечто неестественное. Он так и видел, как колышется на ветру выдыхаемый, черный и гнилостный дым. Влечет его к Жаворонку. Подстрекает к убийству.
– Нет, – отказался Вашер.
Ночной Хищник вздохнул.
«Ты запер меня в чулане, – напомнил он. – Надо извиниться».
– Я никого не убью ради извинения.
«Брось меня туда, – уперся Ночной Хищник. – Если он зло, то сам себя убьет».
Вашер озадачился. «Цвета», – подумал он. Похоже, меч с каждым годом становился хитрее, хотя Вашер понимал, что фантазирует и проецирует. Пробужденные предметы не менялись и не развивались, они оставались самими собой.
Но мысль неплоха.
– Может быть, позже, – ответил Вашер, отвернувшись от здания.
«Ты боишься», – подытожил Ночной Хищник.
– Ты не знаешь, что такое страх.
«Знаю. Ты не любишь убивать возвращенных. Ты их боишься».
Конечно, меч ошибался. Однако Вашер допустил, что его нерешительность действительно смахивала на страх. Он давно не общался с возвращенными. Слишком много воспоминаний и боли.
Он направился к дворцу Бога-короля. Строение было намного старше окружавших его хоро́м. Когда-то здесь находилась береговая застава с видом на бухту. Ни города, ни красок – только голая черная башня. Вашера забавляло, что она превратилась в обитель Бога-короля Радужных тонов.
Вашер вогнал Ночного Хищника в заплечную ременную петлю и спрыгнул со стены. Пробужденные тесемки усилили ноги, позволив скакнуть шагов на двадцать. Он врезался в гладкие ониксовые блоки. Щелкнул пальцами, и нарукавные тесемки крепко вцепились в нависающий карниз.
– Ползи по вещам, потом хватай вещи, потом тяни меня, – скомандовал Вашер.
Три команды в одном пробуждении – нелегкая задача для некоторых. Но он навострился решать ее в мгновение ока.
Пояс распустился; он казался намного короче, когда был обмотан вокруг талии. Веревка длиной в двадцать пять футов змеею поползла по стене и проникла в окно. Через пару секунд она подхватила Вашера. Пробужденные предметы, если создать их правильно, бывали намного сильнее обычных мышц. Когда-то он видел, как несколько бечевок не толще его собственной швыряли булыжники во вражеские укрепления.
Он приказал тесемкам расслабиться и, когда веревка доставила его в здание, извлек Ночного Хищника. Затаившись, всмотрелся во мрак. В помещении никого не было. Он осторожно вернул себе дох, обмотал веревку вокруг руки и оставил конец свободным. Затем он крадучись устремился вперед.
«Кого мы убьем?» – осведомился Ночной Хищник.
– Не все кончается убийством, – заметил Вашер.
«Вивенна. Она здесь?»
Меч снова пытался истолковать его мысли. Ему приходилось трудно с идеями, которые еще не полностью сформировались в сознании Вашера. Мысли часто оказывались летучими и недолговечными. Мимолетные образы, звуки и запахи. Связи возникали, терялись и восстанавливались. Ночной Хищник плохо разбирался в таких нюансах.
Вивенна. Источник многих его хлопот. Вашеру было проще вести свою деятельность, считая, что она добровольно сотрудничает с Дентом. Он мог хотя бы возложить на нее вину.
«Где она? Здесь? Я ей не нравлюсь, но мне она нравится».
Вашер остановился в темном коридоре.
«Тебе?» – спросил он мысленно.
«Да. Она мила. И симпатична».
«Мила» и «симпатична» – слова, которых Ночной Хищник толком не понимал. Он лишь научился употреблять их к месту. Но все же у меча имелось личное мнение, и лгал он редко.
«Она напоминает возвращенную», – сказал меч.
«А, вот оно что, – подумал Вашер. – Конечно. В этом есть смысл».
Он тронулся с места.
«В чем?» – спросил Ночной Хищник.
«Она потомок. Видно по волосам. В ней есть немного от возвращенной».
Меч не ответил, но Вашер чувствовал, что тот обдумывает услышанное.
На развилке Вашер задержался. Он был уверен, что знает, где находятся покои Бога-короля. Однако сейчас интерьер большей частью казался ему незнакомым. Неприступная крепость изобиловала причудливыми ходами и поворотами, призванными сбить с толку врага. Они остались, каменная кладка не изменилась, но просторные обеденные залы и караульные помещения разбились на многочисленные меньшие комнаты, красочно убранные по моде высшего халландренского общества.
Где поселить супругу Бога-короля? Если она беременна, то сидит под надзором слуг. Вашер предположил, что надо искать выше, в больших жилых комплексах. Он пошел к лестнице. К счастью, было достаточно поздно и бодрствовали наверняка немногие.
«Сестра, – сказал Ночной Хищник. – Вот кого ты ищешь. Ты спасаешь сестру Вивенны!»
Вашер молча кивнул в темноте, на ощупь двигаясь наверх и полагаясь на биохрому, которая оповестит о чужом присутствии. Хотя основную часть дохов он перевел в одежду, их осталось достаточно, чтобы пробудить веревку и сохранить бдительность.
«Тебе тоже нравится Вивенна!» – обрадовался меч.
«Вздор», – подумал Вашер.
«Тогда зачем?»
«Дело именно в сестре. Она каким-то образом превратилась в ключ ко всему. Сегодня я это понял. Едва она прибыла, к войне стали готовиться всерьез».
Ночной Хищник умолк. Такой логический выверт был для него слишком сложен.
«Понятно», – ответил он чуть позже, но Вашер с улыбкой отметил недоумение в его тоне.
«По меньшей мере, – подумал Вашер, – она очень удобная заложница для Халландрена. Если война выйдет боком, жрецы Бога-короля, или кто там ее разжигает, пригрозят расправой. Сестра – отличное орудие».
«Которое ты намерен изъять», – подхватил Ночной Хищник.
Вашер кивнул. Он одолел подъем и нырнул в коридор. Дальше он крался, пока не почувствовал, что невдалеке кто-то есть – навстречу шла служанка.
Пробудив веревку, Вашер спрятался в нише и принялся ждать. Когда служанка с ним поравнялась, веревка выскочила из тени, обвила девушку за талию и увлекла в темноту. Та не успела вскрикнуть: тесемка – продолжение руки Вашера – зажала ей рот.
Служанка рванулась, но веревка держала крепко. Вашеру стало немного совестно, когда он навис над нею. В ее заплаканных глазах стоял ужас. Вашер потянулся за мечом и чуть вынул его из ножен. Девушка побледнела. Добрый знак.
– Мне нужно знать, где королева, – объяснил Вашер, подняв Ночного Хищника, чтобы эфес коснулся ее щеки. – И ты мне скажешь.
Какое-то время он удерживал пленницу так, наблюдая за ее судорогами и недовольный собой. Наконец ослабил тесемки и отвел меч. Служанку вырвало, и он развернул ее в сторону.
– Говори, – шепнул он.
– Южный угол, – пролепетала девушка, дрожа. К щеке пристала слюна. – На этом этаже.
Вашер кивнул, связал ее, вставил кляп и вернул себе дох. Вогнал Ночного Хищника в ножны и поспешил по коридору.
«Значит, бога, который собирается отправить войска на войну, ты не убьешь? – осведомился меч. – А молодую женщину придушил чуть не насмерть?»
Для меча это был замысловатый пассаж. Однако в нем не звучало упрека, который вложил бы в сказанное человек. Ночной Хищник и в самом деле просто спрашивал.
«Я больше сам не понимаю, в чем заключается моя мораль, – подумал Вашер. – Советую и тебе не заморачиваться».
Он легко нашел апартаменты. Их охранял большой отряд звероподобных лбов, которые выглядели довольно неуместно в роскошной обстановке.
Вашер остановился.
«Здесь происходит что-то странное».
«То есть?» – не понял Ночной Хищник.
Вашер не хотел обращаться к мечу, но в том и была проблема с вещами, способными читать мысли. Ночного Хищника привлекало все, что складывалось у него в голове. В конце концов, прочее и не заслуживало внимания меча.
Охрана у двери. Не слуги – солдаты. Значит, ее уже заключили в неволю. Да на сносях ли она? Может быть, жрецы перестраховывались?
Такую кучу народа не истребить без шума. Лучшее, на что он мог надеяться, – на быструю расправу. Их короткую схватку услышат не сразу, и, возможно, удастся уйти далеко.
Он несколько минут посидел, не разжимая зубов, но в итоге выпрямился, подступил ближе и метнул Ночного Хищника в гущу людей. Пусть перебьют друг друга, а он потом разберется с теми, кто не поддастся влиянию меча.
Ночной Хищник звякнул о камень. Все взгляды обратились к нему. И в этот миг что-то схватило Вашера за плечо и рвануло назад.
Он выругался, развернулся и вскинул руки, готовый бороться неведомо с чем. Пробужденная веревка. Позади начался бой. Зарычав, Вашер выхватил из сапога нож и полоснул по веревке. Кто-то вцепился в него, едва он высвободился, и отшвырнул обратно к стене.
Сграбастав лицо нападавшего наручными тесемками, Вашер в свою очередь шмякнул противника о стену. Сзади выросла еще одна фигура, но ее сковал пробужденный плащ.
– Хватай все вещи, кроме меня, – быстро проговорил Вашер, сорвав с поверженного плащ и пробуждая его.
Этот свалил еще одного человека, которого Вашер затем прикончил кинжалом. Следующего отбросил пинком и освободил себе путь.
Он ринулся к Ночному Хищнику, но из соседних комнат выбежали и бросились ему наперерез еще трое. Такие же амбалы, как те, что занимались мечом. Вскоре люди были повсюду. Десятки солдат. Вашер наподдал одному и сломал ему ногу, но другой изловчился и сдернул с него плащ. Новые навалились гурьбой. А затем вперед вырвалась еще одна пробужденная веревка и связала Вашера по ногам.
Вашер взялся за жилет.
– Твой дох… – начал он, пытаясь извлечь запас для контратаки, но сразу трое перехватили его руку и отвели в сторону.
В считаные секунды он оказался опутан пробужденной веревкой. Плащ еще бился с троицей, которая порывалась его изрезать, но самого Вашера прижали к полу.
Из комнаты слева кто-то вышел.
– Дент, – сплюнул Вашер, извиваясь.
– Мой дорогой друг! – отозвался Дент, кивнув подручному, известному как Тонк Фах. Тот направился к покоям королевы. – Очень рад тебя видеть.
Вашер сплюнул еще раз.
– Красноречив, как всегда, – вздохнул Дент. – Знаешь, чем ты хорош, Вашер? Основательностью. Предсказуемостью. В своем роде я тоже, пожалуй, таков. Согласись, что трудно прожить так долго, как мы, и не выработать привычек?
Вашер не ответил, лишь попытался крикнуть, когда ему затыкали рот. Он удовлетворенно отметил, что для его захвата понадобилась дюжина человек.
Дент оглядел павших воинов.
– Наемники, – сказал он. – Риск не бывает чрезмерным, если хорошо заплатить. – В глазах у него плясали чертики. Но вот он склонился к Вашеру, и вся игривость улетучилась. – А платой для меня всегда был ты, Вашер. Я у тебя в долгу. За все хорошее, начиная еще с Шашары. Мы караулили тебя во дворце две недели кряду, зная, что славная принцесса Вивенна в конце концов отправит тебя спасать сестру.
Тонк Фах вернулся со свертком. В одеяло был завернут Ночной Хищник.
Дент осмотрел его и скривился.
– Выбрось это где-нибудь подальше.
– Не знаю, Дент, – ответил Тонк Фах. – По мне, так лучше оставить его при себе. Он может здорово пригодиться…
В его глазах зародилась страсть, желание обнажить меч и воспользоваться им. Уничтожить зло. Уничтожать без разбора.
Дент выпрямился и вырвал у него сверток. Затем отвесил Тонку Фаху затрещину.
– Уй! – охнул тот.
Дент закатил глаза:
– Хватит выть, я спас тебе жизнь. Иди и проверь, как там королева, а потом прибери здесь. О мече я сам позабочусь.
– Ты превращаешься в редкую сволочь, когда рядом Вашер, – буркнул Тонк Фах и побрел прочь.
Дент понадежнее завернул Ночного Хищника; Вашер следил за ним, надеясь заметить в глазах вожделение. Увы, Дент слишком крепок, чтобы поддаться мечу. Он был знаком с ним едва ли не столько же, сколько сам Вашер.
– Унесите его пробужденные шмотки, – приказал Дент подручным перед тем, как уйти. – А самого подвесьте вон в той комнате. Нам предстоит долгий разговор о том, что он сделал с моей сестрой.

52

Жаворонок сидел у себя в покоях, окруженный роскошью и с чашей вина в руке. Час был очень поздний, но слуги входили и выходили, складируя мебель, картины, вазы и небольшие статуи. Все движимое имущество.
Богатства лежали грудой. Жаворонок развалился на кушетке, не обращая внимания на пустые тарелки и разбитые чаши, которые не позволил унести.
Вошли двое слуг. Они внесли красный с позолотой лежак. Поставили его у дальней стены, чуть не свалив штабель из ковров. Жаворонок дождался их ухода и допил вино. Он уронил пустую чашу подле других и протянул руку за новой. Слуга, как обычно, подал ее.
Он не был пьян. Не мог напиться.
– Что-то происходит. Ты замечаешь? – спросил Жаворонок. – Словно картина, из которой ты видишь всего уголок, как бы ни щурился и ни всматривался?
– Каждый день, ваша милость, – ответил Лларимар.
Он сидел на стуле возле кушетки Жаворонка. Как всегда, он хладнокровно следил за событиями, хотя Жаворонок уловил его неодобрение, когда очередная группа слуг сложила в углу несколько мраморных статуэток.
– И как же ты с этим справляешься?
– Я верю, ваша милость, что кому-то все ясно.
– Надеюсь, не мне, – заметил Жаворонок.
– Вы часть происходящего. Но оно гораздо больше вас.
Жаворонок нахмурился, глядя, как прибывают новые слуги. Вскоре помещение забьется добром, и никто не сможет ни войти, ни выйти.
– Признай, это странно, – махнул Жаворонок рукой в сторону груды картин. – Они теряют всю прелесть, когда свалены. В таком виде это лишь хлам.
Лларимар вскинул бровь:
– Ценность чего-либо определяется отношением, ваша милость. Если вы считаете эти вещи мусором, значит так оно и есть, и не важно, сколько другие готовы за них заплатить.
– В твоих словах таится некое нравоучение. Я не ошибся?
– Я в первую очередь жрец, – пожал плечами Лларимар. – Мы склонны к проповедям.
Фыркнув, Жаворонок махнул слугам.
– Достаточно, – сказал он. – Можете быть свободны.
Слуги, уже потерявшие надежду, мгновенно вымелись вон. Жаворонок и Лларимар остались одни средь залежей добра, которое собирали по всему дворцу и складировали здесь, в одной-единственной комнате.
Лларимар обвел их взглядом:
– Итак, зачем вам это понадобилось, ваша милость?
– Это мой вес, – ответил Жаворонок, отпив вина. – То, что я значу для людей. Они отдают мне свои богатства. Жертвуют дохами, чтобы я выжил. Подозреваю, многие даже умрут за меня.
Лларимар молча кивнул.
– И все, чего от меня хотят сейчас, – решить их судьбу. Воевать или сохранить мир? Что, по-твоему, правильно?
– Я не могу ратовать ни за то ни за другое, ваша милость, – сказал Лларимар. – Легко сидеть на месте и принципиально клеймить войну. Да, она ужасна. И тем не менее кажется, что все великие свершения не обошлись без прискорбных военных действий. Даже Панвойну, принесшую столько горя, можно считать первопричиной нынешнего господства Халландрена на территории вокруг Внутреннего моря.
Жаворонок согласился.
– Но нападать на братьев? – продолжил Лларимар. – Невзирая на провокации, я волей-неволей считаю, что это слишком. Сколько смертей и страданий готовы мы причинить, доказывая одно – мол, нас не запугаешь?
– И что бы ты выбрал?
– Мне, к счастью, не приходится выбирать.
– А если бы заставили? – спросил Жаворонок.
Лларимар немного подумал. Затем осторожно снял митру, обнажив голову с прилипшими от пота редеющими черными волосами. Он отложил церемониальный убор в сторону.
– Дорогой Жаворонок, я обращаюсь к вам не как жрец, а как друг, – произнес он тихо. – Жрец не вправе влиять на божество, ибо боится исказить будущее.
Жаворонок кивнул.
– И как другу, – сказал Лларимар, – мне действительно трудно решить, что делать. Я не участвовал в дебатах.
– Ты этим редко занимаешься.
– Я обеспокоен, – признался Лларимар, вытирая лоб платком и качая головой. – Не думаю, что можно пренебречь угрозой королевству. То, что Идрис – лагерь мятежников, обосновавшийся в наших границах, есть непреложный факт. Мы не трогали его много лет и терпели почти тиранический контроль над северными путями.
– Значит, ты за вторжение?
Помедлив, Лларимар мотнул головой:
– Нет. Нет, я не думаю, что даже восстание идрийцев оправдает резню из-за этих путей.
– Замечательно, – бесстрастно оценил Жаворонок. – Значит, воевать, но не нападать.
– По сути, да, – ответил Лларимар. – Мы объявляем войну, показываем силу и запугиваем их, пока не поймут, насколько рискованно их положение. Если вступить после этого в мирные переговоры, то, готов поспорить, мы добьемся более выгодного договора об этих путях. Они формально объявят свои притязания на наш трон, мы признаем их независимость. Разве каждый не получит свое?
Жаворонок погрузился в раздумья.
– Трудно сказать, – ответил он. – Это весьма разумное решение, но я не думаю, что сторонники войны его примут. Кажется, мы чего-то не учитываем, Шныра. Почему именно сейчас? Почему после свадьбы напряжение так возросло, хотя казалось, что мы должны объединиться?
– Не знаю, ваша милость, – сказал Лларимар.
С улыбкой Жаворонок встал.
– Ну так давай выясним, – предложил он, сверля первосвященника взглядом.

* * *

Сири озлилась бы, не будь она в таком ужасе и не сиди в черной опочивальне одна. Отсутствие Сьюзброна казалось дикостью.
Она надеялась, что с наступлением ночи его все же пустят к ней. Но он, конечно, не пришел. Что бы ни замышляли жрецы, беременеть ей было необязательно. Они уже разыграли свою карту и заперли Сири.
Дверь скрипнула, и она села на постели, снова обретя надежду. Но это всего лишь стражник заглянул с очередной проверкой. Солдафонского вида хам из тех, что караулили ее последние несколько часов.
«Зачем поставили этих людей? – подумала она, когда дверь закрылась. – Что случилось с прежней охраной из безжизненных и жрецов?»
Так и оставаясь в нарядном платье, она упала на кровать и уставилась на балдахин. Упорно вспоминалась первая неделя во дворце, когда ее держали взаперти перед «свадебными торжествами». Было тяжко, но Сири знала, что заточение кончится. Сейчас даже не было уверенности, доживет ли она до утра.
«Нет, – подумала она. – Меня будут беречь, пока не родится „малыш“. Я – страховка. Если у них что-то разладится, им понадобится показать меня людям».
Слабое утешение. При мысли о полугодовой неволе с запретом с кем-либо видеться – иначе поймут, что она вовсе не беременна, – хотелось выть.
Но что она могла сделать?
«Вся надежда на Сьюзброна. Я научила его читать и придала нужную решимость, чтобы он вырвался из лап жрецов. Придется ограничиться этим».

* * *

– Ваша милость, вы правда хотите это сделать? – неуверенно спросил Лларимар.
Присев на корточки в кустах, Жаворонок смотрел на дворец Милосердной. В большинстве окон царила тьма. Это было хорошо. Но стражей все равно собралось немало – богиня боялась нового вторжения.
И не зря.
Луна едва успела взойти. И висела почти так же, как видел Жаворонок накануне во сне – в том же сне, в котором узрел туннели. Неужели и правда символы? Сигналы из будущего?
Он все еще упирался. Правду сказать, ему и не хотелось верить в свою божественность. Слишком много ответственности. Но он не мог не считаться с видениями, даже если они являлись из подсознания. Ему придется проникнуть в подземные ходы под Двором богов. Выяснить, есть ли хоть что-то пророческое в его сновидениях.
Выбор момента виделся важным. Восходящая луна… разве что градус немного не тот.
«Пора», – решил Жаворонок, оторвав взгляд от неба. Приближался патруль.
– Ваша милость? – окликнул его уже сильно издерганный Лларимар.
Дородный первосвященник стоял рядом с Жаворонком на коленях в траве.
– Надо было взять меч, – задумчиво проронил бог.
– Ваша милость, вы не умеете им пользоваться.
– Мы этого не знаем, – возразил Жаворонок.
– Это глупо, ваша милость. Давайте вернемся во дворец. Если так нужно осмотреть эти туннели, можно нанять кого-нибудь в городе.
– Уйдет слишком много времени. – Патруль обходил здание с их стороны. – Ты готов? – спросил Жаворонок.
– Нет.
– Тогда жди здесь, – распорядился Жаворонок и стремительно снялся с места.
Через секунду до него донеслось шипение Лларимара:
– Призраки Калада!
Кусты зашуршали, жрец устремился следом.
«Надо же! Впервые слышу, как он бранится», – весело подумал Жаворонок, ощутив прилив сил. Он не оглядывался и знай себе мчался к распахнутому окну. Как в большинстве дворцов возвращенных, двери и окна были открыты. К этому понуждал тропический климат. Бодрый, как никогда, Жаворонок добежал до стены. Проскользнув в окно, он высунулся и протянул руку подоспевшему Лларимару. Тучный жрец пыхтел и потел, но Жаворонок сумел втащить его внутрь.
Они немного выждали. Лларимар привалился к наружной стене и ртом хватал воздух.
– Тебе надо больше заниматься гимнастикой, Шныра, – заметил Жаворонок, подкравшись к двери и выглянув в коридор.
Лларимар не ответил. Он сидел, отдуваясь и качая головой, словно не мог поверить в происходящее.
– Хотелось бы знать, почему человек, который сюда ворвался, не воспользовался окном, – сказал Жаворонок.
Затем он понял, что стражникам у внутренних дверей отлично видно эту комнату. «А! – подумал он. – И ладно. Прибегнем к запасному плану». Выпрямившись, Жаворонок шагнул в коридор. Последовавший за ним Лларимар подскочил при виде охраны. На их лицах застыло такое же недоумение.
– Привет, – бросил Жаворонок, обошел их и двинулся дальше.
– Погодите! – сказал один. – Стойте!
Жаворонок обернулся и нахмурился:
– Ты смеешь приказывать богу?
Стражи застыли. Потом переглянулись. Один сорвался с места и бросился в противоположную сторону.
– Они позовут других! – предупредил Лларимар, стараясь не отставать. – Нас схватят!
– Значит, придется пошевеливаться! – ответил Жаворонок, снова переходя на бег.
Он улыбнулся, когда и Лларимар, ворча, пустился трусцой. Они быстро достигли люка.
Встав на колени, Жаворонок принялся шарить по полу и вскоре нашел потайной запор. Открыв с победоносным видом люк, он указал внутрь. Лларимар негодующе затряс головой, потом начал спускаться по лестнице в темноту. Жаворонок снял со стены фонарь и последовал за ним. Оставшийся стражник, не дерзая перечить богу, с тревогой глазел на происходящее.
До дна было недалеко. Жаворонок нашел Лларимара сидящим на ящиках в тесной каморке. Помещение использовали под склад.
– Мои поздравления, ваша милость, – объявил Лларимар. – Мы нашли тайник с мукой.
Фыркнув, Жаворонок начал выстукивать стены.
– Там кто-то есть, – остановился он возле одной. – В той стороне. Я ощущаю это жизненным чувством.
Вскинув бровь, Лларимар поднялся. Они отодвинули несколько ящиков, за которыми оказался узкий туннель. Улыбнувшись, Жаворонок вполз внутрь, толкая перед собой фонарь.
– Я вряд ли там помещусь, – усомнился Лларимар.
– Если я пролез, то и у тебя получится, – ответил Жаворонок.
В тесном пространстве его голос прозвучал глухо. Послышался очередной тяжкий вздох Лларимара, и толстяк протолкнулся в дыру. В итоге Жаворонок выбрался в гораздо больший туннель, освещенный несколькими настенными светильниками. Он выпрямился и удовлетворенно взглянул на протиснувшегося Лларимара.
– Туда, – сказал Жаворонок, взялся за рычаг и перекрыл ход решеткой. – Теперь не дотянутся!
– А нам не убежать, – подхватил жрец.
– Убежать? – Бог поднял фонарь, изучая подземный ход. – С чего вдруг?
– Прошу прощения, ваша милость, но мне сдается, что вы напрасно столь сильно радуетесь этому приключению.
– Так меня и зовут Жаворонком Отважным, – заметил Жаворонок. – Очень приятно наконец соответствовать титулу. А теперь – тихо. Я все еще чувствую, что рядом жизнь.
Туннель был рукотворным и напомнил ему шахту. Точь-в-точь, как во сне. Ходы ветвились, а жизнь, которую он уловил, находилась прямо по курсу. Но Жаворонок туда не пошел и свернул налево – в туннель, круто уходящий вниз. Так он шел несколько минут, оценивая его вероятную траекторию.
– Еще не понял? – спросил Жаворонок, повернувшись к Лларимару, который прихватил светильник, так как этот ход не освещался.
– Казармы безжизненных, – сказал жрец. – Если туннель никуда не свернет, то приведет прямиком к ним.
Жаворонок кивнул:
– А зачем понадобился тайный ход, ведущий в казармы? Любой бог может попасть туда, когда пожелает.
Лларимар покачал головой, и они продолжили путь. Как и ожидалось, вскоре они дошли до потолочного люка, за которым, когда откинули крышку, оказались погруженные в темноту склады безжизненных. Жаворонок содрогнулся при виде бесконечных рядов ног, едва освещенных его фонарем. Он убрал голову, захлопнул люк, и путь продолжился.
– Туннель образует квадрат, – отметил Жаворонок вполголоса.
– И я уверен, что в каждую казарму ведет своя дверца, – кивнул Лларимар. Он отколупнул от стены немного земли и размял ее в пальцах. – Этот туннель новее того, в котором мы были наверху.
Жаворонок ответил согласным кивком.
– Надо идти дальше, – сказал он. – Охрана из дворца Милосердной в курсе, что мы здесь. Не знаю, кого она оповестит, но лучше закончить поиск до того, как нас выкурят.
Лларимар откровенно дрогнул. Они вернулись по крутому туннелю в главный, лежавший непосредственно под дворцом. Жаворонок по-прежнему чувствовал, что в боковом проходе кто-то есть, но предпочел изучить другую ветку. Вскоре та расщепилась на множество новых, уходивших в разные стороны.
– Эти туннели ведут во дворцы, – сообразил он, постучав по деревянной балке, которая укрепляла шахту. – Они намного древнее того, что тянется до казарм.
Лларимар кивнул.
– Что ж, ладно, – сказал Жаворонок. – Пора выяснить, куда ведет главный.
Жрец последовал за ним, и они приблизились к основному туннелю. Жаворонок закрыл глаза, пытаясь определить, далеко ли жизнь. Та ощущалась слабо, почти на грани его восприятия. Будь в этих катакомбах что-то помимо земли и камня, он бы вообще не заметил никакой жизни. Жаворонок кивнул Лларимару, и они пошли дальше, стараясь ступать как можно тише.
Он двигался столь бесшумно, что сам себе удивлялся. Неосознанный опыт? Ему это, бесспорно, удавалось лучше, чем жрецу. Конечно, даже валун катился бы тише, чем шел Лларимар, особенно если учесть его пышное облачение и звучное пыхтение.
Туннель все тянулся и больше не ветвился. Жаворонок посмотрел вверх, пытаясь сообразить, что там находится. «Дворец Бога-короля?» Судить было трудно, под землей нелегко определить направление и расстояние.
Он восторженно задрожал. Он вел себя совсем не по-божьему. Крался в ночи по тайным ходам, вынюхивал секреты, искал зацепки. «Удивительно, – подумал Жаворонок. – Мы заранее получаем все, чего нам, по их мнению, хочется; нас пичкают острыми ощущениями. Но нам совершенно недоступны подлинные чувства – страх, тревога, волнение».
Он улыбнулся. Вдали звучали голоса. Погасив фонарь, он принялся красться с предельной осторожностью, а Лларимару подал знак, чтобы остался на месте.
– …подвесили его наверху, – говорил мужской голос. – Я же сказал, что он явится за сестрой принцессы.
– Значит, ты своего добился, – ответил другой. – Ей-же-ей, ты уделяешь ему слишком много внимания.
– Не советую недооценивать Вашера, – возразил первый. – Он достиг в жизни большего, чем сотня человек, и потрудился на благо людей опять же больше, чем ты способен оценить.
Молчание.
– Разве ты не собираешься его убить? – спросил второй голос.
– Собираюсь.
Снова тишина.
– Ты странный человек, Дент, – сказал второй. – Однако наша цель достигнута.
– Твой народ еще не воюет.
– Будет.
Жаворонок притаился за небольшой грудой щебня. Он видел впереди свет, но различал лишь движущиеся тени. Похоже, ему здорово повезло подслушать этот разговор. Доказывал ли тот, что его сны и правда пророческие? Или дело в обычном совпадении? Было очень поздно, и любой, кто бодрствовал, наверняка участвовал в заговоре.
– Для тебя есть работа, – сообщил второй голос. – Мы кое-кого взяли, и мне нужно, чтобы ты допросил.
– Очень жаль, – ответил первый, удаляясь. – Я тоже кое-кого взял – старого приятеля – и собираюсь его пытать. Задержался исключительно для того, чтобы избавиться от жуткого меча.
– Дент! Сейчас же вернись!
– Ты меня не нанимал, человичишко, – отозвался первый голос уже еле слышно. – Если хочешь, чтобы я что-то делал, свяжись со своим господином. А пока не связался, ты знаешь, где меня найти.
Тишина. А потом позади Жаворонка что-то шевельнулось. Он резко обернулся и с трудом разглядел подкравшегося Лларимара. Жаворонок махнул ему, и они пошли обратно.
– Что там? – шепнул Лларимар.
– Голоса, – тоже шепотом ответил бог. Вокруг царила тьма. – О войне говорили.
– Кто они такие?
– Не знаю. Но хочу выяснить. Жди здесь, пока я…
Его прервал истошный вопль. Жаворонок подскочил. Звук донесся оттуда же, откуда раздавались голоса, и был похож на…
– Отпустите меня! – крикнула Рдянка. – Что вы о себе возомнили?! Я богиня!..
Жаворонок резко выпрямился. Чей-то голос ответил Рдянке, но Жаворонок находился слишком далеко, чтобы расслышать слова.
– Нет, вы меня отпустите! – не унималась Рдянка. – Я…
Она осеклась, плача от боли.
У Жаворонка бешено заколотилось сердце. Он сделал шаг.
– Ваша милость! – окликнул его Лларимар, тоже встав. – Надо позвать на помощь!
– Мы и есть помощь, – ответил Жаворонок.
Он глубоко вздохнул. Затем, сам себе удивляясь, побежал по туннелю, быстро достиг освещенного участка, свернул за угол и очутился в скальном отсеке. В считаные секунды он промчался по гладкому каменному полу и ворвался в комнату, похожую на тюремную камеру.
Рдянку привязали к стулу. Ее окружила группа мужчин в одежде жрецов Бога-короля. Было и несколько солдат в мундирах. Рдянке разбили губу, а плакала она сквозь кляп. На ней была красивая ночная рубашка – правда, измятая и грязная.
Собравшиеся изумленно встрепенулись, застигнутые врасплох нападением сзади. Жаворонок воспользовался их потрясением и врезал ближайшему солдату плечом. Он был выше, весил больше, и страж отлетел к стене. Проворно нагнувшись, Жаворонок выхватил из ножен его меч.
– Ага! – возликовал он, наставив оружие на противников. – Кто первый?
Солдаты тупо рассматривали его.
– Давай-ка начнем с тебя! – сказал Жаворонок и атаковал следующего стражника.
Он промахнулся на добрых три дюйма и пырнул, потеряв равновесие, пустоту. Стражник наконец понял, что происходит, и тоже обнажил меч. Жрецы вжались в стену. Рдянка потрясенно сморгнула слезы.
Солдат, стоявший ближе к Жаворонку, сделал выпад, и бог неуклюже воздел клинок в ужасающе неловкой попытке выставить блок. Стражник вдруг бросился ему в ноги и опрокинул на пол. Затем другой вонзил меч Жаворонку в бедро.
Кровь хлынула красная, как у любого смертного. Внезапно Жаворонок познал боль. Такую, какой не испытывал за всю свою короткую жизнь.
Он закричал.
Сквозь слезы он увидел, как Лларимар героически попытался достать стражника сзади, но его атака оказалась не многим лучше той, что предпринял Жаворонок. Солдаты отступили; несколько стражников взяли под охрану туннель, другой приставил к горлу Жаворонка окровавленный меч.
«Забавно, – подумал он, скрипя зубами от боли. – Я представлял этот процесс совершенно иначе».

53

Вивенна ждала Вашера. Он не вернулся.
Она мерила шагами тесное однокомнатное убежище – шестое по счету. Они никогда не проводили на одном месте больше нескольких дней. В невзрачной клетушке лежали только их постельные принадлежности и котомка Вашера да мерцала одинокая свеча.
Вивенне досталось бы от Вашера за то, что ее зажгла. Он был на удивление скуп для человека, по-королевски богатого дохами.
Она все расхаживала, понимая, что лучше, наверное, лечь спать. Вашер мог сам о себе позаботиться. Похоже, в городе это не по плечу только самой Вивенне.
И все же он заявил, что идет всего лишь на короткую разведку. Хотя Вашер предпочитал действовать в одиночку, ему, очевидно, было понятно ее желание участвовать, а потому он обычно делился своими намерениями и говорил, когда вернется.
Того же Дента она никогда не ждала по ночам, а с Вашером пробыла далеко не так долго, как с наемниками. Почему она так за него беспокоилась?
Дент казался ей другом, но она не тревожилась на его счет. Он был забавен и мил, но далек. А Вашер… самим собой. В нем не было коварства. Он не носил масок. Вивенна знала лишь одного человека, похожего на него: свою сестру, которая вынашивала ребенка от Бога-короля.
«Повелитель цветов! – подумала Вивенна, продолжая расхаживать. – Откуда взялась эта путаница?»

* * *

Сири проснулась от криков, доносившихся из коридора. Она мигом вскочила, подбежала и приложила к двери ухо. Расслышала шум схватки. Если бежать, то сейчас. Она толкнула створку в надежде, что окажется не заперто. Напрасный труд.
Сири ругнулась. Ей уже приходилось слышать крики умирающих, и вот опять. «Может быть, кто-то идет мне на выручку? – мелькнула обнадеживающая мысль. – Но кто?»
Дверь неожиданно дрогнула, и королева отскочила. Створки распахнулись, на пороге нарисовался Треледиз, первосвященник Бога-короля.
– Живо, дитя мое! – махнул он ей. – Тебе придется идти со мной.
Сири заполошно высматривала, куда бы податься. Она попятилась от жреца, и тот, глухо выругавшись, махнул паре солдат в мундирах городской стражи. Они ворвались в опочивальню и схватили Сири. Королева закричала, зовя на помощь.
– Тише, дуреха! – осадил ее Треледиз. – Мы и стараемся помочь!
Его ложь была очевидна, и Сири забилась в руках солдат, выводивших ее наружу. Там валялись трупы: одни в мундирах, другие не поймешь в чьих доспехах, а третьи – с серой кожей.
Из коридора летели звуки сражения, и она крикнула в ту сторону. Солдаты грубо поволокли ее прочь.

* * *

Дедок – так его называли. Те, кто вообще удосуживался как-то назвать.
Его лодчонка медленно плыла в темных водах бухты. Ночная рыбалка. Днем за нее в Т’Телире приходилось платить подать. Если честно, то ночью – тоже.
Но ночь хороша тем, что тебя не видать. Ухмыльнувшись, Дедок спустил за борт сеть. Вода, плескавшаяся о лодку, издавала привычный звук. Плюх-плюх. Темная. Он любил ее такой. Плюх-плюх-плюх.
Иногда ему поручали работенку получше. Забирать трупы у городского авторитета и сбрасывать в бухту, упаковав перед этим в нагруженный камнями мешок. Их, верно, набрались сотни – стояли торчком, притянутые тяжестью ко дну и колеблемые течением. Тусовка пляшущих скелетов. И – раз, и два, и три…
Правда, сегодня трупов не было. Очень прискорбно. Трупы означали рыбу. Бесплатную, свободную от налогообложения. А если рыба бесплатная, то она и хороша.
«Нет, – произнес голос. – Справа кое-что есть».
Бывало, что море с ним разговаривало. Улещивало то так, то этак. Он радостно повел лодку в указанном направлении. Он выходил на промысел почти каждую ночь, и вода его отлично запомнила.
«Молодец. Бросай сеть».
Он так и сделал. Здесь было не очень глубоко. Можно протащить сеть за лодкой, чтобы она, отягощенная грузами, волочилась по дну и захватывала кормящуюся на мелководье рыбешку. Нелучшая добыча, но небо выглядело слишком грозным, и удаляться от берега не хотелось. Близилась буря?
Сеть что-то зацепила. Дедок ворчливо рванул ее вверх. Иногда она застревала средь мусора или кораллов. Сеть отяжелела. Не на шутку. Он вытянул ее полностью и поднял на фонаре щиток, рискнув немного посветить.
В сети на дне лодки покоился меч. В серебряных ножнах и с черной рукоятью.
Плюх, плюх, плюх.
«До чего же здорово! – сказал голос уже намного внятнее. – Терпеть не могу воду. Там мокро и вообще паскудно».
Ошеломленный Дедок поднял оружие. Оно оказалось увесистым.
«Насколько я понимаю, ты не собираешься истреблять зло? – осведомился голос. – Честно сказать, я толком не знаю, что это такое. Доверяю твоему решению».
Дедок улыбнулся.
«О, будь по-твоему, – согласился меч. – Повосхищайся мною еще, если надо. Но потом нам нужно вернуться на берег».

* * *

Вашер очнулся. В голове стоял туман.
Его подвесили за руки к крюку, вбитому в потолок каменной камеры. Он обратил внимание, что веревка – та самая, которой он связал служанку. Она полностью обесцветилась.
Да и все вокруг было одинаково серым. Его раздели, оставив в коротком белом исподнем. Он застонал. Руки онемели – висел он под неудобным углом.
Рот ему не заткнули, но дохи кончились – он использовал остаток в бою, пробуждая плащ сраженного противника. Вашер вновь издал стон.
В углу горел фонарь. Рядом маячила фигура.
– Вот мы оба и вернулись, – негромко произнес Дент.
Вашер не ответил.
– За мной остается должок еще и за гибель Арсталя, – продолжил Дент, не меняя спокойного тона. – Я хочу знать, как ты его убил.
– На дуэли, – хрипло ответил Вашер.
– Нет, ты его не на дуэли завалил, – возразил Дент, шагнув вперед. – Это я знаю.
– Тогда, наверное, подкрался и пырнул в спину. Он другого и не заслуживал.
Дент ударил его по лицу, и Вашер закачался на крюке.
– Арсталь был хорошим человеком!
– Когда-то, – согласился Вашер, ощущая вкус крови. – Когда-то мы все были хорошими, Дент. Давным-давно.
Дент сохранил невозмутимость.
– Думаешь, твои жалкие потуги исправят содеянное?
– Все лучше, чем стать наемником, – ответил Вашер. – Работать на всех подряд, лишь бы платили.
– Я тот, кем ты меня сделал, – спокойно парировал Дент.
– Девчонка тебе верила. Вивенна.
Дент отвернулся. Фонарь не полностью освещал лицо, и глаза скрыла тень.
– Так и было задумано.
– Ты ей нравился. А потом взял и убил ее друга.
– Ситуация малость вышла из-под контроля.
– С тобой иначе и не бывает, – заметил Вашер.
Дент выгнул бровь. На тускло освещенном лице отразилось веселье.
– Так это я распоясался, Вашер? Я?! Когда же я развязывал войну? Может быть, это я перебил десятки тысяч людей? Это ты предал лучшего друга и убил женщину, которая его любила!
Вашер безмолвствовал. А чем он мог оправдаться? Тем, что Шашара должна была умереть? Достаточно того, что она научилась создавать безжизненных единичным дохом. А если бы в Панвойну вступила пробужденная сталь вроде Ночного Хищника? И чудища, ходячие мертвецы, принялись бы разить людей пробужденными мечами, жаждущими крови?
Все это не имело значения для человека, который видел, как его сестра пала от руки Вашера. К тому же Вашер понимал, что не заслуживает доверия. В той войне он создал собственных монстров. Не стальных, как Ночной Хищник, но достаточно смертоносных.
– Я собирался передать тебя Тонку Фаху, – сообщил Дент и снова отвернулся. – Ему нравится делать больно. Это его слабость. У всех нас есть слабости. Под моим началом он сумел ограничиться животными. – Дент повернулся к Вашеру, держа в руке нож. – Меня всегда занимало, что он находит приятного в чужой боли.

* * *

Близился рассвет. Вивенна отшвырнула одеяло, не будучи в силах заснуть. Она оделась, злясь неизвестно на что. С Вашером наверняка ничего не стряслось. Скорее всего, он где-то загулял.
«Конечно загулял, – подумала она с мрачной иронией. – Целиком и полностью в его духе».
Он еще ни разу не исчезал на всю ночь. Что-то пошло не так. Подпоясываясь, Вивенна помедлила. Она оглядела котомку Вашера с переменой одежды.
«С той минуты, как я покинула Идрис, меня преследуют сплошные позорные провалы. – Она продолжила одеваться. – Революционер из меня не вышел, попрошайка – тоже, и я никудышная сестра. Что мне делать? Искать его? Я даже не знаю, с чего начать».
Она отвернулась от котомки. Фиаско. В Идрисе ничего подобного не случалось. Дома все, что она делала, выходило на славу.
«Может быть, в том и дело, – предположила она, садясь. – В моей ненависти к Халландрену. В упорном желании спасти Сири и занять ее место». Когда отец выбрал Сири, Вивенна впервые в жизни почувствовала, что недостаточно хороша. И вот она явилась в Т’Телир, исполненная решимости разобраться в чужих проблемах. В чьих угодно, только не в своих. Поскольку Вивенна непогрешима.
Но Халландрен неоднократно доказал: это не так. И провалом закончилось столько попыток, что ей стало трудно действовать. Ее до того страшила возможность очередной неудачи, что правильнее казалось не предпринимать ничего.
Это был пик высокомерия в жизни Вивенны. Она понурила голову. Последний ханжеский штрих к ее королевской шевелюре.
«Хочешь быть дееспособной? – подумала она. – Управлять событиями и не попадаться на удочку? Тогда научись проигрывать».
Перспектива пугала, но было ясно, что иначе не выйдет. Вивенна встала и подошла к котомке. Достала измятую сорочку и брюки. Тесемки болтались там и там.
Она их надела. Следом накинула запасной плащ Вашера. Тот сохранил его запах и очертаниями, как и другой, смутно напоминал человеческую фигуру. Вивенна поняла по крайней мере одну причину изношенности его нарядов.
Она взяла пару цветастых носовых платков.
– Защищай меня, – скомандовала плащу, представив, как тот хватает воображаемого противника. Затем положила ладонь на рукав рубашки. – Когда скажу, стань моими пальцами и держи, что мне нужно.
Вивенна всего пару раз слышала из уст Вашера эту команду и до сих пор не до конца понимала, как визуализировать желаемое действие. Она представила тесемки, обвивающие ее руку, – так они отзывались на слова Вашера.
Дальше она пробудила брюки и приказала укреплять ноги. Ножные тесемки заизвивались, и она поочередно оторвала пятки от пола, чтобы обмотать ступни. Брюки плотно облегли кожу, выправка стала тверже.
Последним она нацепила меч, который вручил ей Вашер. Вивенна так и не научилась им пользоваться, но держала правильно. И это было кстати.
Покончив со сборами, она вышла.

* * *

Плачущая богиня – редкое зрелище для Жаворонка.
– Это полная неожиданность, – сокрушалась Рдянка, не заботясь о струившихся по щекам слезах. – У меня было все под контролем!
Темница под дворцом Бога-короля представляла собой тесную камеру. У стен стояли клетки, где впору держать животных. Они были достаточно велики, чтобы поместился и бог. Жаворонок не знал, случайно ли это.
В соседней клетке Рдянка шмыгнула носом.
– Я думала, что жрецы Бога-короля на моей стороне. Мы действовали вместе.
«Не скажи», – подумал Жаворонок, глядя на стайку жрецов, встревоженно переговаривавшихся в стороне. Лларимара также заперли в отдельной клетке по соседству с Жаворонком – жрец сидел с опущенной головой.
Жаворонок перевел взгляд на Рдянку.
– И давно? – спросил он. – Сколько времени ты с ними сотрудничала?
– С самого начала. Мне поручили выведать кодовые слова. Мы вместе разрабатывали план!
– Почему же тебя схватили?
Она покачала головой, глядя в пол:
– Они заявили, что я не выполнила условия и многое скрыла.
– Это правда?
Рдянка со слезами на глазах отвернулась. Было очень странно видеть ее в клетке. Красивая, божественно сложенная женщина сидит в тонкой шелковой рубашке на полу, за решеткой. И плачет.
«Надо выбираться», – решил Жаворонок.
Не обращая внимания на боль в бедре, он подполз к прутьям, которые отделяли его от клетки Лларимара.
– Шныра! – прошипел он. – Шныра!
Лларимар поднял глаза. У него был измученный вид.
– Чем отмыкают замки? – спросил Жаворонок.
– Что? – моргнул тот.
– Мне нужно знать, чем отмыкают замки, – показал Жаворонок. – Может быть, я умею. Я так и не понял, почему так плохо фехтую. Но с этим обязательно справлюсь, если вспомню, чем воспользоваться.
Лларимар уставился на него.
– Возможно, я… – начал Жаворонок.
– Вы спятили? – прошептал жрец.
Он осекся.
– Вы спятили?! – взревел Лларимар, вставая. – Вы были писцом, Жаворонок! Цветами проклятым писцом! Не солдатом. Не сыщиком. Не вором. Вы служили счетоводом у местного ростовщика!
«Что?» – пронеслось в голове у Жаворонка.
– Вы были таким же идиотом, как сейчас! – орал Лларимар. – Хоть раз вы подумали, что собираетесь учинить? Нет! Шли себе вразвалочку и делали! Почему вы не в состоянии хоть иногда остановиться и спросить у себя, не полный ли вы придурок? А я вам намекал! Ответ обычно утвердительный – полный!
Потрясенный Жаворонок попятился от решетки. Лларимар. Лларимар сорвался.
– И каждый раз в беду заодно попадаю я, – сказал тот, отворачиваясь. – Ничего не изменилось. Вы становитесь богом, а я все равно оказываюсь в тюрьме!
Тучный жрец обмяк и сел на пол, хватая ртом воздух и тряся головой в откровенном негодовании. На обоих вытаращилась Рдянка. Как и жрецы.
«Они какие-то странные. В чем дело?» – подумал Жаворонок, пытаясь разобраться в мыслях и чувствах, когда жрецы подступили ближе.
– Жаворонок, – нагнулся к клетке один. – Нам нужны ваши кодовые слова.
Он фыркнул:
– Очень жаль, но я их забыл. Вы же знаете, что я слабоумный. В смысле, каким надо быть дураком, чтобы сюда залезть и с легкостью сдаться?
Он улыбнулся.
Жрец вздохнул и подал знак коллегам. Те отперли клетку Рдянки и поволокли богиню наружу. Она вопила и упиралась, и Жаворонок с улыбкой смотрел на то, как солоно им приходится. Но жрецов было шестеро, и они сумели вытащить богиню.
Затем один выхватил нож и перерезал ей горло.
Жаворонка словно ударили. Он замер с округлившимися глазами и в ужасе смотрел, как хлещет и марает красивую рубашку алая кровь.
– Нет!!! – крикнул Жаворонок и бросился на прутья, тщетно пытаясь дотянуться.
Он напряг божественные мускулы и втискивался в сталь, пока не затрясся всем телом. Без толку. Даже совершенному телу не удалось протолкнуться сквозь прутья.
– Сволочи! – заорал он. – Уроды, проклятые цветами!
Он принялся колотить по решетке. Глаза Рдянки тускнели.
А потом и ее биохрома померкла. Так гаснет костер, уменьшаясь до огонька свечки. Пыхнула – и все.
– Нет… – выдавил Жаворонок. Он медленно опустился на колени и оцепенел.
Жрец посмотрел на него:
– Вот вы о ней и позаботились. Жаль, что нам пришлось так поступить. – Он с мрачным видом присел рядышком. – Но мы, Жаворонок, решили ее убить, чтобы вы поняли: шутки кончились. Мне известна ваша репутация, и я знаю, что вы привыкли относиться ко всему легкомысленно. Во многих случаях это прекрасное качество. Сейчас же вам следует осознать, насколько опасно положение. Мы показали, что будем убивать. Если вы не выполните наше требование, умрут и другие.
– Гад… – прошептал Жаворонок.
– Мне нужны ваши кодовые слова, – повторил жрец. – Это важно. Важнее, чем вы способны понять.
– Попробуйте выбить их из меня, – прорычал Жаворонок, чувствуя, что потрясение сменяется яростью.
– Нет, – покачал тот головой. – Нам все это, вообще-то, в новинку. Мы плохо разбираемся в пытках, и на то, чтобы вас разговорить, уйдет слишком много времени. Зато у нас под рукой есть те, кто в них очень искусен. Никогда не платите наемнику, пока не выполнит заказ.
Жрец подал знак, и остальные, бросив тело Рдянки на полу, направились к клетке Лларимара.
– Нет! – крикнул бог.
– Мы не шутим, Жаворонок. Ни секунды. Мы знаем, как ты дрожишь за своего первосвященника. Теперь ты понимаешь, что мы убьем его, если не подчинишься.
– Зачем? – спросил Жаворонок. – В чем дело? Бог-король, которому вы служите, мог бы заставить нас, захоти он этого, оживить войска. Мы бы послушались. Зачем вам так понадобились вдруг кодовые слова?
Жрецы вытащили Лларимара из клетки и швырнули на колени. Один приставил к горлу нож.
– Красная пантера! – со всхлипом выкрикнул Жаворонок. – Вот вам слова. Прошу, оставьте его в покое.
Жрец кивнул, и Лларимара водворили обратно. Рдянку оставили лежащей ничком в крови.
– Надеюсь, вы не солгали нам, Жаворонок, – сказал главный жрец. – Мы не в игрушки играем. Будет очень печально, если выяснится, что вы еще в ползунках. – Он покачал головой. – Мы не жестоки, но занимаемся очень важным делом. Не испытывайте наше терпение.
С этими словами он удалился. Жаворонок едва заметил его уход. Он продолжал смотреть на Рдянку, пытаясь убедить себя, что ему чудится, или она притворяется, или хоть что-то изменится, и он поймет: все это лишь ловкое мошенничество.
– Прошу вас, нет… – прошептал он.

54

– Что слышно на улицах, Тафт? – спросила Вивенна, незаметно подступив к нищему.
Тот фыркнул, выставив чашку перед немногочисленными в столь ранний час прохожими. С наступлением утра Тафт всегда занимал свое место в числе первых.
– Мне-то какое дело? – огрызнулся он.
– Выкладывай, – сказала Вивенна. – Ты трижды шуганул меня отсюда. По-моему, за тобой должок.
– Я никому и ничего не должен, – возразил Тафт, щурясь единственным глазом на прохожих. На месте второго зияла дыра. Он не носил повязки. – Ты была подсадной уткой, а не нищенкой.
– Я… – Вивенна запнулась, подыскивая слова. – Я не была уткой, Тафт. Просто решила, что надо познать вашу жизнь.
– Чего?!
– Пожить среди вас. Я заключила, что вам приходится несладко. Но это трудно понять, если самой не попробовать. Вот я на время и поселилась на улице.
– Дурацкая выходка.
– Нет, – не согласилась она. – Прохожие глупцы и не задумываются, каково тебе живется. Знали бы – могли бы чего-нибудь и подкинуть.
Она вынула из кармана пестрый платок. Положила в чашку.
– Денег у меня нет, но это можно продать.
Тафт буркнул невнятно, присмотрелся.
– Что ты называешь слухами?
– Разговоры о беспорядках. О чем-то из ряда вон выходящем. Возможно, связанном с пробуждающими.
– Топай в трущобы у Третьего причала, – посоветовал Тафт. – Поищи в домах около верфи. Может, там и найдешь, что ищешь.

* * *

В окно просачивался свет.
«Уже утро?» – подумал Вашер, так и висевший с поникшей головой.
Он знал, что такое пытка. Не впервой. Знал, как кричать и выдавать палачу желаемое. Умел не расходовать лишние силы на сопротивление.
Он понимал и то, что все это вряд ли поможет. Что с ним будет через неделю истязаний? Кровь капала с груди на подштанники. Его терзала боль в десятке мест – надрезах, спрыснутых лимонным соком.
Дент стоял к Вашеру спиной. Вокруг него на полу лежали окровавленные ножи.
Вашер поднял взгляд и вымученно улыбнулся:
– Что скажешь, Дент? Не так забавно, как мечталось?
Тот не обернулся.
«В нем еще сохранилось добро, – подумал Вашер. – Даже после стольких лет. Хотя его и согнули. Обескровили. Ранили глубже, чем меня».
– Пытками ее не вернуть, – сказал Вашер.
Дент повернулся, в его глазах плескалась ночь.
– Нет. Не вернуть.
Он подобрал новый нож.

* * *

Жрецы толчками гнали Сири по коридорам дворца. Время от времени в полумраке встречались трупы, а кое-откуда еще доносился шум потасовки.
«Что происходит?» Кто-то атаковал дворец. Но кто? На миг зажглась надежда, что это ее земляки – отцовские солдаты, пришедшие на выручку. Она сразу отвергла эту мысль. Нападавшие напустили на жрецов безжизненных солдат, что исключало Идрис.
Атаковал кто-то другой. Третья сила. И эти люди хотели освободить ее из лап жрецов. Оставалось надеяться, что ее крики о помощи услышат. Треледиз и его присные быстро вели ее по дворцу мимо цветных внутренних помещений, спеша неизвестно куда.
На белых манжетах платья Сири вдруг заиграли краски. Она с надеждой подняла глаза, когда ее ввели в последнюю комнату. Там в окружении жрецов и солдат стоял Бог-король.
– Сьюзброн! – воскликнула она, силясь вырваться.
Муж шагнул к ней, но стражник оттащил его за руку.
«Они к нему прикасаются, – подумала Сири. – Все показное почтение улетучилось. Притворяться больше незачем».
Бог-король хмуро покосился на свою руку. Он попытался ее высвободить, но его придержал второй солдат. Сьюзброн недоуменно взглянул сперва на него, потом на Сири.
– Я тоже ничего не понимаю, – сказала она.
Вошел Треледиз.
– Да будут благословенны цвета, – объявил он. – Ты здесь. Живее, нам надо идти. Во дворце небезопасно.
– Треледиз, – гневно повернулась к нему Сири, – что происходит?
Он пропустил вопрос мимо ушей.
– Я ваша королева! Вы будете отвечать?
Он и правда остановился, чем удивил ее. Раздраженно обернулся:
– Сосуд, на дворец напал отряд безжизненных. Они пытаются добраться до Бога-короля.
– Это я уже поняла, жрец, – отрезала Сири. – Кто за ними стоит?
– Мы не знаем, – сказал Треледиз, отворачиваясь.
В тот же миг снаружи донесся крик. За ним последовал шум схватки.
Треледиз зыркнул в ту сторону.
– Уходим, – бросил он жрецам, которых в покоях было с дюжину, плюс полдесятка солдат. – Во дворце слишком много дверей и ходов. Нас легко окружат.
– Черная лестница? – предложил один жрец.
– Если доберемся, – ответил Треледиз. – Я вызвал эскадрон подкрепления – где он?
– Никто не придет, ваша милость, – произнес новый голос. В дальнюю дверь вошел измученный Синепалый с двумя ранеными солдатами. – Враг захватил восточное крыло и пробивается сюда.
Треледиз выругался.
– Мы обязаны переправить его величество в надежное место! – сказал Синепалый.
– А то я не понимаю, – огрызнулся первосвященник.
– Если восточное крыло потеряно, – заметил другой жрец, – нам оттуда не выйти.
Сири беспомощно смотрела, пытаясь завладеть вниманием Синепалого. Эконом поймал ее взгляд и украдкой, с улыбкой кивнул.
– Ваша милость, – заговорил он вновь, – можно воспользоваться туннелями.
Шум сражения приближался. Сири показалось, что их покои оказались в самой гуще боя.
– Может быть, – ответил Треледиз.
Один жрец бросился к двери и выглянул. Солдаты, пришедшие с Синепалым, лежали у стены и истекали кровью. Один, похоже, уже не дышал.
– Идемте же, – нетерпеливо позвал Синепалый.
Треледиз держался спокойно. Он подошел к павшим воинам и забрал у одного меч.
– Отлично, – сказал он. – Гендрен, возьми половину солдат и ступай за Синепалым. Отведи его величество в безопасное место. – Взглянув на Синепалого, добавил: – Подыщи, если сумеешь, причал.
– Да, ваша милость.
Синепалый облегченно вздохнул. Жрецы отпустили Бога-короля, и тот, метнувшись к Сири, заключил ее в объятия. Она напряженно прижала его к себе, разбираясь в чувствах.
Синепалый. Пойти с ним – разумно: судя по взгляду, у него имелся план их спасения от жрецов. И все-таки… что-то было не так.
Жрец взял троих солдат, дошел до дальней стены и выглянул наружу. Они махнули Сири и Богу-королю. Остальные жрецы примкнули к Треледизу и с мрачными лицами забрали оружие у мертвых стражей.
Синепалый потянул Сири за руку.
– Идем, моя королева, – шепнул он. – Я дал тебе слово. Давай выбираться из передряги.
– А как же жрецы? – спросила она.
Треледиз глянул на нее:
– Глупая девка. Ступай! Сюда идет враг. Мы покажемся ему и уведем в другую сторону. Пусть думают, что нам известно, где Бог-король.
Его жрецы выглядели уныло. Если – когда – их схватят, то перережут всех.
– Идемте же! – прошипел Синепалый.
Сьюзброн затравленно посмотрел на Сири. Она нехотя дала Синепалому увлечь себя и Бога-короля в сторону, где к одинокому жрецу и солдатам присоединились слуги в коричневом. Что-то шевельнулось в ее памяти. Что-то… сказанное Жаворонком.
«Не гони волну, пока не будешь готова ударить. Внезапной и непредсказуемой – вот какой будь. Тебе не следует казаться чересчур безобидной – люди всегда подозрительно относятся к невинным. Хитрость в том, чтобы выглядеть средней».
Средней.
Это была хорошая тактика. Известная, вероятно, и остальным. И понятная. Она бросила взгляд на Синепалого, который настойчиво вел ее вперед. Нервозно, как и всегда.
«Схватка, – размышляла Сири. – За мои покои боролись две силы. Первая – жрецы. Второй я не знаю, она подкреплена безжизненными и все это время оставалась в тени.
Кто-то в Т’Телире толкал королевство к войне. Но кому такое бедствие выгодно? Халландрену, который израсходует несметные ресурсы на подавление мятежников и победит, но какой ценой? Это казалось бессмыслицей.
Кто больше всех выиграет, если Халландрен и Идрис начнут войну?
– Подождите! – сказала Сири, замерев.
Внезапно все встало на свои места.
– Сосуд? – спросил Синепалый.
Сьюзброн озадаченно тронул ее за плечо.
«Зачем жрецам жертвовать собой, если они замышляли убийство Сьюзброна? Почему они нас отпустили, если не волновались за Бога-короля?»
Она посмотрела Синепалому в глаза, и тот распереживался сильнее. Он побледнел, и королева поняла.
– Каково вам приходится, Синепалый? – осведомилась Сири. – Вы из Пан-Каля, но все упорно считают ваших земляков халландренцами. Народ Пан-Каля первым заселил этот край, но его отобрали. Теперь вы лишь провинция, часть королевства ваших захватчиков. Вы хотите независимости, но у вас нет войск. И вот вы здесь. Воевать не можете. Освободиться сами не в силах. Считаетесь вторым сортом. Но лазейка появится, если угнетатели ввяжутся в войну. Можно будет отколоться…
Оценив ее взгляд, Синепалый сорвался с места и бросился наутек.
– В чем дело, во имя цветов? – спросил Треледиз.
Не обращая на него внимания, Сири посмотрела в лицо Богу-королю.
– Ты был бесконечно прав, – сказала она. – Жрецы заслуживали доверия.
Треледиз подступил к ней:
– Сосуд?
– Туда нам нельзя, – ответила Сири. – Синепалый заманивал нас в ловушку.
Первосвященник открыл рот, но она испепелила его взглядом и окрасила волосы в насыщенный красный цвет гнева. Синепалый предал ее. Единственный человек, которому она доверилась и от кого попросила помощи.
– Тогда идем к передним воротам, – решил Треледиз, обводя взглядом пестрое сборище жрецов и раненых солдат. – И попытаемся пробиться.

* * *

Вивенна легко нашла указанное попрошайкой место. Несмотря на ранний час, здание – убогий многоквартирный дом – окружили зеваки. Люди шептались о духах, смерти и призраках с моря. Вивенна остановилась, пытаясь понять, на что они смотрят.
Причалы остались слева, остро пахло морской солью. Прибрежные трущобы, где жили и пьянствовали портовые рабочие, представляли собой кучку домов, зажатых между складами и верфями. Что здесь понадобилось Вашеру? Он собирался навестить Двор богов. В доме же, у которого собралась толпа, произошло, как она поняла, убийство. Народ судачил о привидениях и призраках Калада, но Вивенна лишь покачала головой. Она искала другое. Придется…
«Вивенна?»
Голос был слаб, но она кое-как его различила. И узнала.
– Ночной Хищник? – прошептала она.
«Вивенна. Забери меня».
Ее передернуло. Ей захотелось бежать – тошнило от одной только мысли о мече. Но Вашер взял Ночного Хищника с собой. Получалось, что она пришла правильно.
Зеваки обсуждали убийство. Кого же убили – Вашера?
Встревожившись, Вивенна протолкнулась через толпу к дому, не обращая внимания на вопли, которыми ее призывали остановиться. Минуя дверь за дверью, она поднялась по лестнице. В спешке она чуть не прошла мимо той, из-под которой выползал черный дымок.
Вивенна обмерла. Затем, набрав в грудь воздуха, распахнула дверь настежь.
В комнате царил кавардак, пол был замусорен, мебель – старая и шаткая. Четыре трупа. В груди одного засел Ночной Хищник. Старик с обветренным лицом лежал на боку с широко открытыми мертвыми глазами.
«Вивенна! – обрадовался Ночной Хищник. – Ты меня нашла. Как же я взволнован! Я пытался заставить их отнести меня на Двор богов, но без толку. Он меня чуть вытащил. Здорово, правда?»
Она опустилась на колени, ее мутило.
«Вивенна? – позвал Ночной Хищник. – Я же правильно поступил? Вара Треледиз выбросил меня в океан, но я выбрался. Я очень доволен. Скажи, что я хорошо сделал».
Вивенна не ответила.
«Ах да, – спохватился Ночной Хищник. – Вашер-то пострадал. Надо его найти».
Она подняла глаза.
– Где? – В ней не было уверенности, что меч способен услышать.
«Во дворце Бога-короля, – ответил тот. – Он отправился вызволять твою сестру. По-моему, ты ему нравишься, хотя он и говорит, что нет. Он твердит, что ты его бесишь».
Вивенна моргнула:
– Сири? Вы пошли за Сири?
«Да, но Вара Треледиз нам помешал».
– Кто это? – нахмурилась Вивенна.
«Ты называешь его Дентом. Он брат Шашары. Хотелось бы знать, не с ним ли и она. Не знаю, зачем он бросил меня в воду. Я думал, что нравлюсь ему».
– Вашер… – повторила она, вставая на ноги.
Беседа с мечом ее одурманила. Кружилась голова. Вашера схватил Дент. Она содрогнулась, вспомнив злость, с которой тот отзывался о Вашере. Стиснув зубы, Вивенна сдернула с жесткой постели грязное одеяло и завернула в него Ночного Хищника, чтобы больше не трогать.
«Эй, – сказал меч. – Это лишнее! Я велел старику отчистить меня после воды».
Не слушая его, Вивенна сумела поднять сверток и обойтись лишь легкой тошнотой. Она покинула здание и устремилась на Двор богов.

* * *

Жаворонок сидел, уставившись на камни. К трещине в полу бежала струйка крови Рдянки.
– Ваша милость? – негромко позвал Лларимар. Он стоял у решетки, разделявшей их клетки.
Жаворонок не ответил.
– Ваша милость, простите меня. Нельзя было на вас орать.
– Что хорошего в божественности? – прошептал Жаворонок.
Тишина. На стенах тесной камеры мерцали светильники. Никто не унес тело Рдянки, хотя двух жрецов и безжизненного оставили присматривать за Жаворонком. В нем все еще нуждались – вдруг он соврал насчет кодовых слов.
Он этого не сделал.
– Что? – наконец переспросил Лларимар.
– Что хорошего? Мы не боги. Боги так не умирают. Небольшой порез. Не шире моей ладони.
– Я скорблю, – сказал Лларимар. – Она была хорошей женщиной, даже среди богов.
– Она не была божеством, – возразил Жаворонок. – Как и все мы. Если сны привели меня к такому финалу, то они лживы. Я всегда знал правду, но меня никто не слушал. Разве можно не внимать тому, кому поклоняешься? Тем более если он просит этого не делать?
– Я… – Похоже, Лларимар не сумел подобрать нужных слов.
– Они должны были понять! – прошипел Жаворонок. – Правда же очевидна! Идиот. Не бог, а писец. Глупый писаришко, которому позволили несколько лет изображать бога! Трус!
– Вы не трус, – сказал Лларимар.
– Я не сумел ее спасти. Вообще ничего не смог. Сидел и голосил. Будь я храбрее, объединился бы с ней и возглавил войска. Но я не решился, и вот она мертва.
Молчание.
– Вы были писцом, – наконец тихо произнес Лларимар в сырое и душное пространство. – А также одним из лучших людей, каких я знал. Вы были моим братом.
Жаворонок поднял глаза.
Лларимар смотрел из-за прутьев на мигающий настенный фонарь.
– Даже тогда я был жрецом и служил во дворце Добровея Честного. Я видел, как он лгал, занимаясь политическими интригами. Чем дольше я с ним находился, тем слабее становилась моя вера.
Немного помолчав, он продолжил:
– А потом вы умерли. Погибли, спасая мою дочь. Ту самую девушку из ваших снов, Жаворонок. Описание безупречно. Она была вашей любимой племянницей. И наверное, останется. Если вы не… – Он покачал головой. – Когда вас обнаружили мертвым, я потерял надежду и решил уйти с должности. Я опустился на колени возле вашего тела, обливаясь слезами. И тогда заиграли цвета. Вы подняли голову, а тело изменилось – оно стало больше, мышцы окрепли. И я понял. Мне стало ясно, что если для возвращения избрали такого, как вы, – человека, погибшего ради спасения другого, – то Радужные тона существуют. Видения были подлинными. И боги – тоже. Ты вернул мне веру, Стеннимар.
Он выдержал взгляд Жаворонка.
– Ты настоящий бог. По крайней мере, для меня. Не важно, легко ли тебя убить, сколько у тебя дохов и как ты выглядишь. Значение имеет только то, кто ты есть и чего стоишь.

55

– Ваше превосходительство, у передних ворот идет бой, – сообщил окровавленный солдат. – Мятежники сцепились друг с другом. Мы… нам, может быть, удастся проскользнуть.
Сири вздохнула с некоторым облегчением. Наконец-то дела стали налаживаться.
К ней повернулся Треледиз:
– Если мы выйдем в город, народ сплотится вокруг Бога-короля. Там мы окажемся в безопасности.
– Откуда у них столько безжизненных? – спросила Сири.
Треледиз покачал головой. Они задержались в комнате невдалеке от парадного входа – в отчаянии и сомнениях. Прорваться через укрепления, которые возвел вокруг Двора богов Пан-Каль, было заведомо трудно.
Она посмотрела на Сьюзброна. Жрецы обращались с ним как с ребенком – оказывали почести, но не интересовались его мнением. Он же стоял, положив руку ей на плечо. Она увидела в его глазах работу мысли, но написать ему было не на чем.
– Сосуд, – произнес Треледиз, отвлекая ее, – тебе нужно кое-что знать.
Она перевела на него взгляд.
– Ты не жрица, и мне нелегко это говорить, – сказал он. – Но… если ты выживешь, а мы – нет…
– Говорите, – приказал она.
– Ты не можешь родить ребенка от Бога-короля. Как все возвращенные, он не способен к зачатию. Мы так и не выяснили, как удалось обзавестись потомством первому возвращенному. Если быть откровенным…
– …вы и не думаете, что это правда, – докончила Сири. – Вы считаете фальшивкой королевскую линию крови.
«Конечно, жрецы оспаривают отсчет королевского рода от первого возвращенного, – подумала она. – Они не хотят оправдать притязания Идриса на престол».
Треледиз вспыхнул:
– Важно то, во что верует ваш народ. Так или иначе, у нас… есть ребенок…
– Да, – кивнула Сири. – Возвращенный, которого вы собираетесь сделать следующим Богом-королем.
Он потрясенно взглянул на нее:
– Ты знаешь?
– Вы же планируете убить Сьюзброна? – прошипела она. – Забрать у него дох и бросить мертвым!
– Цвета, да нет же! – ошеломленно возразил Треледиз. – У Бога-короля есть два источника дохов. Первый – врожденный, божественный дох, который делает его возвращенным. Второй – сокровище Миродателя, которое ему передали. Мощностью в пятьдесят тысяч дохов. Вот им он может воспользоваться, как любой пробуждающий, если будет аккуратен с командами. Без него он может преспокойно выжить как возвращенный. На это способны все боги, если будут еженедельно получать по доху в придачу к тому, который их поддерживает. Конечно, они заимствуют дохи, но могут их накапливать и пользоваться в промежутках излишками.
– Но это вы от них скрываете, – заметила Сири.
– Непредумышленно, – отвернулся жрец. – Просто нет надобности. Какое им дело до пробуждения? У них есть все, что нужно.
– Кроме знания. Вы держите их в неведении. Удивительно, что вы не вырезали всем языки, чтобы сохранить свои драгоценные тайны.
Треледиз посуровел:
– Ты продолжаешь нас осуждать. Мы делаем то, что должны, Сосуд. Сила, которой он обладает благодаря сокровищу – пятьдесят тысяч дохов, – способна уничтожить королевства. Она слишком велика для оружия; нас избрали ради одной-единственной божественной миссии – сохранить ее и не допустить применения этой силы. Если войско Калада когда-нибудь вернется из изгнания, мы…
Из соседней комнаты донесся шум. Треледиз посмотрел озабоченно, а Сьюзброн крепче вцепился в плечо Сири.
Она тоже встревожилась:
– Треледиз, мне нужно это знать. Как? Каким образом Сьюзброн отдаст дох? Ему не выговорить команду!
– Я…
Треледиза прервал отряд безжизненных, ворвавшийся в левую дверь. Жрец криком велел Сири бежать, но путь преградила вторая группа тварей. Выругавшись, Сири схватила Сьюзброна за руку и увлекла к третьему выходу. Распахнула дверь.
За порогом стоял Синепалый. Он мрачно посмотрел ей в глаза. За ним маячили безжизненные.
Сири в ужасе отшатнулась. Бой уже шел позади нее, но она слишком сосредоточилась на безжизненных, которые обошли Синепалого и направились к ней и Сьюзброну. Безъязыкий Бог-король издал невнятный гневный вопль.
Подоспели жрецы. Они бросились безжизненным наперерез, отчаянно стараясь оттеснить их и защитить своего Бога-короля. Сири прижалась к мужу, глядя, как бесстрастные воины с серыми лицами по всей красной комнате режут жрецов. Те выбегали навстречу: одни – вооруженные, другие – размахивая голыми руками в безнадежной атаке.
Она увидела, как Треледиз, стиснув зубы и с ужасом в глазах, метнулся вперед, пытаясь напасть на безжизненного. Он умер, как все остальные. С ним погибли и его тайны.
Безжизненные переступили через трупы. Перед лицом окровавленных монстров Сьюзброн трясущимися руками оттолкнул Сири к стене и заслонил ее своим телом. Но безжизненные остановились, и Синепалый обошел их, глядя мимо Сьюзброна на нее.
– Итак, Сосуд, если мне память не изменяет, мы кое-куда с вами шли.

* * *

– Извините, барышня, – остановил ее стражник. – Вход во Двор богов воспрещен.
Вивенна скрипнула зубами.
– Это неприемлемо, – сказала она. – У меня важнейшее сообщение для богини Всематери! Ты что, не видишь, сколько у меня дохов? Не того заворачиваешь!
Охрана не уступила. У ворот стояло два десятка стражей, которые тормозили всех, кто порывался войти. Вивенна отвернулась. Что бы ни натворил прошлой ночью Вашер, он вызвал немалый переполох. У ворот столпился народ. Люди настойчиво спрашивали, все ли в порядке. Вивенна протолкнулась сквозь толпу, оставив ворота позади.
«Зайди сбоку, – посоветовал Ночной Хищник. – Вашер никогда не спрашивает разрешения. Входит, и все».
Вивенна глянула на боковую сторону плато. По стене тянулся каменный выступ. Стража отвлечена желающими войти, а потому…
Она скользнула в сторону. Было еще очень рано, и солнце не успело подняться над восточными горными хребтами. На стене караулила стража, Вивенна чуяла ее жизненным чувством, но сама оставалась вне поля зрения, пока охранники смотрели вперед. Возможно, ей удастся прошмыгнуть мимо.
Она дождалась, когда пройдет патруль, и пробудила гобелен.
– Подними меня, – приказала она, отбросив обесцвеченный носовой платок.
Гобелен взметнулся, обвил ее, верхним краем оставшись прикрепленным к стене. Он поднял ее, как мускулистой рукой, изогнулся и доставил наверх. Вернув дох, она огляделась. Невдалеке виднелись стражники, и они указывали на нее.
«Ты прячешься не лучше, чем Вашер, – заметил Ночной Хищник. – Вы, люди, вообще не умеете хорониться! Эйсталь был бы крайне разочарован тобой».
Вивенна выругалась. Она заново пробудила гобелен и приказала опустить себя во Двор. Забрав дох обратно, бросилась бежать по лужайке. Людей вокруг было мало, но тем сильнее она выделялась.
«Дворец, – подсказал Ночной Хищник. – Ступай туда».
Туда она и собиралась пойти, но чем дольше держала меч, тем яснее понимала: тот болтал обо всем, что приходило на металлический ум, – по делу или нет. Он был похож на ребенка, который сыплет вопросами и утверждениями.
Вход во дворец надежно охранялся мужчинами, не носившими мундиры.
«Он там, – сказал Ночной Хищник. – Я его чувствую. Третий этаж. Там, где мы уже побывали».
В сознании Вивенны возник образ камеры. Она нахмурилась. «Очень удобно для злобного орудия разрушения».
«Я не злобный, – возразил Ночной Хищник тоном, которым не защищаются, но уведомляют. Как будто напомнил ей о чем-то забытом. – Я истребляю зло. Думаю, что нужно уничтожить этих людей впереди. Они выглядят злом. Ты должна меня обнажить».
Вивенна почему-то усомнилась в здравости этой мысли.
«Давай же», – сказал Ночной Хищник.
Солдаты показывали на нее. Оглянувшись, она увидела, что через лужайку бегут другие. «Прости меня, Остр». Сжав зубы и не разворачивая одеяла, она метнула Ночного Хищника в стоявших у входа стражников.
Те застыли. Все, как один, уставились на меч, который вывалился из одеяла и покатился, сверкая серебряными ножнами.
«Что ж, можно и так», – согласился Ночной Хищник. Его голос отдалился.
Солдат подобрал меч. Вивенна бросилась мимо стражников. Те не обратили на нее внимания и сцепились друг с дружкой.
«Здесь не пройти», – подумала она, рассматривая парадный вход и не рискуя пробираться через побоище. Она побежала в обход громады дворца. Внизу тот был составлен из ступенчатых черных глыб, которые делали его похожим на пирамиду. Выше он больше напоминал крепость с отвесными стенами. И там были окна – главное, дотянуться.
Вивенна поиграла пальцами, заставив бахрому сплетаться и расплетаться. Затем подпрыгнула. Пробужденные брюки позволили выиграть несколько лишних футов. Она воздела руки и приказала тесемкам уцепиться за край большого черного блока. Те, впившись в камень, как пальцы длиною в фут, едва удержались. Вивенна с трудом подтянулась и вскарабкалась на глыбу.
Снизу неслись крики, и она удосужилась оглянуться. Стражник, поднявший Ночного Хищника, отбивался от остальных. Вокруг него вился черный дымок. Пятясь, стражник исчез во дворце, другие ввалились следом.
«Сколько же тут зла!» – отметил Ночной Хищник тоном хозяйки, срывающей с потолка паутину.
Вивенна отвернулась. Ей стало немного совестно из-за того, что она вооружила охрану мечом. Подпрыгнув, она взобралась на следующий блок и полезла дальше. Тем временем подоспели солдаты, заметившие ее со стен. Они были в мундирах городской стражи, и большинство проигнорировало устроенную Ночным Хищником бойню, хотя двое ввязались в схватку.
Вивенна продолжала взбираться наверх.
«Направо, – подсказал издали Ночной Хищник. – Вон в то окно на третьем этаже. Два уже позади. Он там…»
Когда голос стих, Вивенна взглянула на указанное окно. Ей предстояло одолеть еще несколько блоков, а потом как-то добраться до окна, проделанного в ровной стене на этаж выше. Можно было уцепиться за барельефы, но у нее кружилась голова при одной мысли о том, чтобы по ним вскарабкаться.
Она вздрогнула: рядом отскочила от камня стрела. Несколько стражников были вооружены луками.
«Цвета!» – подумала Вивенна и подтянулась к следующему блоку. Сзади раздался свист, и она съежилась в ожидании неизбежного удара, но ничего не случилось. Взобравшись, куда хотела, она глянула вниз.
Уголок плаща, перехвативший стрелу, еле виднелся. Вивенну зазнобило, и она порадовалась, что пробудила материю. Плащ выронил стрелу и вернулся к обычному состоянию.
«Полезная штука», – подумала Вивенна, взбираясь на последнюю глыбу. К вершине у нее разболелись руки. На ее счастье, пробужденные пальцы не потеряли хватки. Сделав глубокий вдох и цепляясь за резьбу, она начала карабкаться по стене черной крепости.
И, опасаясь за свой рассудок, решила не смотреть вниз.

* * *

Жаворонок глядел в пустоту. Слишком много информации. Слишком многое происходило. Убийство Рдянки, откровения Лларимара, предательство жрецов Бога-короля – и все сплошной чередой.
Он сидел в клетке, обхватив себя руками; золочено-красный наряд испачкался – сначала в туннеле, а потом здесь. Болело пронзенное мечом бедро, хотя рана не была опасной и уже почти не кровоточила. Он не обращал на нее внимания. Эта боль не могла сравниться с душевной.
Жрецы тихо переговаривались в дальнем конце камеры. Странно, но что-то в них привлекло его взгляд. Жаворонок позволил себе отвлечься: он наконец сообразил, что с ними неладно. Мог бы и раньше заметить. Все дело в цвете – не одежды, а лиц. Его слегка недоставало. Окажись таким кто-нибудь один, можно было бы не обращать внимания, но скопом они выдавали закономерность.
Обычный человек не сделал бы стойки. Жаворонку с его повышениями стало все очевидно – главное, знать, что искать.
Эти люди – не из Халландрена.
«Одеться в рясу может любой, – сообразил он. – Это не значит, что они жрецы». Да и вообще, судя по лицам, все они из Пан-Каля.
И тут до него дошло. И его, и всех остальных обвели вокруг пальца.

* * *

– Синепалый! – гневно сказала Сири. – Отвечайте, что вы намерены с нами делать?
Дворец Бога-короля представлял собой запутанный лабиринт, и даже теперь ей было трудно в нем ориентироваться. Они спустились по лестнице, но вот уже поднимаются по другой.
Синепалый не ответил. Он шел с обычной нервозностью, заламывая руки. Бои в коридорах как будто стихали. А в этом новом, где они оказались после лестницы, и вовсе царила жуткая тишина.
Сьюзброн дрожащей рукой приобнимал Сири за талию. Она не знала, о чем он думал, – им не удавалось задержаться достаточно, чтобы муж что-нибудь написал. Сьюзброн ободряюще улыбнулся, но она понимала: для него происходящее не менее ужасно, чем для нее. А то и больше.
– Вы этого не сделаете, Синепалый, – свирепо бросила Сири лысеющему человечку.
– Иначе нам вовек не видать свободы, – ответил тот, не оборачиваясь, но все же потрудившись отреагировать.
– Но так же нельзя! Идрийцы ни в чем не повинны!
Синепалый покачал головой:
– Сколько вы принесете в жертву моих земляков ради собственной свободы?
– Ни одного!
– Хотел бы я, чтобы вы повторили это, если бы мы поменялись местами, – сказал Синепалый, упорно не смотря ей в глаза. – Прошу простить… за причиненную боль. Но ваших земляков не назовешь невинными овцами. Они такие же, как халландренцы. Во время Панвойны вы перешагнули через нас, мы стали вашими рабами и батраками. Идрис откололся от Халландрена только в самом конце, когда бежало королевское семейство.
– Прошу вас, – не унималась Сири.
Сьюзброн внезапно нанес безжизненному удар.
Рыча, Бог-король изловчился наподдать и другому. Их были десятки. Он глянул на нее и знаком приказал бежать. Сири не собиралась его бросать. Вместо этого она попыталась схватить Синепалого, но безжизненный оказался проворнее. Он удержал ее за руку и не выпустил, как она ни колотила его. Впереди из лестничного колодца вышли два человека в рясах жрецов Сьюзброна с фонарями в руках. Присмотревшись, Сири мгновенно узнала в них уроженцев Пан-Каля. Они были слишком низкорослы, а кожа – бледновата.
«Ну и дура же я», – подумала она.
Синепалый отлично сыграл свою роль. Он с самого начала вбил клин между ней и жрецами. Большинство ее страхов и тревог возникло его стараниями и подкрепилось надменностью жрецов. Все это было частью замысла писца, имевшего целью использовать ее ради свободы соотечественников.
– У нас есть кодовые слова Жаворонка, – сообщил ему один новоприбывший. – Мы проверили, они действуют. Заменили своими. Теперь оставшиеся безжизненные – наши.
Сири глянула в сторону. Безжизненный поверг Сьюзброна на пол. Бог кричал, хотя выходил только стон. Сири рванулась, пытаясь высвободиться из хватки безжизненного и помочь Сьюзброну. Она расплакалась.
Стоявший невдалеке Синепалый утомленно кивнул сообщникам:
– Отлично. Отдайте команду. Прикажите безжизненным идти на Идрис.
– Будет сделано, – ответил один, положив руку ему на плечо.
Писец снова кивнул и остался мрачен, когда собратья ушли.
– С чего это вы закручинились? – едко бросила Сири.
Синепалый повернулся к ней:
– Мои друзья теперь единственные, кто знает команды для халландренского войска безжизненных. Когда те отправятся в Идрис с приказом уничтожить все, что им встретится, они примут яд. И этих существ уже никто не остановит.
«Остр, – оторопело подумала Сири. – Повелитель цветов…»
– Отведите Бога-короля вниз, – велел Синепалый нескольким безжизненным. – И держите его там до поры.
Твари поволокли Сьюзброна к лестнице; к ним присоединился переодетый жрецом писец из Пан-Каля. Сири потянулась к Сьюзброну. Тот продолжал вырываться и упираться, но безжизненные были слишком сильны. Она внимала его нечленораздельным воплям, эхом разносившимся по лестнице.
– Что вы с ним сделаете? – спросила Сири. По щекам текли холодные слезы.
Синепалый посмотрел на нее, но опять не в глаза.
– В халландренском правительстве многие сочтут атаку безжизненных политической ошибкой и выступят против войны. Если сам Халландрен в бой не вступит, наша жертва окажется бесполезной.
– Не понимаю.
– Мы положим в казармы безжизненных тела Жаворонка и Рдянки – двух богов, знавших кодовые слова. И оставим их в окружении мертвых идрийцев, которых доставим из города. Затем сделаем так, что в дворцовой темнице обнаружат труп Бога-короля. Следователи решат, что это дело рук идрийских убийц, – мы набрали в их трущобах достаточно много наемников, и поверить будет легко. Рассказ подтвердят мои писцы из тех, кто переживет эту ночь.
Сири сморгнула слезы.
«Все подумают, что Рдянка и Жаворонок послали войска, желая отомстить за смерть Бога-короля. А народ, узнав о его гибели, рассвирепеет».
– Мне жаль, что вы впутались в это дело, – сказал Синепалый, подав безжизненным знак тащить ее дальше. – Мне было бы проще, если бы вы воздержались и не допустили беременности.
– Я не беременна! – взвилась Сири.
– А люди думают обратное, – возразил он со вздохом, и процессия направилась к лестнице. – И этого хватит. Мы должны свергнуть нынешнее правительство и разозлить идрийцев так, чтобы им захотелось уничтожить Халландрен. Я думаю, ваш народ покажет себя в этой войне лучше, чем все говорят, особенно если безжизненные выступят без командира. Ваши люди подкараулят их и постараются сделать войну тяжелой для обеих сторон.
Он посмотрел на нее.
– Но идрийцы должны захотеть воевать. Иначе они разбегутся и скроются в своих горах. Нет, пусть стороны возненавидят друг друга и втянут в свару как можно больше союзников, чтобы все отвлеклись…
«А как разжечь в Идрисе желание воевать? Конечно, моим убийством! – с ужасом подумала Сири. – Обе стороны усмотрят в гибели моего придуманного ребенка акт агрессии. Это будет не схватка за господство, а затяжная война ненависти. Она может продлиться десятки лет. И никто не поймет, что наш подлинный враг, который все и затеял, – мирная и тихая южная провинция Халландрена».

56

Тяжело дыша и обильно потея, Вивенна висела за окном. Она заглянула внутрь. Там обнаружились и Дент, и Тонк Фах. Вашера подвесили на крюк. Он истекал кровью, и у него не было доха, но, похоже, он был еще жив.
«Смогу ли я остановить сразу обоих?» – подумала она. Руки устали. В кармане лежала пара веревок, которые можно пробудить. А вдруг она бросит – и мимо? Вивенна видела Дента в бою. Наемник был проворнее, чем ей казалось возможным. Его придется застать врасплох. И если она промахнется, то умрет.
«Что же я делаю? – пронеслось в голове. – Вишу на стене и собираюсь схватиться с двумя профессиональными убийцами?»
Недавнее прошлое придало ей сил в борьбе со страхом. Возможно, ее убьют, но конец будет быстрым. Она пережила предательство и гибель лучшего друга, познала голод и ужас уличного существования. Ее раздавили и вынудили признать, что она изменила своему народу. Хуже уже не будет.
Эти мысли странным образом укрепили ее. Подивившись собственной решимости, Вивенна украдкой вернула дох из плаща и брюк. Затем пробудила пару веревок, приказав им хватать, когда бросят. Тихо помолилась Остру, подтянулась и ввалилась в окно.
Вашер стонал. Тонк Фах дремал в углу на стуле. Дент, державший окровавленный нож, немедленно встрепенулся, как только она приземлилась. Его потрясение было столь глубоко, что почти искупило все пережитое Вивенной. Одну веревку она швырнула в него, другую – в Тонка Фаха. Затем ринулась вперед.
Дент отреагировал мгновенно и кинжалом рассек веревку в воздухе. Обрезки извивались, но были слишком коротки, чтобы что-то схватить. Все же полетевшая в Тонка Фаха веревка сработала. Тот с криком проснулся, когда она обвилась вокруг шеи и головы.
Вивенна резко остановилась у качавшегося тела Вашера. Дент обнажил меч быстрее, чем она отследила. Судорожно глотнув, она выхватила и выставила свой, как учил Вашер. Дент удивленно задержался лишь на секунду.
Этого хватило. Она нанесла удар – не Денту, а по веревке, на которой висел Вашер. С утробным рыком тот рухнул, а Дент вонзил ей в плечо дуэльный клинок.
Она упала, задыхаясь от боли.
Дент отступил.
– Что и говорить, принцесса, не ожидал вас увидеть, – сказал он, бдительно не выпуская меча.
Тонк Фах захрипел, когда веревка принялась его душить. Он безуспешно пытался ее сорвать.
Когда-то боль в плече могла подкосить Вивенну, но после побоев на улице она показалась ей отчасти знакомой. Вивенна посмотрела Денту в глаза.
– Это была акция спасения? – осведомился Дент. – Если честно, я не сильно впечатлен.
Тонк Фах свалился со стула в корчах. Дент взглянул на него, потом – опять на Вивенну. Ненадолго воцарилось молчание, если не брать в расчет слабеющие потуги Тонка Фаха. В итоге Дент выругался и подскочил к другу, чтобы перерезать удавку.
– Ты цела? – спросил сбоку Вашер. Ее поразила твердость его голоса, не сочетавшаяся с окровавленным телом.
Вивенна кивнула.
– Они собираются напустить на твою родину безжизненных, – сообщил он. – Все это время мы ошибались. Не знаю, кто за ними стоит, но думаю, что они побеждают в сражении за дворец.
Дент наконец рассек веревку.
– Беги, – сказал Вашер, освобождая руки от пут. – Отправляйся к своим и не вели вступать с безжизненными в бой. Пусть уходят северными путями и прячутся в горах. Ни в коем случае не сражайтесь и не втягивайте в войну другие королевства!
Вивенна оглянулась на Дента, который хлестал Тонка Фаха по щекам, приводя его в чувство. Затем она закрыла глаза и проговорила:
– Твой дох – стань моим.
Дох вышел из наручных тесемок и присоединился к основной массе, которую она так и хранила в себе. Вивенна возложила ладонь на Вашера.
– Вивенна… – выдавил он.
– Моя жизнь – к твоей, – сказала она. – Мой дох – стань твоим.
Ее мир обесцветился. Вашер задохнулся и начал корчиться от полученного дара. Дент выпрямился и крутанулся на месте.
– Займитесь этим сами, Вашер, – прошептала Вивенна. – Вы справитесь лучше меня.
– Упрямая баба, – бросил Вашер, преодолев судороги. Он потянулся к ней, как будто хотел вернуть дох, но заметил Дента.
Наемник, улыбаясь, поднял меч. Вивенна зажала рану и оттолкнулась, стремясь доползти до окна. Правда, она сама не знала, зачем ей туда без доха.
Вашер подобрал ее меч и встал. Он был в одних окровавленных подштанниках, доходивших до колен, но стоял твердо. Сорвав с крюка веревку, он медленно обмотал ее, как привык, вокруг пояса.
«Как он это делает? – подумала Вивенна. – Откуда силы?»
– Надо было потрепать тебя сильнее, – признал Дент. – Я затянул время. Смаковал и чересчур увлекся.
Вашер хмыкнул, закрепляя пояс. Дент, казалось, что-то предчувствовал и выжидал.
– Меня всегда забавляло, что мы истекаем кровью, как обычные смертные, – сказал он. – Пусть мы сильнее и живем куда дольше, но умираем так же.
– Не так же, – возразил Вашер, воздев клинок Вивенны. – Другие умирают с честью гораздо большей, чем ты, Дент.
Наемник улыбнулся. Вивенна по глазам видела, как он взбудоражен. «Он постоянно твердил, что его лучший друг Арсталь не мог погибнуть на дуэли, – подумала она. – Он хочет сразиться с Вашером и доказать себе, что тот ему не ровня».
Клинки замелькали, и после быстрого обмена выпадами у Вивенны не осталось сомнений. Дент был лучше. Возможно, Вашеру мешали раны. Или дело в растущей ярости в его глазах, из-за которой он терял собранность и хладнокровие. Или он просто был не таким хорошим бойцом, как Дент. Так или иначе, Вивенна скоро поняла, что Вашер проиграет.
«Не для того я старалась, чтобы ты умер!» – подумала она, вставая с намерением прийти на выручку.
Ее придавила рука, упавшая на плечо.
– Это вряд ли, – заявил Тонк Фах, нависая над ней. – С веревкой, кстати, получилось здорово. Очень умно. Я тоже знаю пару фокусов с веревками. Ты знала, например, что веревкой можно жечь человеческую плоть? – Он с улыбкой нагнулся. – Юмор наемников, забудь.
Плащ немного соскользнул с его плеча и коснулся ее щеки.
«Не может быть, – оторопела она. – Я от него сбежала. Я пробовала пробудить его плащ, но команда оказалась негодной. Неужели он так глуп, что продолжает его носить?»
Улыбнувшись, она оглянулась. Вашера теснили, прижимая то к дальней стене, то к окну, и он обливался потом, на пол капала кровь. Дент в очередной раз заставил его отступить, и Вашер вскочил на стол, намереваясь разить сверху.
Вивенна снова посмотрела на Тонка Фаха. Его плащ по-прежнему касался щеки.
– Твой дох – ко мне, – сказала она.
И ощутила внезапный долгожданный приход.
– Ммм? – опешил Тонк Фах.
– Пустяки, – ответила Вивенна. – Всего-навсего… атакуй и схвати Дента!
Команда прозвучала, визуализация состоялась, и плащ пошел волнами. Рубашка Тонка Фаха обесцветилась, и он изумленно вытаращился на нее. Плащ неожиданно взвился в воздух, рванул хозяина в сторону, и тот, спотыкаясь, заковылял от Вивенны прочь.
«Вот почему я принцесса, а ты всего лишь наемник», – удовлетворенно подумала она и опрокинулась на спину.
Тонк Фах завопил. Дент стремительно обернулся на звук и тоже закричал, когда в него врезался дюжий, крайне неловкий уроженец Пан-Каля в развевающемся плаще.
Они сплелись, и Дент застал Вашера врасплох, направив удар за спину. Тонк Фах рычал. Дент сыпал проклятиями.
А Вашер вывалился в окно.
Вивенна удивленно моргнула. Это шло вразрез с ее замыслом. Дент разрубил плащ и оттолкнул Тонка Фаха.
В камере на миг воцарилось молчание.
– Поднимай наш отряд безжизненных! – гаркнул наконец Дент. – Живо!
– Думаешь, он выживет? – спросил Тонк Фах.
– Нет, он просто сверзился с третьего этажа себе на погибель. Конечно выживет! Пошли отряд к главному входу, пусть задержит его! – Дент глянул на Вивенну. – От вас, принцесса, слишком много неприятностей.
– Я это слышу постоянно, – сказала она со вздохом и снова взялась за раненое плечо, слишком измученная, чтобы толком перепугаться.

* * *

Вашер летел на каменные блоки. Окно удалялось. «Почти, – с досадой подумал он. – Я чуть не достал его!»
В ушах свистел ветер. Вашер, исполненный сил от доха Вивенны, гневно крикнул и распустил обвивавшую талию веревку.
– Хватай вещи, – скомандовал он и взмахнул ею, обесцвечивая замаранное кровью исподнее.
Оно стало серым, а веревка уцепилась за каменный выступ. Она туго натянулась, и Вашер прошелся ногами по боковой поверхности черных блоков, замедляя падение.
– Твой дох – стань моим! – крикнул он, когда инерция сошла на нет. Веревка упала, и Вашер приземлился на глыбу. – Стань как моя нога и придай ей сил! – скомандовал он, извлекая цвет из крови, заливавшей грудь.
Веревка метнулась вниз, обвилась вокруг ноги и ступни, и он спрыгнул. Приземлился на следующий блок, выставив ногу. Веревка – странная, нечеловеческая мышца – смягчила удар.
Четыре соскока – и он достиг земли. У главных ворот стояла группа ошеломленных солдат. Вокруг распростерлось несколько тел. Вашер бросился к ним. Роняя капли бесцветной, прозрачной крови, он извлек из веревки дох.
Выхватил меч из руки убитого солдата. Воины тоже обнажили оружие. На любезности у Вашера не было ни времени, ни терпения. Он начал быстро и успешно разить противника. Не так хорошо, как Дент, но Вашер долго, очень долго тренировался.
Увы, людей оказалось много. Может быть, слишком много для нападения. Выругавшись, Вашер волчком прошмыгнул между ними, свалив еще одного. Он нагнулся и положил ладонь на живот павшего, коснувшись и куртки, и портков, а палец запустил под цветную поддевку.
– Бей за меня, как будто ты – это я, – скомандовал Вашер, и нижняя сорочка посерела.
Он резко повернулся и блокировал выпад. Сбоку последовал другой, за ним – еще. Он не мог отразить все.
Сверкнув, меч придержал клинок, который неминуемо поразил бы Вашера. Куртка и брюки сползли с покойника и встали, держа оружие на изготовку. Искусно обороняясь и нападая, они вступили в бой, словно ими управлял изнутри невидимка. Вашер встал спиной к пробужденной конструкции. Улучив минуту, он изготовил еще одного защитника и остался без доха.
Образовалось боевое трио: Вашер и два комплекта пробужденной одежды. Стражники, теперь державшиеся намного бдительнее, не уставали браниться. Вашер окинул их взглядом, прикидывая, как атаковать. Но тут из-за угла выкатился и устремился к нему отряд безжизненных числом под пятьдесят.
«Цвета!» – подумал Вашер.
Свирепо рыкнув, он сразил очередного солдата.
«Цвета. Цвета. Цвета!»
«Не ругайся, – раздалось в голове. – Шашара сказала, что это зло».
Вашер крутанулся на месте. Из-под закрытых дверей главного входа струился черный дымок.
«Не хочешь меня поблагодарить? – осведомился Ночной Хищник. – Я пришел на помощь».
Один комплект одежды рухнул – ловкий солдат отсек ему ногу. Вашер вернул себе дох из второго, затем – из павшего, наступив на него босой пяткой. Солдаты предусмотрительно отхлынули, решив, что пусть лучше с ним разберутся безжизненные.
И Вашер, воспользовавшись коротким перемирием, ринулся к воротам. Он распахнул их плечом и проскользнул внутрь.
За порогом оказалось много трупов. Ночной Хищник торчал, как всегда, из груди одного эфесом вверх. Вашер помедлил всего секунду. Позади топотали безжизненные.
Метнувшись вперед, он выдернул меч, оставив ножны в теле убитого.
Взмахнул, и от клинка разлетелась волна черной жидкости. Она, как вода в печи, обратилась в дым, не успев коснуться ни стен, ни пола. Дым вился, отчасти восходя от меча, отчасти – низвергаясь потоком и осыпаясь каплями, как черная кровь.
«Руби! – прогремел в голове Ночной Хищник. – Зло нужно уничтожить!»
Руку Вашера пронзила боль, и он почувствовал, как лезвие утоляет голод, всасывая дох. Извлечение меча обошлось очень дорого. Но в тот миг Вашеру было плевать. Он в ярости набросился на безжизненных.
Все твари, которых он разил клинком, немедленно вспыхивали и превращались в дым. Хватало царапины, чтобы тела таяли, как бумага, пожираемая невидимым пламенем, оставляя по себе только большое, черное, парящее в воздухе пятно. Вашер вертелся меж них, отчаянно истребляя безжизненных одного за другим. Вокруг него клубился черный дым, а руку сводило от боли по мере того, как щупальца, похожие на жилы, взбирались по рукояти и обвивали предплечье – будто черные кровеносные сосуды, которые липли к коже и кормились дохом.
За считаные минуты дох, дарованный Вивенной, сократился наполовину, однако Вашер успел ликвидировать все пять десятков безжизненных. Солдаты снаружи застыли, взирая на драму. Вашер стоял, окутанный черным дымом. Тот медленно поднимался в воздух и был всем, что осталось от пятидесяти тварей.
Солдаты обратились в бегство.
Вашер с воплем устремился к стене, ударил в нее Ночным Хищником. Камень растаял так же легко, как плоть, и путь открылся. Вашер ворвался в соседнюю комнату через расходящийся дым. Он обошелся без лестницы: запрыгнул на стол и вонзил Ночного Хищника в потолок.
Круглый участок диаметром в десять футов исчез. Темный дым пал на пол вокруг Вашера густым туманом. Вашер снова пробудил веревку и метнул ее вверх, чтобы подтянуться на следующий этаж. Через пару секунд повторил и взобрался на третий.
Рыча, он принялся проламывать стены в намерении вернуться к Денту. Рука болела неописуемо, а дох улетучивался с пугающей скоростью. Когда ничего не останется, Ночной Хищник убьет Вашера.
Все вокруг затуманивалось. Он прорубился сквозь последнюю стену и очутился в камере, где его пытали.
Там было пусто.
Он крикнул, рука тряслась.
«Уничтожай… зло…» – призвал Ночной Хищник. Из голоса улетучилось всякое легкомыслие, панибратства как не бывало. Он громыхнул, как приказ. Чудовищная, нечеловеческая штуковина. Чем дольше Вашер сжимал меч, тем быстрее тот поглощал его дох.
Задыхаясь, он отшвырнул клинок и упал на колени. Меч заскользил по полу, проделывая в нем дымящуюся борозду, но в итоге звякнул о стену и затих. От лезвия поднимался дым.
Вашер не двигался с места, руку дергало. Черные жилы медленно испарялись. Доха едва хватало для первого повышения. Еще несколько секунд, и Ночной Хищник всосал бы все без остатка. Вашер встряхнул головой, разгоняя стоявший перед глазами туман.
Что-то упало на плиточный пол. Дуэльный клинок. Вашер поднял взгляд.
– Вставай, – сказал с ожесточением Дент. – Закончим начатое.

57

Синепалый отвел Сири на четвертый, и последний, этаж дворца. Ее держало несколько безжизненных. Они вошли в комнату, раскрашенную слишком ярко даже для Халландрена. Стоявшие там безжизненные стражи впустили их, склонив перед Синепалым головы.
«Синепалому и его писцам подчиняются все безжизненные в городе, – подумала Сири. – Но и без этого писцы приобрели огромную власть над местной бюрократией. Неужели халландренцы не понимали, как подставляются, назначая жителей Пан-Каля на такие низкие и в то же время важные должности?»
Она обнаружила, что вслух говорит:
– Мой народ на это не купится. Он не будет воевать с Халландреном, люди уйдут северными путями. Они укроются в горных долинах или в каком-нибудь внешнем королевстве.
В передней части комнаты стояла черная глыба камня в форме алтаря. Сири нахмурилась. Вошла группа безжизненных, доставившая тела нескольких жрецов. Королева увидела среди прочих Треледиза.
«Зачем?» – спросила мысленно Сири.
Синепалый к ней повернулся.
– Мы постараемся их рассердить, – пообещал он. – Уж вы мне поверьте. Когда все кончится, принцесса, Идрис будет воевать до полного уничтожения – своего или Халландрена.

* * *

В соседнюю клетку кого-то втолкнули. Жаворонок равнодушно и устало взглянул. Очередной возвращенный. Кого же еще из богов они захватили?
«Бога-короля, – понял он. – Любопытно».
И снова уставился вниз. Какая разница? Он подвел Рдянку. Подвел всех. Его войска небось уже двигались маршем на Идрис. Халландрен с Идрисом сцепятся, а Пан-Каль отомстит. Он выжидал триста лет.

* * *

Кое-как Вашер встал. Держа в ослабевшей руке дуэльный клинок и все еще дрожа из-за Ночного Хищника, он вперил взор в Дента. Их окружал теперь открытый и пустой черный коридор. Несколько стен Вашер снес. Странно, что не рухнула крыша.
Пол был завален трупами – итог боев, с которыми люди Дента захватили дворец.
– Я подарю тебе легкую смерть, – сказал Дент, воздевая меч. – Только ответь честно. Ты ведь сразил Арсталя не в поединке?
Вашер тоже поднял клинок. На него навалилось все сразу – ранения, боль в руке, изнурительно долгое бодрствование. Он продержался только на адреналине, и это было чересчур даже для его организма. Он не ответил.
– Как угодно, – сказал Дент и атаковал.
Вашер, вынужденный обороняться, отшатнулся. Дент всегда отлично управлялся с мечом. Вашер был лучшим исследователем, но что это ему принесло? Открытия, которые повлекли за собой Панвойну; армию монстров, перебившую столько народа.
Он принял бой и знал, что держится хорошо, если учесть, до чего устал. Но толку было мало. Дент пронзил его левое плечо – свою излюбленную мишень. Противник в этом случае продолжал сражаться и, к удовольствию Дента, затягивал схватку.
– Ты Арсталя не побеждал, – шепнул Дент.

* * *

– Меня вы убьете на алтаре, – проговорила Сири, стоя в диковинной комнате под присмотром безжизненных. Другие укладывали на пол трупы. Жрецов. – Это бессмысленно, Синепалый. Вы не исповедуете их веру. К чему это?
Тот стоял в стороне, держа наготове нож. Королева увидела в его глазах стыд.
– Синепалый, – повторила Сири, стараясь говорить ровно, а волосы сохранять черными. – Вам незачем так поступать.
Синепалый в конце концов посмотрел на нее:
– Неужели вы думаете, что после содеянного для меня что-нибудь значит еще одна смерть?
– А сами вы неужели считаете, что после содеянного еще одна смерть поможет вашему делу? – парировала она.
Он взглянул на алтарь:
– Да. Вы знаете, о чем шепчутся идрийцы, когда речь заходит о Дворе богов. Ваш народ ненавидит халландренских жрецов и не верит им, он множит слухи о жертвоприношениях на черных алтарях за дворцами. Это мы и покажем идрийским наемникам, когда вы умрете. Объясним, что мы опоздали с помощью и коварные жрецы уже закололи вас на нечестивом алтаре. Предъявим мертвых жрецов, которых мы перебили в попытке спасти вас. Идрийское гетто взбунтуется. Они и так на взводе – благодарим вас за это. Город погрузится в хаос, а когда халландренцы примутся резать идрийскую чернь, начнется бойня, какой не видывали со времен Панвойны. Те идрийцы, которые сумеют улизнуть на родину, расскажут о происходящем. Тогда все поймут, что принцесса королевской крови понадобилась Халландрену лишь для того, чтобы принести ее в жертву Богу-королю. Воображать, будто Халландрен и правда на это способен, – глупое преувеличение, но иногда наибольшим доверием пользуются самые дикие байки, и эту идрийцы проглотят. Вы сами знаете, что так и случится.
И да, она знала. Сири с детства наслушалась подобных историй. Халландрен был далек, необычен, страшен. Вконец потеряв голову, она попыталась высвободиться.
– Я искренне сожалею, – признался Синепалый.

* * *

«Я ничто, – сокрушался Жаворонок. – Почему не спас ее? Почему не защитил?»
Он снова ударился в слезы. Странно, но не один он. Сосед по камере. Бог-король. Сьюзброн мычал и бился о прутья клетки. Он, правда, не говорил ни слова и не поносил тюремщиков.
«Интересно почему», – подумал Жаворонок.
К Богу-королю подошли вооруженные панкальцы. Их лица были мрачны.
Жаворонок счел, что ему нет до этого дела.
«Вы бог», – упрек Лларимара продолжал звучать в голове. Первосвященник лежал в своей клетке слева от Жаворонка. Он закрыл глаза, чтобы не видеть творившихся ужасов.
«Вы бог. По крайней мере, для меня».
Жаворонок встряхнул головой.
«Нет. Я ничто! И никакой не бог. Даже не хороший человек».
«Вы… для меня…»
В него плеснула вода. Ошарашенный Жаворонок вздрогнул. В голове звучали далекие громовые раскаты. Остальные ничего не заметили.
Темнело.
«Что это?..»
Он плыл на корабле. Его швыряло и раскачивало в темных морских водах. Жаворонок стоял на палубе, стараясь держаться прямо на скользких досках. Отчасти он знал, что это лишь галлюцинация и он заключен в камеру, но все казалось реальным. Донельзя правдоподобным.
Вода кипела, черное небо разрывали молнии, и Жаворонок ударился лицом о стенку рубки. Мачтовый фонарь неуверенно замигал. Свет был слабым на фоне злых и неукротимых молний.
Жаворонок моргнул. Лицо прижалось к рисунку на дереве. То была красная пантера, блестевшая от дождя и фонарного света.
«Название корабля! – вспомнил он. – „Красная Пантера“!»
Он не был Жаворонком. То есть был, но гораздо ниже ростом и толще. Человеком, привыкшим к письменному труду. Он подолгу считал монеты и вел бухгалтерские книги.
Искал пропавшие деньги – вот чем он занимался. Люди наняли, чтобы он разобрался, соблюдены ли условия договора, или их обманули. Его задача – рыться в книгах, выискивать тайную или мутную арифметику. Он действительно был сыщиком, но не тем, каким себя представлял.
Волны стучались в борт. Лларимар, помолодевший на несколько лет, звал с носа на помощь. К нему спешили палубные матросы. Корабль не принадлежал ни Лларимару, ни даже Жаворонку. Они наняли его для обычной увеселительной прогулки. Ходить под парусом было хобби Лларимара.
Шторм разразился внезапно. Жаворонок выпрямился и едва устоял, когда пошел, держась за перила, вперед. Вода заливала палубу, и матросы боролись за выживание судна. Паруса сорвало, от них остались клочья. Дерево скрипело и трещало. Справа образовался черный водоворот.
Лларимар взывал к Жаворонку, прося закрепить найтовами баллеры. Жаворонок кивнул, схватил веревку и привязал ее к шлюпбалке. Накатила волна, он поскользнулся и чуть не свалился за борт.
Оледенев, он держал веревку и вперивал взгляд в обезумевшие ужасные глубины. Затем встряхнулся и привязал ее широким морским узлом. Дело было ему знакомо и привычно. Лларимар неоднократно вывозил его в море.
Лларимар в очередной раз завопил о помощи. И вдруг из кабины выскочила и побежала по палубе девушка. Она схватила веревки, намереваясь пособить.
«Татара!» – крикнула из рубки женщина. В голосе прозвучал ужас.
Жаворонок поднял глаза. Он узнал девушку. Он подался к ней, веревка повисла в руках. Он крикнул ей, чтобы вернулась вниз, но его зов перекрылся громовым раскатом.
Она обернулась к нему.
Следующая волна смыла ее в море.
Лларимар издал отчаянный возглас. Потрясенный Жаворонок смотрел. Черная бездна поглотила его племянницу. Сожрала ее.
Неописуемый, чудовищный хаос! Ночная буря. Он ощутил себя никчемным, и сердце зашлось от ужаса, когда девушку подхватило бурлящее течение. Золотые волосы мелькали в воде. Робкий цветной мазок, летящий с его стороны мимо борта. Скоро он сгинет.
Матросы бранились, Лларимар вопил. Женщина рыдала. Жаворонок же смотрел на кипящую воду, где пена чередовалась с чернотой. Кошмарным, жутким мраком.
Он так и держал веревку.
Не думая ни о чем, он перевалился через перила и бросился во тьму. Ледяные воды объяли его, но Жаворонок вынырнул и отчаянно забарахтался средь бури. Он едва умел плавать. Что-то пронеслось мимо.
Он уцепился за этот предмет. За ее ногу. Набросил на щиколотку петлю и, невзирая на волны, ухитрился туго затянуть узел. Едва он справился, его уволокло в воронку и отнесло в сторону. Вода засосала Жаворонка. Он простер руки вверх – туда, где молнии освещали поверхность. Свет удалялся, Жаворонок тонул.
Падал в черные глубины.
Призванный бездной.
Он моргнул, гроза и волны растаяли. Он сидел на каменном полу клетки. Его поглотила бездна, но что-то послало обратно. Он стал возвращенным.
Потому что видел войну и разруху.
Бог-король кричал от страха. Лжежрецы схватили Сьюзброна, и Жаворонок увидел его ротовую полость. «Без языка, – подумал он. – Разумеется. Чтобы не воспользовался своей биохромой. Вполне разумно».
Он посмотрел в сторону. Окровавленное тело Рдянки лежало, где его оставили. Жаворонок помнил эту картину из видения. Разбираясь в расплывчатом и зыбком утреннем воспоминании, он думал, что богиня наконец-то зарделась от стыда, но теперь понял правильно. Поглядел на Лларимара, который лежал с закрытыми глазами и как бы спал, – тоже образ из сна. Жаворонок осознал, что тот смежил веки в попытке скрыть слезы.
Жаворонок видел и Бога-короля в темнице. Но в первую очередь вспомнил, как стоял за слепящей волной разноцветного света, взирая на мир будто со стороны. И смотрел, как все, что он любил, гибло в пожаре войны. Такой еще не знал белый свет, и даже Панвойна не могла с ней сравниться.
Он вспомнил мир потусторонний. И мягкий, благостный голос, который предлагал ему вернуться.
«Клянусь цветами, я все-таки бог», – подумал Жаворонок и встал, когда жрецы повергли Бога-короля на колени.
Он шагнул к прутьям. Увидел искаженное от боли, залитое слезами лицо Бога-короля и чудом понял: тот и правда любил Сири. То же самое Жаворонок читал в глазах королевы. Она необъяснимо прикипела к своему угнетателю.
– Ты мой король, – прошептал Жаворонок. – И повелитель богов.
Панкальцы уложили Бога-короля ничком. Жрец взмахнул мечом. Одна рука Бога-короля осталась выпростанной в сторону Жаворонка.
«Я повидал бездну и вернулся».
И Жаворонок вцепился в эту руку. Фальшивый жрец встревоженно поднял глаза.
Жаворонок перехватил его взгляд и широко улыбнулся, взирая сверху на Бога-короля.
– Моя жизнь – к твоей, – произнес он. – Мой дох – стань твоим.

* * *

Дент ранил Вашера в ногу.
Он споткнулся и упал на колено. Дент нанес новый удар, и Вашер еле успел отбить меч.
Качая головой, Дент отступил:
– Ты жалок, Вашер. Стоишь на коленях и скоро умрешь, но продолжаешь считать себя лучше нас. Ты осуждаешь меня за то, что я стал наемником? А что еще мне было делать? Захватывать королевства? Править ими и развязывать войны, как поступал ты?
Вашер опустил голову. Дент зарычал и бросился вперед, размахивая мечом. Вашер попытался защититься, но был слишком слаб. Дент отшвырнул его оружие и пнул в живот так, что Вашер отлетел к стене.
Лишенный меча, он обмяк. Потянулся, чтобы взять нож с ремня убитого солдата, но Дент припечатал его руку сапогом.
– Думаешь, я вернусь обратным путем? – гневно осведомился он. – И стану прежним весельчаком, всеобщим любимцем?
– Ты был хорошим человеком, – прошептал Вашер.
– Тот человек видел и творил страшные дела, – возразил Дент. – Я пытался, Вашер. Пробовал вернуться. Но тьма… она – внутри. Мне никуда от нее не деться. И смех мой зловещ. Я не могу забыть.
– Я в силах тебя заставить, – сказал Вашер. – Мне известны команды.
Дент застыл.
– Даю слово. Я выну из тебя все, если хочешь.
Наемник долго стоял молча, не снимая ноги с руки Вашера и опустив меч. В конце концов он покачал головой:
– Нет. Я этого не заслуживаю. Никто из нас. Прощай, Вашер.
Он занес меч. И Вашер тронул Дента за ногу.
– Моя жизнь – к твоей, мой дох – стань твоим.
Дент замер, потом пошатнулся. Пятьдесят дохов вылетели из груди Вашера и вошли в тело Дента. Тот не желал их, но развернуть обратно не мог. Пятьдесят дохов. Немного.
Но достаточно. Их хватило, чтобы Дент содрогнулся от наслаждения. Хватило, чтобы он на секунду утратил контроль и упал на колени. И Вашер тотчас встал. Выхватив кинжал из ножен мертвого солдата, он полоснул Дента по горлу.
Наемник опрокинулся навзничь. Глаза его выпучились, из шеи хлестнула кровь. Он трясся, наслаждаясь новыми дохами, невзирая даже на то, что из него вытекала жизнь.
– Такого не ожидает никто, – шепнул Вашер, шагнув вперед. – Дох – это целое состояние. Вложить его в кого-то, а после убить – значит лишиться богатства, которого большинство и представить не в силах. Это всегда неожиданно.
Дент дрожал, истекая кровью, и вот он утратил контроль. Волосы вдруг стали черными как смоль, затем – светлыми, потом – гневно-красными.
Наконец они побелели от ужаса и такими остались. Дент перестал шевелиться, жизнь покидала его, старый и новый дохи улетучивались.
– Ты хотел знать, как я убил Арсталя, – проговорил Вашер и сплюнул кровь. – Что ж, теперь знаешь.

* * *

Синепалый взялся за нож. Он принял решение.
– Меньшее, что я могу сделать, – убить вас собственноручно и не позволить этого безжизненным. Обещаю, что все произойдет быстро. В дальнейшем мы преподнесем это как языческий обряд, но избавим вас от мучительной смерти. Привяжите ее к алтарю, – приказал он безжизненным.
Сири схватили за плечи, она принялась вырываться, но без толку. Безжизненные отличались неимоверной силой, а у нее были связаны руки.
– Синепалый! – выпалила она. – Я не умру привязанной к камню, как бестолковая девка из сказки! Хочешь моей смерти – соблюди приличия и дай мне умереть стоя.
Синепалый заколебался, но и правда поежился от ее властного тона. Он вскинул руку, останавливая безжизненных, которые тащили ее к алтарю.
– Хорошо, – сказал он. – Держите крепко.
– Поймите, что вы лишитесь редкой возможности, – предупредила Сири, когда Синепалый приблизился. – Жена Бога-короля – прекрасная заложница. Вы совершите глупость, убив меня, и…
На сей раз Синепалый не стал ее слушать и приставил нож к груди, наметив место. Сири оцепенела. Она умрет. Она в самом деле умрет.
И разразится война.
– Прошу вас, – прошептала она.
Он неуверенно взглянул на нее, затем посуровел и отвел кинжал.
Здание задрожало.
Синепалый встревоженно посмотрел на своих писцов. Те недоуменно покачали головами.
– Никак землетрясение? – предположил один.
Пол начал белеть. Цвет поплыл, как волна света, бегущая по земле, когда над горами восходит солнце. Стены, пол, потолок – все лишилось черной окраски. Жрецы испуганно попятились, а один вскочил на ковер, боясь прикоснуться к странным белым камням.
Синепалый в замешательстве перевел взгляд на Сири. Земля продолжала сотрясаться, но он все равно занес нож, держа его в перепачканных чернилами пальцах. И удивительное дело – в белках его глаз расцвела радуга.
Все помещение взорвалось красками; белые камни расцветали радугой, словно свет пропустили сквозь призму. Разлетелись двери. Вкатился разноцветный матерчатый ком, который, казалось, щетинился бессчетными щупальцами разъяренного левиафана. Они свивались, расправлялись, и Сири узнала в них гобелены, ковры и длинные шелковые ленты, недавно украшавшие дворец.
Пробужденная ткань расшвыряла безжизненных. Жрецы взмыли в воздух и завопили, а узкий отрез взбесившейся материи метнулся вперед и обвился вокруг руки Синепалого.
По ко́му бежала рябь, и Сири наконец различила внутри шагающий силуэт. Мужчину былинного сложения. Черноволосого, бледнолицего, молодого на вид и древнего годами. Синепалый попробовал вырваться и ударить Сири ножом, но Бог-король поднял руку.
– Ты у меня остановишься! – отчетливо прогремел Сьюзброн.
Синепалый обмер, потрясенно глядя на Бога-короля. Кинжал выпал из онемевших пальцев, а пробужденный ковер обхватил писца и оттащил от Сири.
Оглушенная, она стояла столбом. Одежда перенесла Сьюзброна по воздуху и поставила рядом. Два шелковых платка накрыли веревки, которыми связали руки Сири, и распустили их в мгновение ока.
Освобожденная, в слезах, она вцепилась в Сьюзброна. Он обнял ее и оторвал от пола.

58

Дверь распахнулась, чулан осветился фонарем. Вивенна, связанная и с кляпом во рту, увидела силуэт Вашера. Тот приволок с собой Ночного Хищника, упрятанного, как обычно, в серебряные ножны.
Предельно уставший, Вашер опустился на колени и выдернул кляп.
– Вовремя, – заметила она.
Он слабо улыбнулся:
– У меня не осталось дохов. Тебя было очень трудно найти.
– Куда же они делись? – спросила Вивенна, пока он развязывал ей руки.
– Большую часть пожрал Ночной Хищник.
«Я ему не верю, – радостно заявил меч. – Я и не помню, что случилось. Но зла мы перебили много!»
– Никак вы его обнажили? – ужаснулась Вивенна, когда Вашер распутал и ноги.
Он кивнул.
Вивенна растерла кисти.
– Дент?
– Мертв. Тонк Фах и эта женщина, Брюлики, растворились бесследно. Думаю, бежали с деньгами.
– Значит, все кончено.
Вашер снова кивнул, тяжело опустился рядом и приложился головой к стене.
– А мы пропали.
Она свела брови и поморщилась от боли в плече.
– О чем вы?
– Дента наняли придворные писцы из Пан-Каля, – ответил Вашер. – Они хотели столкнуть Халландрен с Идрисом, чтобы ослабить оба королевства и добиться независимости.
– И что? Дент же мертв.
– Как и писцы, знавшие кодовые слова для безжизненных. И они уже выдвинули войска. Час назад безжизненные покинули город и направились в Идрис.
Вивенна притихла.
– Все наши схватки и все, что касалось Дента, было второстепенным, – закончил Вашер и в отчаянии ударил затылком в стену. – Мы отвлеклись. Я не поспел к безжизненным вовремя. Война началась, и ее не остановить.

* * *

Сьюзброн вел Сири в глубины дворца. Она шла рядом, он бережно обнимал ее, и вокруг них кружилась сотня извивавшихся лент.
Даже пробудив столько вещей, Сьюзброн располагал достаточным количеством дохов, чтобы наполнить сиянием каждую встречную краску. Хотя крупные блоки здания остались черными, оно побелело как минимум наполовину.
Не посерело, как при обычном пробуждении, а выбелилось, словно кость. И теперь белизна отзывалась на фантастическую биохрому, раскалываясь на отдельные цвета. «Напоминает круг, – подумала Сири. – Цветное, потом белое и снова цветное».
Сьюзброн привел ее в камеру, и она увидела то, о чем он предупредил. Писцов, поверженных пробужденными коврами; прутья клетки, вырванные из гнезд; снесенные стены. Сьюзброн выстрелил лентой, и та обвила труп, чтобы Сири не видела рану. Но она не сильно присматривалась. Два трупа присыпало мусором. Первый – Рдянки, лежавшей ничком в крови. Второй – Жаворонка. Его тело обесцветилось, как у безжизненного.
Глаза были закрыты, и казалось, он мирно спит. Рядом с ним сидел человек – первосвященник Лларимар, державший голову бога на коленях.
Жрец поднял глаза. Он улыбнулся, хотя его взор туманился от слез.
– Ничего не понимаю, – сказала Сири.
– Жаворонок пожертвовал жизнью для моего исцеления, – пояснил Бог-король. – Он откуда-то знал, что я лишен языка.
– Возвращенные могут вылечить одного человека, – подал голос жрец, глядя на своего бога. – Их долг – решить кого и когда. Говорят, они для этого и возвращаются. Подарить жизнь тому, кто нуждается.
– Я не был с ним знаком, – признался Сьюзброн.
– Он был очень хорошим человеком, – сказала Сири.
– Это мне ясно. Я никогда с ним не разговаривал, но он неожиданно проявил благородство и умер, чтобы я жил.
Жрец улыбнулся, не сводя глаз с Жаворонка.
– Поразительно, – заметил он, – что Жаворонок дважды принял такую смерть.
«Он сказал, что мне не следует вечно на него полагаться, – вспомнила Сири. Она тоже слегка улыбнулась, одновременно скорбя. – И видимо, соврал. Это на него очень похоже».
– Идем, – позвал Сьюзброн. – Нужно собрать выживших жрецов. Мы обязаны остановить войска и не дать им истребить твоих соотечественников.

* * *

– Должен быть выход, Вашер, – заявила Вивенна, стоя рядом на коленях.
Он постарался обуздать ярость, гнев на себя самого. Он прибыл в город, чтобы предотвратить войну, и опять опоздал.
– Сорок тысяч безжизненных! – процедил Вашер и треснул кулаком по полу. – Мне столько не удержать даже с помощью Ночного Хищника и дохами всех горожан. Даже если мне чудом удастся преградить им путь, кому-то повезет нанести мне смертельный удар.
– Но выход все равно должен найтись, – не сдалась Вивенна.
«Должен найтись».
– Раньше я и сам так считал, – сказал Вашер, уронив в руки голову. – Хотел прекратить войну, но когда понял, что происходит, было уже поздно. Она продолжилась сама по себе.
– О чем вы?
– О Панвойне, – прошептал Вашер.
– Да кто вы такой?
Он не ответил и не открыл глаз.
«Его звали Талаксин», – встрял Ночной Хищник.
– Талаксин, – потрясенно повторила Вивенна. – Хищник, это же один из Пятерки ученых. Он… – Она осеклась, затем договорила: – Он жил триста лет тому назад.
– Биохрома может надолго продлевать жизнь, – вздохнул Вашер и разомкнул веки.
Вивенна не стала спорить.
«Его и по-другому называли», – наябедничал Ночной Хищник.
– Если вы и правда один из них, то знаете, как остановить безжизненных.
– Конечно, – криво усмехнулся Вашер. – При помощи таких же.
– Это как?
– Простейший способ. Или же можно догнать, потом хватать по одному, взламывать и менять кодовые слова. Но даже при восьмом повышении, когда взлом удается интуитивно, на переделку такой толпы уйдут недели.
Он покачал головой.
– Хорошо бы бросить на них армию, но они и есть наша армия. Халландренские войска слишком малочисленны, чтобы самостоятельно сражаться с безжизненными, и до Идриса доберутся очень не скоро. Безжизненные разгромят их за считаные дни. Они не спят, не едят и могут шагать без устали.
– Они израсходуют ихорный спирт, – возразила Вивенна.
– Это не еда, Вивенна. Он похож на кровь. Они нуждаются в пополнении, когда ихор портится или вытекает из-за ранений. Без этого, наверное, некоторые могут прийти в негодность.
Вивенна помолчала. Потом заявила:
– Ладно, тогда мы пробудим собственную армию и сразимся с ними.
Он слабо улыбнулся. Отчаянно кружилась голова. Да, он перевязал раны, во всяком случае самые опасные, но в обозримом будущем не боец. Вивенна с окровавленным плечом выглядела не намного лучше.
– Пробудить собственную армию? – повторил Вашер. – Во-первых, откуда взять дох? Твой я израсходовал полностью. Даже если мы найдем мою одежду, в которой кое-что есть, наберется всего пара сотен. Этого хватит на одного безжизненного. Мы в безнадежном меньшинстве.
– Есть Бог-король, – напомнила Вивенна.
– Его дохом не воспользоваться, – сказал Вашер. – Ему еще в детстве отрезали язык.
– И вы никак не сумеете извлечь?
Вашер пожал плечами:
– Девятое повышение позволяет командовать мысленно, но это требует многомесячной тренировки, даже если найдется учитель. Я думаю, его жрецы знают, как это сделать, коль скоро способны передавать богатство от одного короля другому, но сомневаюсь, что научили этому нынешнего. Их первоочередная задача – не дать ему воспользоваться дохом.
– Он все равно наилучший вариант, – уперлась Вивенна.
– Ой ли? А как ты применишь его мощь? Наштампуешь безжизненных? Ты не забыла, что нам придется найти сорок тысяч тел?
Она со вздохом прислонилась к стене.
«Вашер? – вмешался Ночной Хищник. – А в прошлый раз не ты ли оставил здесь армию?»
Он не ответил. Однако Вивенна открыла глаза. Похоже, Ночной Хищник решил посвящать ее во все свои помыслы.
– О чем это он? – спросила она.
– Чепуха, – ответил Вашер.
«Нет, не чепуха, – возразил Ночной Хищник. – Я помню. Ты говорил с тем жрецом, велел ему сохранить твой дох на случай нужды. И передал ему свою армию. Она замерла. Ты назвал это даром городу. Забыл? Это же было вчера».
– Вчера? – переспросила Вивенна.
«Когда кончилась Панвойна, – пояснил Ночной Хищник. – Когда это произошло?»
– Он не разбирается во времени, – сказал Вашер. – Не слушай его.
– Нет, – не согласилась Вивенна. – Он кое-что знает. – Она немного поразмыслила, и у нее округлились глаза. – Войско Калада, – догадалась она, указав на него. – Его призраки. Вам известно, где они!
Помявшись, он нехотя кивнул.
– И где же?
– Здесь, в городе.
– Мы должны их использовать!
Он всмотрелся в нее:
– Вивенна, ты просишь меня вооружить Халландрен. Ужасным оружием. Хуже того, что есть сейчас.
– А если войско безжизненных истребит мой народ? Усилит ли халландренцев то, о чем вы говорите?
– Да.
Вивенна замолчала.
– Все равно сделайте, – наконец сказала она.
Он покосился на нее.
– Пожалуйста.
Он снова закрыл глаза, вспоминания хаос, который посеял. Развязанные войны. И все из-за вещей, которые научился создавать.
– Они мне не враги, – добавила Вивенна. – Хотя я их ненавижу.
Какое-то время Вашер смотрел на нее, потом встал:
– Идем искать Бога-короля. Там будет видно, если он еще жив.

* * *

– Повелитель и госпожа! – склонился перед ними жрец. – До нас дошли слухи о заговоре с целью захватить дворец. Вот почему мы вас изолировали. Мы защищали вас!
Сири посмотрела сперва на него, потом на Сьюзброна. Бог-король задумчиво потер подбородок. Оба признали в этом человеке настоящего жреца, а не самозванца. Судить с уверенностью можно было только по горстке выживших.
Остальных они велели взять под арест, послали за городской стражей и распорядились начать во дворце уборку. Оба стояли на крыше, и волосы Сири, красные в знак негодования, развевал ветер.
– Взгляните, мой повелитель! – указал пальцем стражник.
Сьюзброн подошел к краю. Ожившее тряпье, составившее его свиту, большей частью не окружало его, но ждало команды, сваленное в кучу. Сири подошла и увидела вдали нечто размытое, похожее на дым.
– Войско безжизненных, – пояснил стражник. – Наша разведка подтвердила, что оно движется к Идрису. Чуть ли не все горожане видели, как они вышли за ворота.
– А что за дым? – спросила Сири.
– Пыль, которую они поднимают, госпожа, – ответил он. – Там много солдат.
Сьюзброн нахмурился:
– Я могу остановить их. – Его голос был мощнее, чем ожидала Сири. Глубже.
– Повелитель? – не понял стражник.
– С таким количеством дохов я могу атаковать их и связать этими тряпками.
– Повелитель, их сорок тысяч, – нерешительно возразил тот. – Они прорубятся и скопом на вас навалятся.
Вид у Сьюзброна был решительный.
– Я должен попытаться.
– Нет, – сказала Сири, кладя ему руку на грудь.
– Твой народ…
– Мы пошлем гонцов и выразим сожаление. Мои соотечественники скроются, устроят засаду. Мы можем выдвинуть на помощь войска.
– У нас их мало, – ответил Сьюзброн. – И они не поспеют вовремя. Ваши люди и правда могут скрыться?
«Нет, – подумала она с мукой. – Но ты этого не знаешь и так невинен, что поверишь в возможность бегства».
Ее народ как таковой мог и выжить, но многих убьют. Однако гибель Сьюзброна в схватке с тварями тоже не поможет делу. Он был неимоверно силен, но безжизненных столько, что ему не справиться.
Удивительно, но он правильно понял выражение ее лица.
– Ты не веришь, что они скроются, – сказал Сьюзброн. – Ты хочешь меня уберечь.
«Поразительно, как хорошо он уже понимает меня».
– Повелитель! – послышалось сзади.
Сьюзброн обернулся. Они взошли на самый верх, отчасти намереваясь взглянуть на безжизненных, но также потому, что и Сири, и Сьюзброн устали сидеть взаперти в тесных покоях. Их манил простор, где и подкрасться к ним будет труднее.
Из лестничного колодца выбрался стражник. Держа руку на эфесе меча, он подошел и поклонился.
– Мой повелитель, к вам пришли.
– Я не желаю никого видеть, – ответил Сьюзброн. – Кто такие?
«Диву даешься, как хорошо он говорит, – подумала Сири. – Всю жизнь был без языка. Что сделал Жаворонок? Или это дох? Он не просто исцелил тело, но и научил владеть отросшим языком».
– Повелитель, – сказал стражник, – у посетительницы королевские локоны!
– Что? – изумилась Сири.
Бог-король повернулся, и на крышу дворца ступила Вивенна. Это стало громом среди ясного неба. Или же Сири лишь почудилась сестра? Туника и брюки, на поясе – меч, на плече запеклась кровь. При виде Сири пришедшая улыбнулась, и ее волосы пожелтели от радости.
«У Вивенны изменяется цвет волос? – опешила Сири. – Это точно не она!»
Но нет, она. Женщина со смехом бросилась к ней. Стражники заступили дорогу, но Сири махнула им, чтобы пропустили. Подбежав, гостья заключила ее в объятия.
– Вивенна?
Женщина горестно улыбнулась:
– Да, большей частью.
Она посмотрела на Сьюзброна.
– Прости, – негромко сказала Вивенна. – Я пришла в город тебе на выручку.
– Очень мило с твоей стороны, – ответила Сири. – Но выручать меня не нужно.
Вивенна окончательно сбилась с толку.
– И кто же это, Сири? – осведомился Сьюзброн.
– Моя старшая сестра.
– А! – Он поклонился от всей души. – Сири много о вас рассказывала, принцесса Вивенна. Жаль, что мы не встретились при лучших обстоятельствах.
Вивенна смотрела на него потрясенно.
– Он не так плох, как говорят, – улыбнулась Сири. – Большую часть времени.
– Это сарказм, – заметил Сьюзброн. – Она его очень любит.
Вивенна отвернулась от Бога-короля:
– На нашу родину напали.
– Я знаю, – сказала Сири. – Мы принимаем меры. Я собираюсь отправить к отцу гонцов.
– У меня есть идея получше, но ты должна мне довериться.
– Конечно.
– Моему другу нужно переговорить с Богом-королем, – продолжила Вивенна. – Там, где не подслушает стража.
Сири заколебалась. «Не дури, – сказала она себе. – Это же Вивенна, ей я верю». Но она верила и Синепалому.
Вивенну удивило ее молчание.
– Я согласен, если это поможет Идрису, – сказал Сьюзброн. – Кто этот человек?

* * *

Вскоре Вивенна осталась наедине с Богом-королем Халландрена. Сири отошла в сторону и всматривалась в далекую пыль, поднятую безжизненными. Все ждали, когда Вашера обыщут на предмет оружия; он стоял с поднятыми руками на другом конце крыши, окруженный исполненными подозрения стражами. Ночного Хищника он прозорливо оставил внизу, а больше у него ничего не было. Даже доха.
– Ваша сестра – удивительная женщина, – заметил Бог-король.
Вивенна посмотрела на него. За этого мужчину она готовилась выйти замуж. Страшное существо, которому ей предстояло отдаться. Она и не думала, что дело кончится милой беседой.
И не ожидала, что он ей понравится.
Суждение было скороспелым. Она перестала себя корить за это, хотя научилась оставлять свое мнение открытым для пересмотра. Его любовь к Сири выдавала доброту. Как мог такой человек кончить тем, что стал Богом-королем ужасного Халландрена?
– Да, это так, – ответила Вивенна.
– Я люблю ее, – сказал Сьюзброн. – Вы должны это знать.
Медленно, не сводя с Сири глаз, Вивенна кивнула. «Она сильно изменилась. Откуда в ней эта царственность, выдержка и способность сохранять волосы черными?» И дорогое платье на сестре, уже ничуть не ребенке, сидело отлично. Оно ей шло. Удивительно.
На другом конце крыши стражники завели Вашера за ширму, чтобы переоделся. Очевидно, они хотели гарантировать отсутствие на нем пробужденной одежды. Вскоре он вышел в одной набедренной повязке. Грудь была изранена, и Вивенна сочла позорным такое унижение.
И он страдал, шагая по крыше в сопровождении стражи. Сири обернулась и впилась в него взором. Вивенна коротко переговорила с сестрой, но уже поняла, что Сири больше не гордилась своей незначительностью. Она действительно изменилась.
Вашер приблизился, и Сьюзброн отпустил стражников. Позади, внизу, на север к Идрису тянулись джунгли. Вашер глянул на Вивенну, и принцесса подумала, что он велит ей уйти. Но он в итоге лишь отвернулся, решив уступить.
– Кто ты? – спросил Сьюзброн.
– Тот, по чьей вине тебе отрезали язык.
Сьюзброн изогнул бровь.
Вашер закрыл глаза. Он не сказал ни слова, не воспользовался дохом и не подал команды, но вдруг начал светиться. Не как фонарь или солнце, а только аурой, которая придала яркость цветам. Вивенна вздрогнула, когда Вашер вырос. Он поднял веки и поправил набедренную повязку, чтобы сидела свободнее. Грудь окрепла, мускулы вздулись, а клочковатая борода исчезла. Лицо стало гладко выбритым.
Волосы сделались золотыми. Порезы сохранились, но казались неуместными. Он выглядел… божественным. Бог-король взирал с интересом. Перед ним стоял равный, такой же бог.
– Мне все равно, поверишь ты или нет, – изрек Вашер голосом более благозвучным, чем прежде. – Но ты должен знать, что давным-давно я кое-что здесь оставил. Огромную силу, которую пообещал когда-нибудь оживить. Я дал указания по уходу и запретил ею пользоваться. Жрецы, очевидно, приняли это близко к сердцу.
Ко всеобщему изумлению, Сьюзброн опустился на колено:
– Мой повелитель. Где же ты был?
– Расплачивался за содеянное, – ответил Вашер. – Или пытался это сделать. Не важно. Встань.
«Что происходит?» – растерялась Вивенна. Сири пребывала в таком же замешательстве, и сестры переглянулись.
– У тебя есть отряд безжизненных, которые сорвались с цепи, – сказал Вашер. – Ты потерял над ними власть.
– Прости, повелитель, – понурился Бог-король.
Вашер смерил его взглядом, затем посмотрел на Вивенну. Она кивнула:
– Я ему верю.
– Дело не в вере, – заметил Вашер, вновь повернувшись к Сьюзброну. – Я в любом случае намерен тебе кое-что передать.
– Что именно?
– Мою армию, – ответил Вашер.
– Но повелитель! – нахмурился Сьюзброн. – Наши безжизненные только что двинулись на Идрис!
– Нет. Не эту. Я отдаю тебе войско, которое оставил здесь триста лет тому назад. Его называют призраками Калада. С их помощью я вынудил Халландрен прекратить войну.
– Панвойну, повелитель? Но ты же добился этого переговорами.
Вашер фыркнул:
– Ты мало что знаешь о войне. Я прав?
Помедлив, Бог-король качнул головой:
– Мало.
– Ну так разберись, ибо я возлагаю на тебя командование моей армией. Используй ее для обороны, не для агрессии. И только в крайних случаях.
Бог-король ошеломленно кивнул.
Вашер вздохнул:
– Мой грех будет сокрыт.
– Что? – не понял Сьюзброн.
– Это кодовые слова. С их помощью ты сможешь приказывать статуям Д’Денира, которые я оставил в городе.
– Но повелитель! – воскликнул тот. – Камень нельзя пробудить!
– Камень и не пробуждался, – возразил Вашер. – В статуях покоятся людские кости. Это безжизненные.
Людские кости. Вивенну пробрал озноб. Вашер говорил ей, что кости, как правило, не годятся для пробуждения, потому что им трудно придать очертания человека. Но если заключить их в камень? Камень, который сохранит форму, защитит их и сделает неуязвимыми? Пробужденные предметы бывали намного сильнее человеческих мышц. Если из костей можно сделать безжизненного, который будет достаточно силен, чтобы двигаться в каменном теле… Мир еще не видел таких солдат.
«Цвета!» – подумала она.
– В городе около тысячи разных Д’Дениров, и большинство должно быть исправно, хотя и неподвижно, – сказал Вашер. – Я создал их долговечными.
– Но в них же нет ихорного спирта! – возразила Вивенна. – Нет даже сосудов!
Вашер посмотрел на нее. Да, это был он. Тот же взгляд, то же выражение лица. Он никому не уподобился и выглядел возвращенной версией себя самого. Что тут творилось?
– Мы не всегда располагали ихорным спиртом, – объяснил Вашер. – Он упрощает и удешевляет пробуждение, но есть и другие способы. А для многих он, по-моему, стал своеобразным костылем. – Он снова обратился к Богу-королю: – Поскорее заряди их новыми кодовыми словами и прикажи остановить войско. Думаю, ты оценишь… действенность моих призраков. Оружие бессильно против камня.
Сьюзброн согласно кивнул.
– Теперь это бремя лежит на тебе, – закончил Вашер, поворачиваясь. – Распорядись ими лучше, чем я.

Эпилог

На следующий день тысяча каменных солдат вырвалась из городских ворот и устремилась за ушедшими накануне безжизненными.
Вивенна находилась за городом. Прислонившись к стене, она провожала их взглядом и думала: «Сколько раз я стояла под взором этих Д’Дениров! И не догадывалась, что они живые и ждут команды». Все говорили, что Миродатель оставил их в качестве дара народу – символа, защищающего от войн. Ей это всегда казалось странным. Куча статуй солдат – дар, берегущий от ужасов войны?
И все же так оно и было. Дар положил конец Панвойне.
Она повернулась к Вашеру. Тот тоже прислонился к городской стене, держа в руке Ночного Хищника. Он вернулся в обличье смертного – к неухоженным волосам и всему остальному.
– С чего ты начал обучать меня пробуждению? – спросила Вивенна.
– С того, что мы многого не знаем. Что есть сотни, может быть, тысячи еще не открытых команд.
– Точно, – кивнула она, глядя на удалявшиеся пробужденные изваяния. – Думаю, ты был прав.
– Думаешь?
Она улыбнулась:
– Они правда остановят войско?
– Наверное, – пожал плечами Вашер. – Настигнут быстро – безжизненные движутся медленнее, чем те, у кого каменные ноги. Я уже наблюдал эти штуковины в бою. Их действительно нелегко одолеть.
– Значит, мое отечество в безопасности.
– Да, пока Бог-король не вздумает воспользоваться безжизненными статуями, чтобы его завоевать.
Вивенна фыркнула:
– Вашер, тебе когда-нибудь говорили, что ты брюзга?
«Наконец-то со мной согласились!» – обрадовался Ночной Хищник.
Вашер надулся.
– Я не брюзга, – возразил он. – Просто не умею подбирать выражения.
Она улыбнулась.
– Да и ладно, – сказал Вашер, берясь за котомку. – Еще увидимся.
С этими словами он зашагал прочь от города.
Вивенна пошла рядом.
– Что ты делаешь? – спросил он.
– Иду с тобой.
– Ты – принцесса, – напомнил он. – Оставайся с девчонкой, которая правит Халландреном, или возвращайся в Идрис и прославься как героиня-спасительница. В обоих случаях заживешь счастливо.
– Нет, – отказалась она. – Сомневаюсь. Даже если отец примет меня обратно, я вряд ли обрету счастье хоть в роскошном дворце, хоть в тихом городишке.
– Немного поживешь кочевой жизнью и передумаешь. Она нелегка.
– Знаю. Но… все, кем я была и чему училась, оказалось ложью, упакованной в ненависть. Я не хочу к этому возвращаться, того человека больше нет. Я не желаю им быть.
– Тогда кто ты?
– Не знаю, – сказала Вивенна и кивнула на горизонт. – Но где-нибудь там надеюсь найти ответ.
Они прошли еще немного.
– Родные будут переживать, – заметил наконец Вашер.
– Переживут, – ответила она.
В конце концов он пожал плечами:
– Ладно. Вообще-то, мне все равно.
Вивенна улыбнулась. «Это правда. Я не хочу возвращаться». Принцесса Вивенна умерла на улицах Т’Телира. Вивенна Пробуждающая не хотела ее оживлять.
– Так вот, – заговорила она, идя рядом с Вашером через джунгли. – Я не могу понять, кто ты из двоих. Калад, начавший войну, или Миродатель, ее прекративший?
Он ответил не сразу.
– Странные штуки вытворяет история с человеком, – произнес он в итоге. – Похоже, что люди не понимают, с чего я вдруг изменился. Почему перестал воевать и зачем вернул призраков, чтобы приобрести власть над собственным королевством. Вот они и решили, что речь идет о двух разных людях. В подобных случаях человек и сам путается, не зная, кто он такой.
Вивенна согласно хмыкнула:
– Но ты все равно возвращенный.
– Конечно, как же иначе.
– А где ты набрал дохов? – спросила она. – По одному в неделю, чтобы выжить?
– Я носил их с собой поверх того, что делает меня возвращенным. Во многих смыслах мы не совсем те, за кого нас принимают. Так не бывает, чтобы у возвращенного внезапно появлялись сотни и тысячи дохов.
– Но…
– Возвращенные достигают пятого повышения, – перебил ее Вашер. – Но делают это не числом, а качеством дохов. У возвращенных есть один мощный дох. Тот, что зараз приводит к пятому повышению. Ты можешь назвать его божественным, но их тела питаются дохами, как…
– Меч.
Вашер кивнул:
– Ночной Хищник нуждается в них, только когда обнажен. Возвращенные потребляют по одному доху в неделю. Если тот не поступает извне, то они, по сути, поедают самих себя – уничтожают свой единственный дох. Но если давать им дополнительный дох, который наслоится на основной, они будут расходовать по одному в неделю.
– Значит, халландренским богам можно скармливать не по одному, а больше, – смекнула Вивенна. – У них образуется запас, на котором они продержатся, если поставки прервутся.
– Правда, они будут меньше зависеть от своей религии, обойдутся и без нее, – кивнул Вашер.
– Это циничный подход.
Он пожал плечами.
– Значит, ты собираешься сжигать по доху в неделю, – подытожила Вивенна. – Истощать наш запас?
– Ну да. Я привык иметь тысячи дохов. И все проел.
– Тысячи? Но это заняло бы многие годы… – Она осеклась. Он прожил больше трех столетий. Если поглощать по пятьдесят дохов в год, то тысячи и накопятся. – Твое содержание обходится дорого, – заметила она. – Как тебе удается не выглядеть возвращенным? И почему ты не умираешь, когда отдаешь дох?
– Это мои секреты, – отрезал он, не глядя на нее. – Хотя ты должна была сообразить, что возвращенные умеют изменять форму.
Вивенна не поняла.
– В твоих жилах течет кровь возвращенных, – пояснил Вашер. – Королевская. Откуда, по-твоему, взялась способность менять цвет волос?
– Значит, можно и не только их?
– Не исключено. Нужно время на тренировку. Впрочем, прогуляйся как-нибудь по халландренскому Двору богов. Ты увидишь, что боги выглядят точно так, как считают нужным. Старики – старыми, герои – богатырями, а тот, кто думает, что божество обязано быть прекрасным, приобретает неестественно пышные формы. Все зависит от того, как они себя воспринимают.
«А ты себя видишь таким, как сейчас? – недоуменно подумала Вивенна. – Неотесанным и неухоженным оборванцем?»
Вслух она этого не сказала и продолжила путь, ощущая жизненным чувством джунгли. Вивенна и Вашер вернули его плащ, рубашку и брюки, отобранные Дентом. Там было достаточно дохов, чтобы разделить между собой и достичь второго повышения. Вышло меньше, чем привыкла Вивенна, но лучше, чем ничего.
– Куда мы все-таки идем?
– Слышала о Куте и Хуте? – спросил Вашер.
– Конечно. Твои главные противники в Панвойне.
– Кто-то пытается их возродить. Некий тиран. Очевидно, завербовал моего старого приятеля.
– Еще одного?
Он пожал плечами:
– Нас было пятеро. Я, Дент, Шашара, Арсталь и Эйсталь. Похоже, что Эйсталь в итоге вынырнул.
– Они с Арсталем родственники?
– Братья.
– Круто.
– Да знаю. Это он придумал, как получать ихорный спирт. До меня дошли слухи, что он усовершенствовал формулу.
– Еще лучше.
На этот раз молчание затянулось надолго.
«Мне скучно, – подал голос Ночной Хищник. – Требую внимания. Почему со мной никто не разговаривает?»
– Потому что достал, – огрызнулся Вашер.
Меч обиженно засопел.
– Как тебя зовут по-настоящему? – спросила наконец Вивенна.
– По-настоящему?
– Да. Тебя по-разному называют. Миродатель. Калад. Вашер. Талаксин. Последнее имя подлинное? Ты носил его, когда был ученым.
– Нет, – мотнул головой Вашер.
– Тогда какое?
– Не знаю. Я не помню, что было до возвращения.
– Вот как…
– Но когда вернулся, мне дали имя. Меня разыскала секта возвращенных, которая в конечном счете основала Радужные тона. Насытила дохами и нарекла. Мне это имя не сильно нравится. Не очень подходит.
– Какое же? Скажи, – попросила Вивенна.
Помявшись, он решился:
– Миротворец Дружный. Он же Убийца Войн.
Она вскинула бровь.
– Чего мне никак не понять, – сказал Вашер, – правда ли имя пророческое, или я только пытаюсь ему соответствовать.
– Важно ли это? – возразила она.
Какое-то время он шел молча.
– Нет, – признал Вашер в конце концов. – Вряд ли. Мне лишь хочется знать, есть ли в возвращениях что-то божественное, потустороннее, или это космическая случайность.
– Наверное, нам не дано это понять.
– Наверное, – кивнул Вашер.
Молчание.
– Тебе больше нравится Бородавочник Безобразный? – не выдержала Вивенна.
– Очень зрелая мысль, – отозвался он. – Ты правда думаешь, что принцессе к лицу подобные замечания?
Она широко улыбнулась:
– Мне все равно. И по-другому больше не будет.

Ars Arcanum (Тайное знание)

Таблица повышений

Примечание 1. Развитие сверх шестого повышения наблюдается крайне редко, и эффекты последующих знакомы немногим. Исследований проведено очень мало. Единственными известными людьми, достигающими восьмого и следующих повышений, являются Боги-короли Халландрена.
Примечание 2. Представляется, что возвращенные достигают пятого повышения за счет доха. Теория гласит, что с возвращением они получают не две тысячи дохов, а только один, могущественный, который возносит их на уровень пятого повышения.
Примечание 3. Цифры, приведенные в таблице, приблизительны, так как о высших уровнях известно очень немногое. И даже на низших для достижения того или иного повышения может требоваться чуть меньше или чуть больше дохов. Это зависит от их мощности и обстоятельств.
Примечание 4. Независимо от того, какого повышения достиг пробуждающий, каждый дополнительный дох дарует что-нибудь новое. Чем больше дохов, тем меньше болеет и медленнее стареет человек и тем проще ему различать цвета. Пробуждение дается ему естественнее и легче, а жизненное чувство усиливается.

Эффекты повышений

Различение ауры.  Первое повышение наделяет способностью инстинктивно видеть ауры чужих дохов. Это позволяет приблизительно определить, сколько у человека дохов и общее качество их в смысле здоровья. Без этого повышения оценивать ауру бывает намного труднее и приходится полагаться на степень изменения красок вокруг человека при вступлении в его ауру. Если человек не достиг даже первого повышения, он не в силах распознать пробуждающего, который обладает тридцатью с небольшим дохами.
Идеальный слух.  Второе повышение дарует идеальный слух.
Идеальное различение цветов.  Хотя цветовосприятие улучшается с каждым добавочным дохом, мгновенное и инстинктивное различение всех тонов и оттенков возможно только по достижении третьего повышения.
Идеальное жизненное чувство.  После четвертого повышения жизненное чувство пробуждающего достигает максимальной силы.
Остановка старения.  После пятого повышения достигает максимума сопротивляемость болезням и старению. Такие люди невосприимчивы к большинству ядов, включая алкоголь, а также к большинству физических недугов (головной боли, заболеваниям вообще и недостаточности функции тех или иных органов). Человек больше не стареет и становится функционально бессмертным.
Инстинктивное пробуждение.  По достижении шестого и следующих повышений появляется способность мгновенно, без тренировки, усваивать и применять основные пробуждающие команды. Облегчается также составление и открытие более сложных команд.
Различение дохов.  Те немногие, кто достигает седьмого повышения, способны различать ауры предметов и определять, сколько туда вложено дохов для пробуждения.
Взламывание команд.  Достигшие восьмого и следующих повышений способны блокировать команды, данные другим объектам, в том числе безжизненным. Это требует сосредоточения и обессиливает пробуждающего.
Расширенная способность к пробуждению . Считается, что девятое повышение позволяет пробуждать сталь и камень, хотя это требует многих дохов и особых команд. Эта способность не изучена и не подтверждена.
Бесконтактные команды . После девятого повышения человек приобретает способность пробуждать предметы, не дотрагиваясь до них и действуя только силой голоса.
Искажение цвета.  Пробуждающий, достигший десятого повышения, приобретает естественную способность искривлять свет вокруг белых предметов и расщеплять его на призматические цвета.
Идеальное активирование.  После десятого повышения пробуждающие могут извлекать больше цвета из предметов, которыми пользуются для подпитки своего мастерства. Предметы в итоге становятся белыми, а не серыми.
Прочее.  Гуляют слухи о других эффектах десятого повышения, которые непонятны и не разглашены теми, кто достиг этого уровня.

Благодарности

Работа над «Убийцей Войн» была не совсем обычной, подробнее об этом рассказано на моем веб-сайте. Достаточно сказать, что состав альфа-читателей был весьма пестрым, многих я знал только по никнеймам на моих форумах. Я хотел упомянуть здесь всех, но уверен, что кого-нибудь пропущу. Если вы из их числа, то можете запросто мне написать, и мы постараемся отметить вас в следующих изданиях.
В первую очередь я благодарен мой дорогой жене, Эмили Сандерсон. Мы поженились во время написания этой книги. Это мой первый роман, к которому она всерьез приложила руку, делясь советами и отзывами, и ее помощь была исключительно ценной. Также я, как всегда, благодарю моего литагента Джошуа Билмеса и редактора Моше Федера, проделавших колоссальную работу над рукописью. Они возвысили ее со второго-третьего повышения как минимум до восьмого.
Несколько сотрудников издательства «Тор» вышли за рамки своих должностных обязанностей. Первая – Дот Лин, мой рекламный агент, работа с ней – настоящее чудо. Спасибо, Дот! И, как обычно, достойны упоминания неутомимые старания Ларри Йодера, а также блестящая работа Ирэн Галло, гениального арт-директора. Обложкой занимался Дэн Дос Сантос, и я всячески рекомендую посетить его сайт и ознакомиться с другими работами, потому что считаю его одним из лучших в своей области. Благодарности заслуживает и Пол Стивенс, распространитель моих книг на родине.
Отдельной благодарности достойны Joevans3, Dreamking47, Луиза Симард, Джефф Крир, Меган Кауфман, thelsdj, Меган Хатчинс, Иззи Уайтинг, Greyhound, Demented Yam, D. Demille, Loryn, Kuntry Bumpken, BarbaraJ, Шир Хасирим, Digitalbias, Спинк Лонгфеллоу, amyface, Ричард «Капитан Горадель» Гордон, Swiggly, Dawn Cawley, Derio, David B, Ми’шель Траммел, Мэтью Р. Карлин, Олли Табугер, Джон Палмер, Хенрик Най и непредсказуемый Питер Альстром.